Рубрика: Беллетристика

Со стороны кажется, говорить о религии во Франции — крайне болезненная тема. Вспоминай хоть авиньонское пленение пап или события Варфоломеевской ночи. Даже поныне, когда религиозные предпочтения французов испытывают особый накал страстей. Но и в середине двадцатого столетия — неоднозначно понимаемая в обществе проблема религиозного предпочтения. Только о том говорить всё-таки требуется, и потому Беатрис Бек повела речь о происходившем в годы Второй Мировой войны, касательно особого положения евреев в обществе, к которым с нетерпением относились представители Третьего рейха. Становилось очевидно, будучи евреем — тебя ждёт дорога в концлагерь. Одним из способов спасения, как и в прежние времена, становился отказ от веры предков с переходом в стан католичества.

Затруднения евреев были близки Беатрис. Её первым мужем стал человек еврейского происхождения. Он же — принявший мученическую смерть в концлагере. Уже в силу этого, памятуя о тех днях, Беатрис посчитала за необходимое показать своё представление о тогда происходившем. Ведь Беатрис своими глазами видела, каким образом евреи старались уберечься от опасности. Например, им казалось за самое простое поменять имя. Если человека зовут на французский манер, в нём уже мало кто заподозрит еврея. А ещё лучше, приняв новое имя, получить свидетельство о крещении, желательно без указания даты. Возникнут ли проблемы с этим? Думается, мало в какой католической церкви евреям отказывали. А вот с проставлением даты могли не согласиться. Значит, следовало отправляться в глубинку, где священники не столь бюрократизированы.

В глубинке есть другие затруднения. Священники там глубоко верующие люди, готовые жаркими речами убедить в правоте именно своих религиозных предпочтений. Как раз с таким священником предстоит иметь дело главной героине повествования. Будучи скорее атеистически настроенной, верующей в победу коммунистической идеологии, она проникается словами священника Леона Морена. И тут читателю нужно остановиться, задумавшись, вспомнив тридцать седьмой год.

В тридцать седьмом году происходит разочарование в коммунистической идеологии, когда стало окончательно ясно — даже среди коммунистов нет единого мнения на представления о коммунизме. Каждый выдвигал собственные предположения, вследствие чего одни коммунисты начали уничтожать других. Поэтому читателю может быть непонятно, какого рода коммуниста могла представлять главная героиня. А вот разочароваться в коммунизме она могла ещё до войны. Так как главная героиня скорее склонна принимать чужие слова на веру, когда они подкреплены твёрдо занимаемой позицией у собеседника. Не Леон Морен, так кто угодно другой мог склонить её на сторону своих предпочтений. Только это более размышления, не касающиеся непосредственно самого содержания.

Леон Морен последователен в деле католичества. Во-первых, с Богом нужно разговаривать на одном языке — на латыни. Никакой другой язык не должен использоваться на службах. Это самое непонятное для прихожан, значительная часть которых не знает латынь. Но Леон Морен убедителен в вере, словно Богу угодно слышать именно латынь, никак не французскую речь. Во-вторых, католичество — это вера от Христа, а Христу следовал Пётр, считаемый за первого папу римского. Почему именно так? Леон Морен твёрдо уверен, распространяя уверенность на прихожан. Разве нужны какие-либо другие объяснения? О них можно умолчать, понимая бессмысленность при разговоре с человеком, чья вера непоколебима в считаемое им за истину.

Беатрис Бек внесла своё слово в правду католических представлений о мироустройстве. Её труд о том был удостоен Гонкуровской премии. А читатель остался всё с тем же ощущением крайне болезненной темы, вновь ставшей важной именно в годы Второй Мировой войны.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писали советские писатели, лауреаты Сталинской премии, придерживавшиеся социалистического реализма, о том же начали писать китайские писатели, придерживаясь духа точно такого же социалистического реализма. Отличие в единственном — в традиционных для китайской литературы отсылках к эпизодам их древней истории, по которым можно найти доказательство какого угодно мнения, потому как чего только в Китае за минувшие тысячелетия не происходило. Но, в сущности, взятое за пример произведение «Солнце над рекой Сангань» за авторством Дин Лин, по мнению ряда исследователей принято считать за первое, вслед за которым потянулись прочие китайские писатели. И это продолжалось до той поры, пока политика товарища Мао не претерпела поворот курса на омоложение партийных элит, вследствие чего сама Дин Лин подвергнется репрессиям. Впрочем, советские граждане всему этому были свидетелями, как курсу политики Сталина, так и развенчанию культа личности, поставившего прежние достижения под сомнение. Всё это коснётся и происходившего в Китае. Да и произведение Дин Лин окажется данью истории, описывавшем некогда светлые ожидания от будущего, должные пониматься скорее за эпизод проникновения доверием к возможному слому власти помещика над крестьянином. Пускай то само по себе может восприниматься за спорное.

Дин Лин показывает одну из бедствующих китайских деревень. Счастья над нею никогда не распускалось. Разве только солнце. Теперь же в деревне появился первый коммунист. После была организована коммунистическая ячейка. Крестьяне смотрели на происходящее, понимая единственное — императора над ними уже нет. Будет ли новый — непонятно. Кого считать за ставленника неба? В той же мере не имелось понимания. Зато коммунисты сказали — каждому бедняку отныне особый почёт. Если куда и направить развитие деревни, то согласно заветам товарища Мао. В представлениях крестьян рисовалась идиллия. Прочих точек зрения на деревне более не существовало.

Читателю рассказывается одно из старых преданий. Лет за шестьсот до того в Китае к власти уже приходил бедняк. Он стал сыном неба, императором. Зная о нуждах бедных людей, такой правитель должен был изменить жизнь к лучшему. Что произошло в действительности? Прежний бедняк, император уподобился находившимся у власти до него. Значит, Китаю не нужен человек, способный вновь стать императором. А кто тогда? Следует слушать наставления товарища Мао. Вскоре разгорится борьба с кулацкими элементами. Будут браться хозяйства зажиточных крестьян, после их разделят между бедняками. Казалось бы, последует разорение новых хозяев, не имевших представления о грамотном ведении хозяйства. Дин Лин о том не стремилась сообщать. Важнее показать необходимость борьбы с зажиточными элементами. Тут иное понимание — отнять имущество у каждого кулака, передавая его беднякам.

Оставалось подвести читателя к мысли об ещё одной опасности — о японской военщине. Как не облагораживай деревню, может явиться японец, разрушив благие начинания китайских коммунистов. Но и это можно нивелировать до незначительного эпизода китайской истории.

Так о чём Дин Лин взялась рассказывать? Нужно говорить о программном произведении. Читателю предлагалось ознакомиться с методами коммунистов, благодаря которым каждая китайская деревня получит возможность предпринимать нужные для её развития действия, тем приближая Китай к обретению того самого счастья, которое над ним никогда не распускалось, если рассуждать с позиции бедняков. А зная о происходившем в Китае после, путь тот становился ещё более тернистым, ведущим к голоду и нужде в течение ряда десятилетий.

И всё же, как не рассуждай, даже через тысячу лет будут говорить о китайских деятелях, чьи дела пришлись на период становления коммунистической партии, извлекая необходимые для того времени сентенции. Именно потому китайский соцреализм не окажется забыт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Редкий выживший рассказывает правду, каким подлинным образом ему удалось справиться с обстоятельствами. Особенно многое скрывается, если выживать приходилось среди людей. И особенно — при неимении прочих источников питания. Например, чаще всего так происходит в затерянных уголках планеты, вроде труднодоступных гор. Но подобное ещё чаще случается в случае необходимости выживать на судне, контроль над которым отсутствует. Вот и Янн Мартел предпочёл вообразить, каким образом может выжить человек, потерпевший кораблекрушение. Взять за основу он решил историю мальчика-индийца, который будто бы решил поведать миру о с ним произошедшем. Этот мальчик сам не скрывал выдумки, предлагая ознакомиться с несколькими вариантами возможно происходившего. На деле же — нет необходимости верить в описанное Янном Мартелом, так как в его рассказ читатель поверит меньше, нежели в повествование французских писателей прошлого, любивших создавать произведения-инструкции по выживанию. Нужно честно признаться, «Жизнь Пи» никого ничему не научит. Разве только убедит в единственном неоспоримом суждении — фекалии, хоть даже тигриные, не стоит воспринимать за средство, возможное к утолению голода.

Смущает читателя постоянное упоминание Канады. Буквально с первой страницы Мартел расписывал прелесть канадской жизни. Рассказывал о самом себе? Или это мнение мальчика-индийца, чей тернистый путь привёл его в страну кленового листа? Об этом предстоит гадать. А может сам Янн настраивался, толком не ведая, откуда начнёт путь герой повествования. Он мог оказаться кем угодно. По итогу — мальчик-индиец. Но была ли у Мартела уверенность, как сложится его жизнь? Если судить по первой части повествования — Янн того не предполагал. Либо писал эту часть в отрыве от основного содержания, дополняя произведение до нужного объёма. Мальчик получился у него необычно разносторонне развитым. Причём настолько, что в стране, где верят в существование трёх сотен миллионов богов, он стал в равной степени исповедовать католические, мусульманские и индуистские верования. Для чего и зачем? Внятного ответа Янн так и не дал. Всё это стало сторонним наполнением, где важнее было показать любовь мальчика к животным. Тем более, отец мальчика владел зоопарком. И именно отец пожелал перевезти зоопарк из Индии в Канаду. Да был ли зоопарк в действительности?

Верит ли читатель вообще в описываемое? В ту гиену, считавшую за необходимое сожрать всех на спасённом при кораблекрушении судне. Или в зебру, испытывавшую нестерпимые муки от нанесённых ей увечий. Или в тигра, вальяжно лежавшего в стороне, привычно ожидая воздаяния, потому как никогда сам не добывал пищу. Придумав такую ситуацию, Мартел поместил мальчика-индийца в сложные для существования условия, в которых он словно был обречён. Вокруг него два хищника, тогда как он никогда не ел мяса. И Янн придумал, о чём стоит писать. Произведение стало пособием по тому, как есть обитателей океана, находясь на борту неуправляемого судна. Кого только мальчик не ел, о чём Мартел рассказывал с особым удовольствием. Насколько описание этого соответствует действительности? О том остаётся только гадать. А есть приходилось подлинно разное, как черепах и птиц, так и акул.

Читатель не видит связи между первой и второй частью повествования. Куда делась религиозность мальчика? Как верующий-католик, он должен был просить о смирении, покорившись воле провидения. Как мусульманин обязывался соблюдать полагающиеся ритуалы, чего он не делал. А как индуист — сесть в позу лотоса и стать особо священной особой, не сдвинувшись с место до прибытия к берегу. Вместо этого Мартел позволил мальчику думать о выживании, разнообразно питаться, после впав в безумие, когда ему и привиделось всё, прежде автором рассказанное. Как привиделось и дальнейшее, вроде голоса в голове и плотоядного острова.

Оставалось свести повествование к правдоподобности. Ян Мартел предложил читателю ещё одну историю, как будто бы всё на самом деле происходило. Сможет ли читатель ей поверить? Проще представить, как мальчик, или лучше считать его за юношу шестнадцати лет, в силу определённых обстоятельств сам убил всех спасшихся, питаясь их мясом вплоть до достижения им мексиканского берега. Но именно о таком выжившие никогда не рассказывают, оставляя это тайной за семью печатями.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель может быть о себе высокого мнения, придумать себе всякого, отказываясь воспринимать окружающую его действительность, требуя всё представлять иначе, нежели оно есть. Жюльен Грак был именно таким. Он отказывался признавать в литературе коммерческую составляющую. И когда его решили удостоить Гонкуровской премии, Жюльен Грак отказался от её получения. Мотивация была всё той же — он против коммерциализации литературы. Только уместно ли было говорить в таком духе именно о Гонкуровской премии? Если смотреть на произведения, выбираемые для награждения в прежние годы, то говорить об их коммерческой успешности практически не приходилось. А уж если смотреть далеко вперёд, то мало кто упомнит, что это были вообще за произведения, не говоря уже о писателях, её удостаивавшихся. Но это не говорит, будто Жюльен Грак написал произведение, ставящее его выше прочих. Отнюдь, вчитываясь в «Побережье Сирта», скорее впадёшь в уныние, сравнимое с восприятием трудов французских лауреатов времени режима Виши.

Не стоит искать в «Побережье Сирта» хоть что-то, кроме отсутствующего сюжета. Ничего не происходило, и не начнёт происходить, даже попытайся писатель в том убедить читателя. Да и представленная вниманию ситуация — невидаль. Представить два государства, расположенные на противоположных берегах, ведущие независимую друг от друга дипломатию, никак и ни при каких условиях не соприкасаясь столетиями. Такого не может быть в принципе. Какие государства не возьми, существовавшие и существующие в действительности, обязательно идёт какой-либо обмен. Жители таких государств если не воинственные, то хотя бы ведут торговые или мирские дела. Возьмите для внимания хоть Японию, закрывавшую свои границы, либо Китай, не пускавший европейцев далее портов. Полной взаимной изоляции всё равно не существовало. Грак предложил за данность именно то, что следовало бы назвать железным занавесом. Однако, может на протяжении нескольких лет, в крайнем случае — десятилетий, только не как в «Побережье Сирта» — более трёх сотен лет.

Скорее нужно говорить о недосказанности. Не просто произошёл контакт триста лет назад, после чего связи были тут же оборваны, а случилось нечто, не позволившее развивать диалог на уровне государств. Это можно воспринять отстранённо. Вот есть Жюльен Грак — противник коммерциализации литературы, а вот есть коммерческая литература — не считающая Грака своим противником. Так как Грак ввёл запрет, он живёт по своим принципам, не согласный на иное положение. Собственно, вообразив такую ситуацию, Грак создал на собственной основе два государства на противоположных берегах. Живущие там граки не идут на контакт, желая делать вид, будто есть только они, а живущих напротив них — не существует. О чём же тогда следовало повествовать? Был всё-таки один несознательный житель-грак, решившийся понять, почему всё сложилось таким образом. По мнению Жюльена Грака такой интерес мог привести к обострению отношений, после чего случится выяснение обстоятельств, когда одно положит конец другому.

К чему бы писатель не стремился подвести читателя — всё это пустое. Произведение наделено сугубо пустотой, пропитанное авторской философией. Нет в нём ничего, о чём следовало бы говорить по окончании Второй Мировой войны. Даже не скажешь, будто Жюльен Грак подводил читателя к осознанию разделения мира на два враждующих лагеря, где одна сторона отстаивает ценности капитализма, а другая — социализма. Вполне можно привести в пример «Татарскую пустыню» Дино Буццати, но там речь шла про войну, должную наконец случиться. Поэтому, кто бы о чём не говорил, Жюльен Грак написал о самом себе и о его борьбе за литературу, каковой она никогда не была и не будет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Принцесса-невеста» — образец книги, которую автор может писать на протяжении всей жизни. Уильям Голдман решил выступить в качестве мистификатора, представив читателю будто бы произведение от своего лица. И если читатель лишён способности к критическому осмыслению, во всём поверит автору. А если ещё не в ладах с географией — тогда точно всё примет за историю, подлинно происходившую. Сам же Голдман скорее склонен был создавать шутливые ситуации, планируя написать историю, должную быть экранизированной в духе романтической трагикомедии. Посмеяться и поплакать там есть от чего. Причём, где один начнёт плакать, там другой засмеётся, и может даже наоборот. Проще сказать, Голдман написал книжку-абсурд.

На чём основан абсурд? В немецких землях долгое время было большое количество государств, поэтому американского читателя легко ввести в заблуждение. Это как придумай американский штат, выдав за реальный, так не каждый европеец это сможет понять. Жил в тех немецких землях некий писатель Моргенштерн, написавший историю, которую автору читал в детстве его отец. Теперь же, выросший автор пожелал рассказать историю своими словами, чем собственно и является произведение «Принцесса-невеста». Такова преамбула.

Так в чём тогда абсурд? Читатель, без способности к критическому осмыслению и со смутным представлением об европейской географии, не найдёт в истории подвоха. Действительно, в Европе есть небольшие государства, где продолжали жить принцы и принцессы. Но ведь абсурд не в этом? И этом тоже! Само содержание «пересказанной» истории — издевательство над романтическими представлениями читателя. Абсурдно воспринимать историю о девушке-красавице, которая к восемнадцати годам мылась лишь один раз, да и то её видимо окунули во время крещения. В такую красавицу способен влюбиться даже принц. Автор таинственно молчит об ароматической составляющей. Читатель, поверивший в рассказ, обязан думать, словно красивые девушки всегда пахнут фиалками.

Подобного абсурда хватает с избытком. Кто хочет — внимает описанному с восторгом. Неумытые маленькие читательницы радостно хлопают в ладоши, приобретая твёрдую уверенность, голову они в следующий раз помоют не ранее, чем их полюбит европейский принц. Прочий читатель знакомится с повествованиями о пиратах, турецких подданных и об остальном.

А почему автор писал эту историю на протяжении всей жизни? Голдман — подлинно мистификатор. Верить в это или нет, но рассказчик повествует, как при каждом переиздании он дописывал историю. Вернее, делился собственными впечатлениями о судьбе произведения. Это можно было делать бесконечно, стоило переиздать «Принцессу-невесту». Голдман прибегал к тяжёлой артиллерии вроде Стивена Кинга, будто бы посетившего описанные в произведении места, посоветовав оные посетить и самому автору. Мистификация разрасталась. Можно быть твёрдо уверенным, читатели, кому произведение понравилось, сами отправлялись куда-нибудь во Флоренцию, с удивлением узнавая о совершённой ими ошибке. Голдман описывал вовсе другое место, пусть и со схожим названием.

Так каким тогда образом воспринимать «Принцессу-невесту»? В качестве особого произведения, написанного на интерактиве. Надо проникнуться авторским задором, посмеявшись от души над сделанными в тексте допущениями. Гораздо лучше было бы придать произведению галактический размах, хотя бы ради единственной цели — никто не сможет упрекнуть Голдмана в игре на чувствах читателя. Потому часть читателей и приходит в негодование, когда начинают разбираться с преамбулой. Никому не нравится быть обманутым.

— Знаете, — скажет критик в конце заметки о произведении, — я читывал разное, в том числе необычное и трудно понимаемое, видел и подобное, изложенное Уильямом Голдманом. Только Голдмана не причисляют к писателям-модернистам, хотя не помешало бы разобраться с экзистенциальной проблематикой в его подходе к изложению. Да и нужна ли была сама история о принцессе и происходившем вокруг неё? Вполне могло хватить обширных авторских отступлений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Мыслить нужно наперёд — в этом залог успеха. Осуществлению этого мешает косность мышления. Или нет? Если верить в благость каждого начинания, в конечном итоге всё будет повергнуто во прах. Но главное — преподносимое за считаемое более важным. Ещё не наметилась тенденция к преобразованиям, пока страна продолжала восстанавливаться после войны, а у Ромашова действующие лица готовы повергать устои, если нет согласия на проведение в жизнь ими задуманного. Надо не просто проявлять заботу о каждом новом изобретении, его необходимо срочно внедрять в производство. Ежели кто будет против — он поступает во вред советской власти. К опасной тенденции Ромашов решил склонить положение в государстве. Только всё будет происходить именно так, вслед за «Великой силой» последуют прочие пьесы, призывающие к борьбе с косностью мышления.

Сам Ромашов начинает с того, как люди возвращаются с войны. Им непривычен уклад мирной жизни. Надо заново учиться жить трудом вне боевых действий. Не все вернулись, кто-то занимался другими делами. Например, показываемая зрителю бабушка, проведшая военные годы в сражении за Москву, привыкшая клюкой пробивать себе дорогу, если ей мешали пройти. Или учёный, разработавший полезное знание, о котором знают много где за рубежом, к тому же найдя ему применение. Что до Советского Союза, учёному не дают полагающегося инструментария. То есть партия помогла учёному встать на ноги. Для чего вот только? Какой смысл стоять на ногах, когда не позволяют идти вперёд?

Чего учёный добивается? Особых условий. Он желает выделения экспериментальной линии на заводе. По масштабу — государство должно подстроить завод под реализацию замысла. Этому мешает директор предприятия, не соглашаясь с доводами учёного. А почему? По причине особого мировоззрения у начальства. Поехал директор за границу… Что он привезёт? Не новое оборудование. Привезёт мебель и ковры для рабочего кабинета. А если директор задумается над преобразованиями? Его сверху попросят укреплять старые линии. Когда понадобится, тогда дадут указание создавать новые.

Что остаётся делать? Говорить о происходящем в стране. Зачем заглядывать в рот европейцам? Зачем перед ними расстилаться? У советских людей собственная культура и свои достижения. Да, именно в советских людях заключена великая сила, упоминание которой Ромашов вынес в название произведения. В Советском Союзе у многих голова на плечах исправно работает, порождая полезные стране разрешения любых трудностей. Так зачем тогда смотреть куда-то ещё? Надо думать о самих себе, не бояться идти вперёд, применяя новые методы и разработки.

Именно с такими суждениями должен был ознакомиться зритель с театральной сцены. Ведь ему наглядно показали, как за косность мышления можно убрать с производства хоть какого директора. Станут теперь рабочие требовать усовершенствование условий труда, потребуют других подходов к осуществлению деятельности. Может у кого имеется дельное предложение, о котором может он даже не раз уже говорил. Теперь же, если «Великая сила» одобрена на самом верхнем уровне, удостоена Сталинской премии, никто не сможет отказать хотя бы в качестве возможности к рассмотрению. Однако, Ромашов делал предложение, которое не будет быстро поддержано, вследствие чего Сталинскую премию придётся давать ещё раз другому произведению, дабы усилить впечатление от необходимости думать наперёд.

Насколько пьеса Ромашова могла быть действительно эффективной? Разве читатель не сумел ещё уяснить, сколь именно через литературные произведения до людей доводилась позиция партии? Не может быть лучше инструмента для влияния на человека, нежели та информация, которая ему сообщается тем или иным образом. Другое дело, насколько это было действительно именно так.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Замысел «Великого государя» остался для читателя непонятным. Разве только современник мог увидеть сходные черты с окружавшей его действительностью, как и потомок, желающий проводить параллели между Иваном Грозным и Иосифом Сталиным. Непонятна пьеса прежним подходом Владимира Соловьёва — она не для театра, но уже вполне подходит для киноадаптации. Другой непонятный момент — форма подачи. Текст исполнен поэтическими строками, тогда как поэтического наполнения в произведении нет. При этом примечательно обстоятельство — пьеса была сдана в набор восьмого мая 1945 года, а её тираж составил всего три тысячи экземпляров. Однако, Соловьёв был удостоен за данный труд Сталинской премии второй степени, тогда как за полгода до того Алексей Толстой получил Сталинскую премию первой степени за драматическую повесть «Иван Грозный».

Действие у Соловьёва разделено на пять актов и двенадцать картин. Сразу обозначен период царствования — последние годы правления Ивана Грозного. Бояре, вроде Куракина, Бутурлина и Сицкого, не опасаясь царского гнева, обсуждают, кому предстоит стать царём после. Даже думают на Стефана Батория, имевшего успех в ратных делах над Иваном Грозным. То есть Соловьёв создаёт представление о неуместных помыслах среди находившихся в верхних эшелонах власти, кто всерьёз предполагал возможность допущения воцарения над Русью кого-то из поляков. И это при том, что польская шляхта сама избирала королей под себя.

Время было трудным для Ивана Грозного, он действительно уступал Стефану Баторию, с кем сошлись интересы за обладание Ливонией. Иван Грозный у Соловьёва твёрд в намерениях, не собираясь никому уступать, вполне уверенный — нет в Европе ничего стоящего. Кто говорит о просвещённости Европы? Никогда там такого не было даже близко.

А как не рассматривать это время? Иван Грозный совершает ошибочные деяния. Принято думать, он убил своего сына, отчего наследником становился болезный Фёдор. Тут же лица, кому предстоит ещё примерить царские регалии, вроде Бориса Годунова и Василия Шуйского. Только и приходится говорить о разделении бояр, где одни планируют устроить смуту, а другие одобряют поступки Ивана Грозного.

Есть интересный момент в повествовании. Годунов говорит царю о необходимости переселять народы. Если кто из соседних ханств идёт на Москву, то на всём протяжении их пути следует освободить землю от населяющих её татар. Потому как татары не останавливают ход нападающих, но поселили в тех землях славян, всякий набег станет тяжёлым к осуществлению мероприятием.

Дельное перемешивается у Соловьёва с бездельным. Бояре судачат в силу имеющихся у них возможностей. Какой тогда толк внимать рассуждениям девиц в царских хоромах? Они ведут беседы о том, сколько жён переменил царь, чьи дела в царстве идут в гору, кому предстоит занять царское место. Бездельным кажется и акцент на предложении Стефана Батория, пожелавшего сойтись с Иваном Грозным в поединке один на один, понимаемое за подобие рыцарского поединка.

Повествуя о таких событиях, Иван Грозный у Соловьёва убивает сына, впадая после в безумие. Теперь и царь задаётся вопросом — на кого он державу оставит.

Всё складывается плохо. Ивана Грозного желают устранить, сам Иван Грозный сдаёт позиции, проигрывает в войнах. И если бы не казаки, пришедшие с вестью о покорении ими Сибири, над которой царь теперь может царствовать, то читатель вовсе не мог понять описываемых горестей, сглаженных хоть какой-то сладостью.

Почему же Владимир Соловьёв удостоился Сталинской премии за «Великого государя»? Если обратить внимание на количество лауреатов-драматургов за военные годы, можно увидеть их малое количество.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Был такой парень в истории Австралии — Нед Келли, прославившийся противоправной деятельностью, приправленной непомерными амбициями. До наших дней сохранился документ, приписываемый его авторству. Не владея в полной мере грамотой, автор документа сообщил о присущем ему мировоззрении. Основываясь на этом документе, Питер Кэри взялся за очередной роман, стараясь придерживаться авторской стилистики. Результат получился крайне трудным для чтения, потому как Кэри твёрдо решил исходить из взятой им за основу повествовательной модели. Что до близости к правде — об этом читателю остаётся только гадать. Фактически Кэри описал жизнь человека, не сумевшего стать выше социального дна. И дело читателя, насколько он склонен поверить в рассказанное.

Согласно задумки Кэри, Нед Келли периодически записывал воспоминания. Делал это с благой целью, желая показать обстоятельства своей жизни для новорождённой дочери. После его казни эти записи будто бы достались Кэри, любезно им переписанные и опубликованные в цельном виде. У читателя должен сразу возникнуть вопрос: почему не проведено редакторской работы? Обычно для внимания предоставляется текст в удобочитаемом виде, либо с осуществлением перевода на современный язык, тогда как вторую часть книги составляет оригинальный текст. Кэри не видел смысла проделывать двойную работу, ведь оригинальный текст принадлежит полностью ему. И для подобного рода изложения пришлось хорошо потрудиться. Но у читателя есть ещё вопрос: когда перестанут писать псевдобиографии с использованием диалогов? Разве кто-то пишет личный дневник, с точностью воспроизводя ход случившихся с ним бесед? Это всё условности, с которыми читатель вынужден смириться.

На каком бы социальном дне или на вершине социума человек не находился, он всё равно будет стремиться выше, а то и придёт к смирению с существующим положением, в редких случаях становясь сторонним созерцателем бытия. Кэри решил вести Неда Келли по светлой дороге, разбросав на его пути проблемы, виновным в которых окажется сам Нед Келли. Светлая дорога заключалась в единственном — совершать преступления, обзавестись деньгами, после с накоплениями отправиться жить в Америку. Простота плана сталась разрушена существованием закона и его охранявших людей. Ладно бы Нед Келли вступал в разлад с себе подобными, справедливо или по случайности оказываясь в заключении, только вооружённое противостояние полицейским сразу же привело его к скорой развязке — его приговорили к казни через повешение. И как бы Кэри не рассказывал, читатель не увидит ничего положительного, даже не прольёт слёз над горькой участью Неда Келли. А говоря прямо, противоправную деятельность ведут едва ли не все обитатели социального дна, представленные на страницах произведения. На этом дне каждый пытается друг друга утопить. Да виноват в их бедах оказывается установленный над ними закон, за всякое правонарушение приговаривая к тюремному заключению, либо сразу отправляя на эшафот.

При всём возникающем недопонимании, «Истинная история шайки Келли» стала событием, выбранная в качестве лучшей книги на порядка шестнадцати фестивалях и литературных наград, одна из которых — Букеровская премия. Оправдано ли? Можно задуматься, насколько возрос тренд на маргинализацию в девяностых годах. Тут разве предположить рост уровня жизни прежде находившихся на уровне социального дна, получивших возможность знакомиться с историями, напитанными угнетающими условиями для существования. Как некогда пролетарий обретал счастье, читая о чаяньях рабочих, чьи надежды разбивались или достигали успеха, так и в случае произведения Питера Кэри — читателем испытывались похожие чувства. Всё это, разумеется, домыслы, не имеющие никакого отношения к действительности. Просто так сложилось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что есть сейчас — тяжёлая година. Да не тяжелее лет, ей предшествовавших. Было как? Молодой Платонов — корреспондент. Гремит гражданская война! Его мобилизуют, ставят помощником машиниста. Глаз примечал детали. Запомнил и стычку с казаками. Почему бы об этом не рассказать? Но какая побудительная может быть причина? Пусть у главного героя умрёт жена, теперь он остался с миром один на один. Спасение возможно лишь в работе. А куда податься? На паровоз. Можно литейщиком на трубный завод. Да там главный герой скорее всего работал прежде. Путь ему на железную дорогу. Так, отчасти вспоминая самого себя, Платонов всё более наполнял повествование, придав вид азарта той непростой поры. Идти главному герою по жизни, без попытки задуматься о днях грядущих. Куда судьба его выведет — там ему и быть. Да и нет по сути у «Сокровенного человека» начала и окончания — только определённый момент существования. Вполне можно быть уверенным, после главный герой будет строить электроподстанции и заниматься мелиорацией.

Описывать сюжет — заниматься пересказом. Вот главный герой поступил на поезд. Его задача — расчищать от снега пути. Налетят на снежный занос. Кто-то погибнет, главный герой лишится зубов. Казаки, перестрелка, победа. А далее — авторская фантазия. Куда следовало двигать сюжет? В какую угодно степь. Но лучше не в степь, а отправить механиком на моторную лодку. Небывалый поворот! Такого не встречалось в классической литературе, да и у советских фантастов такого не бывало, чтобы главный герой работал механиком. Может было нечто похожее. Только главный герой занят не делами внешними, вот перед ним мотор, с которым ему предстоит работать, вникая в устройство механизма. Окажется, лучше совсем разобрать и пересобрать в нечто попроще. Скажут, это инженерный интерес самого Платонова, любившего созидать механизмы, в том числе им придуманные самостоятельно. Да не стоит забывать — кругом война. Не починишь лодку, могут убить. Если починишь, всё равно можешь быть убитым. Вывешивай флаг белых, дабы спокойно пройти на судне мимо.

Не будь моторной лодки, главный герой найдёт другое применение своим умениям. Такой человек всегда пригодится. Можно отправить на завод по производству подводных лодок. Там ему найдётся дельное применение. Платонов раздумал так поступать. Достаточно и моторной лодки, чтобы не продолжать вести главного героя по пути моториста. Лучше отправить его слесарем на гидравлический пресс. Теперь главный герой в окружении других лиц, должный трудиться в коллективе. Тут-то Платонов заключил, он описывает человека, по своим устремлениям не способствующего делу революции. То есть — это вредный элемент. Попади в стан казаков или на судно флота Врангеля, осуществлял бы свою деятельность и там, продолжив находить себя где-нибудь за пределами России. Размыслив над этим, Платонов бросил главного героя на добычу бакинской нефти, где и поставил точку в произведении.

Что же получалось? Главный герой, он же — Пухов, жил по воле обстоятельств, ничему не идя наперекор. Ему, понимаешь ли, даже за державу не было обидно. И ему, поймите же, лучше быть там, где он будет выполнять строго поставленную перед ним задачу. Сейчас он обустраивает добычу нефти, а завтра отправится в новые места. Как поступил бы и сам Платонов, желавший найти применение своим умениям. Но за Пухова можно быть спокойным, рассказов и повестей он не писал, потому не получит осуждения за высказывание мыслей в печати. И жизнь его обязательно сложится!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Человек с твёрдым представлением о действительности, желающий осуществления задуманного, Платонов встречал постоянное сопротивление. Строил ли он электроподстанции, занимался ли мелиорацией, неизменно сталкивался с непониманием людей. Если в плане противления кулацких элементов общества — оно объяснимо. То в плане недопонимания у пролетария — ощущение противления общества через принятие за бесполезное. И всё-таки Платонов оставался самим собой. Это ещё пока, встречающий немилость в лице подвластной ему массы, Платонов склонен вступать в противоречие, подкрепляя слова художественным творчеством, вроде повести «Епифанские шлюзы». Позже против прямолинейности Платонова выступит сам Сталин, омрачив дальнейшее творчество всеобщим порицанием. А если остановить мгновение, увидев в сюжете «Епифанских шлюзов» не иностранного гидротехнического специалиста, а непосредственно самого Платонова? В таком случае повесть следует признать за частично пророческую.

Дело обстояло так. Задумал Пётр Великий строить канал, должный соединить Оку с Доном, как и все реки после вообще, дабы в любое место можно было доплыть. Своих специалистов не было, пригласил англичанина. Надо сказать, случай подлинный. Приезжал в России англичанин, занимался возведением гидротехнических сооружений. Чуть более пятнадцати лет им было потрачено, кое-что возвёл, отбыв домой с пустыми карманами. Платонов взял его историю за основу, переиначив на более близкий к действительности лад. Какие не имей планы сверху оные раздающие, на местах к их претворению в жизнь никто желания проявлять не станет. Видимо, время для духоподъёмного настроения ещё не пришло. Не видел Платонов того азарта, с каким в тридцатых годах советские люди приступят к преобразованиям страны.

Вот приехал англичанин на место, как и сам Платонов на порученный ему объект, увидел скептическое отношение. Чего приехал? Не было тут воды прежде, не будет и после. Да мы и не допустим, чтобы она тут появилась. Платонов к такому подходу привык, помнивший, как за несколько лет до того сожгли электроподстанцию, в возведении которой он принимал участие. Да и знал Платонов — именно таким образом всё будет обстоять. Как англичанину говорили знакомые: что в твоей гордости вывести Россию из дикости? Гляди, зверем там не стань, одичаешь ведь. А если не говорили, то сам Платонов так говорил, будто кругом его чужое, ему желающие проклятий, вполне надо быть готовым к тому, что кто-нибудь проломит голову. Не любили в той советской России деятельного человека. Но Платонов вёл деятельность именно в те годы, когда общество ещё не успело перестроиться под новые требования.

Пётр Великий заверил англичанина — всё будет сделано по первому требованию, каждый мужик будет задействован. В таком желании царь мог отдавать распоряжения и грозить, тогда как боком всё это выходило именно англичанину. Тот подлинно хотел поднять Россию из дикости. Для этого он расстался с домом, с родными и друзьями, с любимой девушкой. Будущее стало для него иметь смутные очертания. Вроде оказался теперь всесильным, по царской воле способный творить требуемый произвол. Такого Платонов допускать не стал. Интересно, почему? Некоторое количество показательных казней, как никто бы не противился. Только Платонов такой власти не имел, оттого смягчив нрав англичанина. Разве не было понимания, это воспримут за слабость, вовсе выйдя из подчинения? Даже побьют. Так Платонов подписал англичанину смертельный приговор, поскольку царь сразу давал понимание: за неисполнение порученного — ожидает лютая судьба.

Знакомясь с повестью, читатель не ожидал представленной Платоновым развязки. Англичанин не исполнил царский замысел, и царь его щадить не стал.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее