trounin.ru

И вновь Владислав Бахревский обратился к годам царствования Алексея Тишайшего. Если он будет продолжать и далее, сможет отразить его правление в мельчайших деталях. Пока же ему было интересно рассказать о псковском восстании. А что тогда происходило? Как эхо отразились на Русском царстве события Смутного времени. По результатам русско-шведской войны предстояло выплатить значительную сумму серебром, частично заменяемую на выплату хлебом. Особенно данная ситуация коснулась Пскова, жители которого посчитали за непозволительное лишение доступа к хлебным запасам, тогда как прежде жили в их избытке.

При фактическом богатстве исторического материала, Бахревский создал художественную интерпретацию тех событий. Усложняло понимание текста неясность целевой аудитории. Кому будет интересно знакомиться именно с такой подачей? Профессиональные историки посчитают за допущение чрезмерных вольностей, рядовой читатель — воспримет всё за излишне усложнённое, юношество и вовсе столкнётся с расхождением в требуемой для них определённой трактовке усреднённого варианта разбора сюжетного наполнения. Кого хотели увидеть в те годы на страницах подобного произведения? Волю народных масс. Но они ровно такие же, какими Бахревский отразил в предыдущих исторических произведениях. Скорее речь шла про авантюристов, предпочитавших существовать без навязываемых обществом рамок, вольных жить в угоду собственных представлений.

Годы царствования Алексея Тишайшего, сколько не говори, были временем бурных событий. Читателю сразу вспоминается соляной бунт и церковный раскол: как самые запомнившиеся эпизоды. Политика государя не считалась с мнением населения. Отчасти то оказывалось связанным с необходимостью восстановления страны. Что оставалось делать, если обязательства вынуждали принимать только такие решения? Касательно того же изъятия хлеба в угоду выплаты внешней задолженности. Поэтому Бахревскому оставалось создать полотно вероятностного восприятия происходившего. Само псковское восстание на страницах — фоновое событие, тогда как перед читателем действуют решительные люди. Например, тот самый Ордин-Нащокин, будущий глава посольского приказа. Или — Донат Емельянов, первостатейный искатель приключений, побывавший везде, испытавший многое, теперь испытывающий судьбу в околопсковских событиях, при этом не придерживаясь чьей-либо правды, скорее пребывающий в постоянном поиске более выгодного положения.

Одно удручало в «Сполошном колоколе» — за сложностью изложения не последовало читательского интереса. Роман увидел свет через публикацию в издательстве «Детская литература». Более о нём никто и никогда не вспоминал. Можно найти самое очевидное объяснение, Владислав Бахревский после написал более значимые произведения, оттянувшие внимание читателя. Такое мнение трудно оспорить. Пусть Бахревский научился писать ладно построенные истории, ещё не достиг желаемого для него уровня. А читатель, если когда-нибудь проникался интересом к творчеству писателя, становился перед выбором: читать или не читать другие произведения автора. Именно таким образом «Сполошный колокол» становится желаемым к прочтению. Не стоит забывать и про жителей самого Пскова, испытывающих интерес к прошлому родного им края. Только и они не сильно стремятся ознакомиться с точкой зрения Бахревского, принимая за надуманное многое из им описанного на страницах произведения.

Можно утверждать точно, именно начиная со «Сполошного колокола» сформировалось определённое представление о должном быть упомянутом в повествовании. То есть отныне Владислав Бахревский не концентрировался вокруг одной темы, широко охватывая всё возможное. Если у Русского царства имелись проблемы, они проистекали не от сложностей внутренней политики, крепко увязанные с происходившими в мире событиями. Поэтому читатель будет видеть в последующих произведениях отражение поступков деятелей из иных государств. И у Бахревского это будет всё лучше получаться. А «Сполошный колокол» необходимо прочитать несколько раз, иначе многоплановость произведения останется просмотренной вскользь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Казалось бы, теперь Гонкуровская премия становилась гарантом признания заслуг. Неважно, что могло быть написано в год награждения, важен прежде пройденный путь. Но в 1927 году случилось иначе. Премии удостоился никому неизвестный писатель. За его плечами был один изданный под псевдонимом поэтический сборник. И особых планов на литературу автор пока не строил. Но жизнь порою смотрит благосклонно. Как Морис Бедель смог обратить на себя внимание? Он написал историю о драматурге, отправившемся в Норвегию, по сути — нечто вроде любовных похождений француза в северных широтах. После пошёл в книжный магазин крупного издательства, кассирша послала к директору, которому Морис отдал рукопись. А далее — тишина. С ним никто не обсуждал вопрос публикации. Просто в один прекрасный день его поставили перед фактом — рукопись принята в работу. И уж совсем Бедель не мог ожидать вручения ему Гонкуровской премии. Так человек, ещё ничем себя не проявивший, стал одним из признанных писателей Франции.

Столь быстрый взлёт не был ему на руку. Получив внимание читателя, взобравшись по профессиональной лестнице до должности главы Общества литераторов, продолжая создавать художественные произведения, прежнего интереса к своим работам уже не находил. Тем Бедель лишь подтверждал пагубное влияние Гонкуровской премии, более нужной для подтверждения уже достигнутых позиций в качестве писателя, нежели в виде возможности широко о себе заявить. Отныне предстояло писать произведения, ничем не уступающие самому первому, с которым всегда будет производиться сравнение. По правде говоря, написать лучше можно было много раз. Но мало кто проявлял интерес к его дальнейшему творчеству.

У Франции всегда были крепкие связи со скандинавскими странами. Шведы и норвежцы могли писать на французском, тогда как сами французы скорее просто проявляли интерес. Это не избавляло от различных обоюдных надуманных мнений. Как о Франции можно сказать много глупостей, не имеющих отношения к действительности. Так и о Норвегии можно иметь представление, на деле оказывающееся ошибочным. С этим и предстоит разобраться главному герою повествования. Он отправился в путешествие по морю, беседует с дамой. Всё им услышанное про Париж — его забавляет. Мало иметь представление о французской столице, нужно там хотя бы один раз побывать. Впрочем, иногда достаточно послушать людей там бывавших, благодаря чему сложится не менее правдивое мнение. Но в большинстве представлений прочих людей формируется идеалистическая картинка, скорее связанная с приятными ожиданиями.

Что касается Норвегии: в плане природных особенностей — всё совпало. Открытые участки тела неизменно мёрзнут под воздействием холода. Но главному герою хотелось проверить совершенно другое. Его интересовали местные женщины. Следовало установить, насколько романтичные живут там особы. Неужели и правда: чем севернее, тем в них меньше романтики? То есть стоит перешагнуть за шестьдесят градусов северной широты, как по мере продвижения романтический пыл в женщинах начинает угасать. А если двигаться всё дальше, то там и вовсе не встретишь девичьих улыбок, натолкнувшись на непроницаемость лиц. Именно с этим и следовало разобраться. Почему такое обстоятельство больше всего беспокоило француза — понятно. Достаточно вспомнить Париж, где жили особые создания, беззаботные по натуре и лёгкие на представления о жизни, готовые полностью растворяться в любви. Или это такой же миф о Париже, как многое остальное?

Каким бы образом оно не казалось, рассуждения Беделя были интересны французскому читателю. Не всё ведь зачитываться похождениями французов где-нибудь на Северном полюсе, любопытно узнать и про похождения в Норвегии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Перси Джексон и Олимпийцы» | Книга №1

Европейские и американские читатели примерно с десятилетнего возраста узнают про такую страну как Древняя Греция, получают краткие сведения о её истории, вместе с тем приобщаясь к мифологическим мотивам. Рик Риордан решил: почему бы для них не написать книгу? Из-под его пера вышло в меру увлекательное произведение для детей младшего и среднего возраста, где персонажи античных сказаний дожили до наших дней. Поэтому нет необходимости разбираться в сюжетных поворотах. Надо лишь понять, книга написана на определённую аудиторию. Юному читателю достаточно увлекательного сюжета, тогда как логические увязки и здравое осмысливание их пока ещё не интересует. Однако, у представленного вниманию действия есть ряд особенностей, о которых нужно обязательно сказать.

Рик Риордан предположил, раз существует царство мёртвых, куда все попадают после смерти, значит — никто и никогда окончательно не умирает. То есть, если у главного героя убьют мать, она всего лишь переносится в пространстве. При определённых стараниях и милости богов, мать можно вернуть к жизни. Собственно, на том действие в книге и построено. Кто бы прежде не снискал себе смерть, может найти место на страницах произведения. Например, Минотавр вполне жив. И если его убить, это не помешает ему возродиться снова. Сложно представить, каким образом всё тогда функционирует. Деятельность едва ли не всех богов становится совершенно бессмысленной. Какая суть в труде мойр, если нить жизни обрывается сугубо на словах? А как уничтожить противника, становящегося твоим извечным врагом? Какое бы событие не случилось на страницах, уши можно искать хоть где. Допустим, Зевс существует с единственным осознанием — Кронос обязательно вернётся и всё-таки его пожрёт.

Но читатель, верующий в Бога, спросит: а как это должно соотноситься с библейскими мотивами? Или читатель из Скандинавии задастся вопросом об участии богов своего пантеона. Или же представитель любой другой культуры, чьи боги Риорданом проигнорированы. Только следует ли торопиться? Может быть всё это появится в следующих книгах. В любом случае, Рик Риордан рассказал частный случай, касающийся лишь проявленного интереса к Древней Греции. Использовать в сюжете можно хоть кого, несколько изменив сюжет. Даже следует подсказать, как всякий писатель волен сочинить нечто подобное, за тем исключением, что будут упомянуты боги из других культур. Думается, Рик Риордан не станет чинить препятствий.

Ещё одна особенность повествования — соотношение древнегреческих богов и западной цивилизации. То есть это не боги Древней Греции — они являются богами Запада. Когда центр цивилизации переместился в Рим, туда переселились и боги. Теперь же, если за центр западного мира считать США — соответственно боги сменили прописку на Северную Америку. Стало ли от того хуже хоть кому-нибудь? Вовсе нет. Рик Риордан может использовать в книжном сюжете обстоятельства под любым углом их рассмотрения. Американскому юному читателю так будет даже приятнее — боги-олимпийцы живут где-то рядом с ним.

А что же касательно сюжета? Главный герой — полубог, сын Посейдона, юн и силён, повторяет путь Геракла. Дабы доказать право на превосходство, поступает в лагерь себе подобных. Против него строят козни, он — игрушка в руках богов, вступает в жестокие схватки и выходит из них победителем. Чтобы никто не расслаблялся, Риордан постоянно сводит действие к возможности начала подобия Троянской войны. И если читатель действительно юного возраста — всему внимает с огромным интересом, а если читатель старше — постоянно причитает от неимоверно скучного повествования.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как сказать о Мережковском, осмыслив всё его творчество разом? Человек огромных убеждений. Начиная в качестве поэта, слагавший мрачные стихотворения, бравшийся за переводы древнегреческих трагиков, Эдгара По и Бодлера, он сам начал создавать большие поэмы, стараясь понять сложность бытия важных для его пониманию людей — Сиддхартхи Гаутамы, Франциска Ассизского, протопопа Аввакума. Создавал и драматические произведения. Но в качестве поэта ему не было суждено состояться. Поныне практически никто не вспомнит ни одной строчки из его стихотворений. Редкий читатель скажет в общих чертах, о каких сюжетах и на какие темы говорил поэт Мережковский.

Дмитрий принял решение писать на важные для общества темы. Проникнувшись интересом к востоку и к религии, он начал созидать собственное представление о действительности, в конечном итоге заявив, будто является тем, от кого должно всё зависеть. То есть Мережковский прямо говорил о необходимости человечества переосмыслить понимание сущего. Зачем ожидать второе пришествие Христа, знаменующее собой наступление Апокалипсиса? Человечество должно пойти по другому пути, для чего Дмитрий сформировал идею Третьего Завета, отведя своей фигуре ключевую роль. Думал ли в таком духе сам Мережковский, изначально взявшийся разобраться в бедах человечества?

Работая над циклом «Христос и Антихрист», Дмитрий определил: сперва боги перестали быть нужными людям, после люди осознали божественную сущность внутри себя, и тогда человек окончательно перестал верить в Бога. Понял Дмитрий и то, что Россия прежде прочих шла по пути отказа от божественного, вставшая на путь нигилистических убеждений. Потому пришлось говорить о скором наступлении конца. За такие убеждения Дмитрия назвали пророком русской революции, он открыто сказал: раз общество утратило веру, монарх — ставленник божий — не может более им управлять. Царь обязан сложить полномочия, а России следует взять иное название, никак не связанное с прежней тысячелетней историей.

Мережковский обвинил человечество в бездуховности. А более прочих в том повинна Церковь — самая бездуховная организация. Дмитрий считал: христианство не подразумевает церковных служителей, извративших понимание бренности существования, направив мысль паствы сугубо к вере в воскрешение после смерти. Утратив веру, человек становился порочным. Против этого и выступал Мережковский, считая за необходимое объединение всех религиозных течений в одно.

Когда прежний строй рухнул, Мережковский уехал из России. Его предсказания сбылись. Вера в Бога покинула людей, государство назвали иначе. Тогда Мережковский стал прорабатывать идею гибели современной цивилизации. Когда-то существовали Шумер, Вавилон и Египет, чьё разрушение случилось через торжество гуманизма. Верх всегда будут брать менее гуманные народы. Есть единственная Троица, поддержание которой помогает человечеству существовать: война, мир и Бог. Причём Бог всегда остаётся един, понимаемый каждым народом на собственный лад. Оттого Мережковский благоприятно относился к завоевателям, вплоть до Наполеона и Гитлера, склонный считать их за способных дать мир посредством объединения через войну.

В таких воззрениях Дмитрий подошёл к закономерному итогу. Он — человек, противопоставляющий себя Христу. Как такое вообще возможно, если Мережковский неизменно говорил за необходимость человека верить в божественное? Дмитрий всегда упрекал людей без веры, отказывая им в праве говорить о религии. Наблюдая за происходящими в мире переменами, он сам пришёл к неутешительному выводу скорого краха цивилизации. Тогда сделал последнее, взялся сперва за жизнеописание «Иисуса неизвестного», далее просматривая развитие христианства до современных дней, как именно воинствующие безбожники становились истово верующими, готовыми принять мученическую смерть, после вовсе выступая за искоренение влияния Церкви.

Путь мысли Дмитрия Мережковского был сложен и тернист. Данная книга — лишь попытка понять.

Каков всё-таки секрет написания историй от Стефани Майер? Для примера проще взять любое произведение из жанра ужасов. Вот есть кровожадный Дракула, выпивающий всю кровь из жертв; значит должны быть вампиры, излучающие сияние, сама доброта. А как быть в случае с инопланетными созданиями? У Уэллса — это жадные до человеческой плоти марсиане-поработители, у Хайнлайна — паразиты, овладевающие человеческой телесной оболочкой для возможности дальнейшего существования. Тогда должны быть и инопланетяне — подлинные душки, несущие всё те же свет и доброту. По данной литературной формуле можно использовать любое порождение, прежде вызывавшее животный ужас от неминуемой гибели. Но благодаря стараниям Стефани Майер мир наполняется множественным количеством приятных для человека моментов. Утрируя, можно сказать, комары — добрые по натуре создания, о ласке которых никто ещё не задумался.

Всё же, Майер писала о самовосприятии. Так в действительности и выходит. Прилетевшие для порабощения Земли инопланетяне, сами для себя являются носителями всего лучшего. Не может паразит думать, будто он совершает нечто ужасное, если это согласуется с его внутренними ценностями. Это как человечество, разводящее животных для пропитания. Вроде бы и с благими помыслами, а если посмотреть на дело с иной стороны — кровожадное создание. Другое дело, когда сам человек начинает смотреть на ситуацию со стороны разводимых им животных, забыв про логику — есть хищники, травоядные, и есть прочие живые и условно живые создания: всякий кого-то поедает. Тогда почему бы не принять точку зрения Майер? Даже паразит должен восприниматься за создание положительное.

Но! Стефани описывает не просто паразита. Её героиня — коллаборант. Она проникается любовью к землянам, начинает считать себя человеком, и жить отныне предпочитает только в обществе людей. Осталось описать её вхождение, через какие трудности предстоит пройти. Вокруг этого Майер создала события, погружая читателя в мир, уже почти полностью покорённый паразитами. Чтобы всё воспринималось проще, сами паразиты настолько вольются в человеческое общество, отчего они станут отказываться от какого-либо другого образа жизни. Почему? Просто автору именно так захотелось. Причём главной героине надо было дать несколько иное — признание людей, чьи тела не подверглись воздействию паразитов. И вот с этим у Майер вовсе не заладилось.

Идея читателю понятна. Касательно наполнения — каша из сумбура, разбавляемая фантазиями автора о других формах инопланетной жизни. Благо, главная героиня успела побывать в телах всех созданий, способных называться разумными. Теперь её подселили в тело рано почившей семнадцатилетней девушки, отличавшейся красивым лицом, гибким телом и бойким нравом. То есть перед читателем должна быть главная героиня с опытом многих жизней, прожившая многое количество лет, на деле же — обыкновенный подросток, склонный к романтизации всего с нею происходящего. Стоит на горизонте появиться в меру симпатичному пареньку — он станет предметом её обожания и всех последующих к нему стремлений. На страницах произведения словно нет паразитирующего организма. Вполне можно подумать — книга построена вокруг фантазий девушки, вообразившей себя представителем неземной цивилизации.

Так как всё-таки быть? Стоит ли поверить Стефани Майер? Или нужно подождать, пока её перо не коснётся американской истории? Получится следующий сюжет: европейцы, приплывшие в Америку, решают проникнуться бытом коренного населения, добровольно отказавшись от всех благ прежнего образа жизни, перенимая традиционный уклад индейцев. А индейцы, приготовившиеся к войне за выживание, не спешат принимать их в своё общество. Далее — по накатанной. Молодая девушка из Европы испытывает любовное чувство к парню-индейцу, чуть её старше… или не совсем чуть.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит ли пытаться вникать в произведение от Кери Хьюм? Что это за люди-скелеты, о которых она взялась повествовать? Всё происходит от особенностей культуры маори, разделённых на племена, где само слово «племя» дословно переводится как «кости». Насколько это важно для понимания содержания? Вовсе не имеет значения. Читатель скорее должен понять: ему предстоит знакомиться с бытом, имеющим отличия от его миропонимания. Вследствие чего возникает необходимость внимательнее относиться к содержанию. Очень многое из описанного на страницах станет сложным для восприятия. Можно даже сказать, такая книга могла появиться разве только в Новой Зеландии, где проявляемая друг к другу жестокость стала залогом выживания. И дело не в традициях по поеданию умерших предков или охоте за представителями других племён, а в сложностях взаимоотношений, когда избиение даже самых близких людей не считается предосудительным.

Вникнуть в содержание действительно тяжело. А будь Кери Хьюм настойчивей, вовсе бы не получилось, особенно человеку, далёкому от повседневного общения на английском языке. Произведение было частью отшлифовано, избавленное от новозеландских форм английского языка. Но так оно воспринимается при поверхностном ознакомлении, само смысловое наполнение текста не менее сложное, всё так же закрытое от читателя. Какое бы действующее лицо не появлялось на страницах, оно полно скрытых от внимания деталей. И не до конца ясно, насколько автор стремился всё изображать верно.

Если мотивы основного действующего лица, творческой натуры, читателю более всего понятны. То остальных — нет. Другой персонаж — мальчик семи лет, чьё прошлое неизвестно, к тому же он лишён возможности говорить из-за прежде им пережитых испытаний. Третье лицо — неблагополучное и асоциальное. Вокруг каждого из них Кери Хьюм строила повествование, пытаясь найти в данном треугольнике общее. И все они тем или иным образом относятся к маори и пакеха (новозеландским европейцам). А читатель, внимая развитию повествования, приходит во всё большее недоумение, видя прогрессирование жестокости.

Кери Хьюм словно постепенно подготавливала читателя к обрядам и традициям маори. Сперва следовало проникнуться сочувствием к мальчику. Взявшийся из ниоткуда, он воплощает собой нечто странное: стоически терпит боль, но исходящий на крик, стоит его побудить к произношению слов. Он не станет избавляться от занозы, будто её не воспринимая. И к прочему относится с такой же лёгкостью. Какая именно драма случилась в его жизни, если теперь столь просто переносит страдания? Не потому ли Кери Хьюм описывает сцены избиения мальчика приёмным отцом, как некоторое напоминание, насколько может быть сложным понимание маори к традиционным для них методам по воспитанию детей.

И когда читатель начинает знакомиться с давними обычаями маори, прежде описанные жестокости уже не воспринимаются в столь же негативном восприятии. Пусть ничего необычного Кери Хьюм не описывает. Свойственное полинезийцам стремление к каннибализму — хорошо известно. Кто писал о народах Океании, никогда не обходил это стороной. Только на одних островах к поеданию человеческой плоти относились умеренно, на других — с крайней степенью агрессии. И связано то было чаще с отсутствием возможности иным образом питаться мясом. В Новой Зеландии подлинно нового явления не сформировалось — всё это полинезийцы принесли и на её земли.

Разве не станет интересным ознакомиться с ещё одним вариантом развития человеческого общества? Не всё внимать будням на землях Индии или Африки, порою нужно вспомнить про места, чаще всего забываемые. Может поэтому в 1985 году роман «Люди-скелеты» был удостоен Букеровской премии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Из какого сора вырастают люди? Из того, какой им встречается на пути. И надо этим вовремя пользоваться, чтобы получить здоровое умственно и физически поколение. Никогда не поздно это сделать. Что в этом поможет? Книги о человеческих поступках. А ещё лучше — о жестоких поступках. Но рассказывать нужно так, чтобы ребёнок не смог их правильно интерпретировать. Таким образом думал и Шел Сильверстайн, создав короткую историю с картинками, ориентированную на детскую аудиторию. Книга имела огромный успех, став важным элементом для формирования самосознания у американцев, родившихся в шестидесятые и последующие годы. С той поры «Щедрое дерево» является обязательной для прочтения книгой. Только проблема заключалась в другом — в самой интерпретации. Если задуматься, Сильверстайн отразил тот образ мысли американцев, который сформировался у них в первой половине XX века.

История проста. С самого малого возраста к дереву приходил человек. Дерево было объектом его игр, досуга, любви, заработка. Оно давало ему плоды и обеспечило кров. Человек не ограничивался в желаниях, требуя для себя всё больше. В конечном итоге от дерева практически ничего не останется. Да и то Шел лукавил, показав окончание истории в виде приятной картинки, когда дерево и человек пришли к взаимному согласию: дерево наконец-то обрело внимание человека. Такой вариант сделал допустимыми любые рассуждения для трактовки.

Кто чего только не увидел на страницах. А каждый судит в меру собственного желания. Верующий человек увидел жертвенность дерева, сравнивая с поступками Иисуса Христа. Склонный к рациональности — пренебрежение к ресурсам планеты, черпаемым до полного истощения. Феминистки — образ угнетаемой мужчинами женщины. Говорили и про приносимую родителями жертву, готовыми отдать детям последнее. То есть история от Сильверстайна понималась в положительном и в отрицательном ключе.

Но каким образом это откладывалось и продолжает откладываться на подсознании юных американцев? Знакомясь с историей, они усваивают её, слушая объяснения родителей. Принимают его, и соглашаются. На деле всё происходит иначе. У «Щедрого дерева» есть скрытое от внимания дно. Вернее, сама по себе история от Сильверстайна ни в чём детей не убеждает. Жизнь для американского ребёнка складывается таким образом, что в подсознании формируется идея, сходная с английским джингоизмом: американцам все всё должны, Америка будет играть с миром, пользоваться им, в идеальном представлении полностью подминая под свои интересы. Однако, «Щедрое дерево» читают и в других англоязычных странах. Только там такого воздействия на детей не происходит. Причина аналогичная — формирование подсознания согласно иным предпосылкам.

Не слишком ли много слов для такой короткой истории? Сильверстайн написал по 7-10 слов на каждые несколько страниц, сопроводив простейшими рисунками. Вполне возможно, всё им было придумано в течение одного часа, в том числе реализовано столь же быстро. Свои ли он взял воспоминания, услышал где-то, либо исходил из разговоров с детьми, им был использован самый простой способ для изложения — в виде детской книги. Герой повествования — мальчик. Дерево — сказочный персонаж, загадочным образом умеющее выражать мысли в устной форме. Мальчик по мере взросления требовал всё больше от дерева, не успокоившись, пока его полностью не срубил. Что до дерева — оно любило этого мальчика, позволяя ему всё, каким бы образом он не поступал. Сильверстайн обошёлся без морализаторства, изложив фактические события. Тем самым он избавил себя от необходимости присутствия авторского мнения. Зато теперь каждый на собственный лад стремится понять рассказанное.

Может в том и есть урок от Сильверстайна? Мы постоянно пытаемся всё осмыслить, решая за других, насколько они правы в совершаемых ими поступках.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же поэт? Ты — поэт? Иль не поэт? Или иное должно быть о тебе мнение? Или поэт — не тот бывает поэт, чьё прекрасно творение? Берётся читатель… А видит он что? Подобие поэзии… И всё! Сколько лавров сыскано, как мила советская была власть, но ведь ясно — по важной теме написано, про кулацкую пасть. Про жадных людей написано, коммунистов презиравших. И про детей, за советскую власть от руки отцовой павших. Есть яркий пример — Павлик Морозов, сильный волей юнец. Всякий знает, что сделал отец. Горька участь молодого героя, о которой и взялся Щипачёв рассказать. Но поверь, читатель, о подвиге проще в прозе было узнать.

Что же сделал Морозов? Отца он предал. Вернее, отец людей предавал. Воспротивился Павлик, не по-советски вёл себя родитель, народного достояния явный губитель. Да противился ли? Может по неразумию так говорил. Только итог повествования ясен — Павлик долго не жил. Прочитает читатель, не поймёт изложенный слог. Перечитает, понять уже что-то лучше он смог. Разве только убийство краше описано, остальное — нет. Сказывать там не было о чём — гласит словно ответ. Не так велика поэма, чтения на пятнадцать минут. Причём же тогда Сталинская премия тут? А пусть читатель первоначальную версию найдёт. Надо полагать — иная поэма его немного там ждёт. Славил там автор Сталина, и славил не раз. Там воля Сталина — народу наказ. Боролся за счастье советский народ, светлое будущее каждого ждёт. О том, надо полагать, Щипачёв писал. Теперь же — за иное будто бы примечаем он стал.

Как же так? Почему? Вернувшись к сюжету, вопросит читатель. Отчего отец Павлика страны был предатель? Так сложилось, жизнь никогда не бывала проста. А почему в нём не замечаешь отца? Видимо, дорос сын до срока, когда важнее наука с урока. Стал сын чужим, из семьи будто другой. И потому отцу смел говорить: стой! Что же отец? Принял сына за гадину. Стал грозиться — накинут галстук пионерский на перекладину, повесят сына. Сам повесить станется рад, раз сын родимый — ирод и гад. Так грозился отец, и Щипачёв в кратких строках о том сообщал. Павлик же — угроз подобных не воспринимал.

Юн был герой, если поступал по-геройски. Согласно поэмы поймёшь разве лишь спор. С другими он мог общаться по-свойски. И вот исполнен приговор! Не ожидал читатель. Как же так? Жил юнец, спорил с отцом. Ходил в лес по разной нужде. Пусть ходить мог он даже с ружьём. И вот убит! Предательски убит. Дело громкое. Павлик не забыт. Не стал Щипачёв тему далее развивать, не хотел Степан от и до излагать. Умер, убитый происками отца. И довольно о том! Смертью героя старый уклад отправлялся на слом.

Что же читатель? Думал ли что? Поэма! Поднималась ушедшая будто проблема. Смысл и суть? Для чего вспоминать? Может всё вернулось опять? Колхозы в совхозы, кулаков развелось! Война закончена. Что опять началось? Как не вспомнить события давних лет? Был пионер-герой, каких может и нет. Не сильно Щипачёв утомился, поэму сложив. Разве после кто с тем не сжился, Сталина искоренив. Осиротела поэма. Ну да и что с того? Верно замечает читатель: а ничего! Да забыта поэма, помнят как Павлик некогда поступил. Прочее же — стало неважным. Ясно разве только — слишком мало Павлик пожил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждый человек знает, Великая Отечественная война пришла в Советский Союз через территорию Белорусской Республики. И потому должно быть понятно, основная тяжесть с первых дней коснулась её жителей. Немец прошёл быстро, но потребовалось ещё больше усилий по удержанию местного населения в повиновении. Особо расцвело партизанское движение, изначально действовавшее самостоятельно. Поныне известны случаи громких диверсий, умело проводимых против инфраструктуры, подконтрольной немцам. Но Иван Шамякин взялся писать немного о другом. Он посмотрел на белорусов, как на вынужденных претерпевать лишения, всё более ожесточаясь против врага. Посмотрел и на немцев, увидев в них не жестоких зверей, пришедших стирать людей в пыль, а более ожесточившихся под гнётом оказываемого им сопротивления. Всё это Шамякин описывал, опираясь на слова других, поскольку сам с 1940 года проходил службу в Мурманске.

Перед читателем обычная белорусская деревня. Изредка туда наведываются немцы, всегда с целью обнаружить партизан или им помогающих. В случае обнаружения следовала немедленная расправа. То есть Шамякин представлял ситуацию так, что согласись белорусы терпеть присутствие немцев на своей земле, никто бы не стал сжигать их дома и казнить людей. Наоборот, оставленным для охранения немцам хотелось служить в спокойствии и тишине. Они желали провести дни без участия в боевых действиях. Сам же Шамякин говорит, сколь на деле всё оказывалось иначе. Находясь на белорусских землях, немцы считали, будто на фронте гораздо легче, поскольку тут можно быть убитым в любой момент, да и фактически оказывалось, удержать контроль сложнее, нежели продвигаться на позициях вглубь Советского Союза.

Читатель может не согласиться с подобным мнением. Тогда нужно посмотреть на описываемых немцев в начале произведения. Они улыбаются белорусам, не таят на них зла. Если кто говорил о насилии над женщинами, немецкое начальство тех сурово наказывало. То есть немцы понимали, насколько опасно жестоко обращаться с местными. В последующем Шамякин предложил поступки немцев считать за проявление страха. Они доводили себя до безумия, особенно в случае случайного спасения от снайперской пули. Однажды попав в подобную ситуацию, человеческое в них исчезало, и более к белорусам пощады они не испытывали. Отныне уничтожали всякого, самую малость причастного к партизанам: прилюдно казнили всех родственников. Вследствие этого обоюдная ненависть многократно усиливалась.

Учитывая такие сложности в понимании неприязни между немцами и белорусами, Шамякин добавил в повествование предателей. Без их присутствия произведение осталось бы неполным. Предатели белорусского народа действовали умело. Многие планы не находили развития, вовремя пресекаемые. Особого внимания должен быть удостоен случай, как белорусские партизаны задумали проникнуть в ставку немецкого командования под видом своих, приведя в действие взрывное устройство. Шамякин этот момент рассмотрел со всех сторон. Читателю оставалось пожалеть диверсанта, обречённого принести себя в жертву, приведя приговор немцам в исполнение. И отчасти сочувствовал врагу, вынужденному погибнуть из-за сложившихся против него обстоятельств. Но предателю читатель точно не проявил сочувствия. Касательно данных представителей белорусского народа Шамякин не сделал ничего, чтобы хотя бы как-то понять и принять их мотивацию.

Кто бы не говорил, будто «Глубокое течение» — типичная книга о Великой Отечественной войне и о белорусских партизанах, с таким мнением соглашаться не следует. Позже будут писать о происходивших тогда событиях, используя полагающийся пафос, клишировано. А у Ивана Шамякина показаны прежде всего люди — одни, шедшие порабощать по воле, навязанной им сверху, и другие, добровольно посчитавшие за необходимое отстаивать неприкосновенность родной для них земли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее