Метка: литература россии

Как бы мы не представляли себе прошлое, мы его себе представляем не тем образом, каким оно было на самом деле. Вернее, для каждого прошлое было таким, в каком виде его не знали остальные. Что тогда говорить о последующих интерпретациях? Тем более от людей, заставших то время. Насколько не будь они близки, их осведомлённость гораздо хуже, нежели у человека из последующих лет. Или всё вовсе иначе, что является предметом философских диспутов. Пусть у других писателей война началась быстро, немцы стремительно продвигались вперёд, оккупировав территории Украины и Белоруссии. У Осеевой война развивалась не столь скорыми шагами. Да и показываемая ею война — отголосок чего-то другого, о чём читатель со страниц второй книги о Ваське Трубачёве узнать не сможет.

Повествование разрозненное. Осеева не могла ухватиться за события с определённого края, равномерно их распределяя по страницам. Читатель внимает разному уровню изложения. Находится место даже дневниковым записям. Некоторое время Осеева томила колхозной пасторалью. Говор жителей Украины должен был успокоить читателя, всё равно понимавшего — основной упор будет сделан на начале войны. Томление перейдёт в вялые уведомления о вторжении немцев. Над головами полетят вражеские самолёты, срывающиеся с курса из желания сбросить бомбу или расстрелять мирных жителей. Мало кто поймёт происходящее. О войне должны были узнать все и сразу, вместо чего Осеева продолжала томить читателя, каждый раз возвращаясь к очередному персонажу, показывая, каким образом он стал очевидцем начала неизбежного. Получалось так, словно самолёты летели над головами, а про войну каждый узнавал при иных обстоятельствах, чаще когда ему прямо о том говорили.

Читатель может не понимать, почему присутствие немцев столь мимолётно. Пока самолёт летит по небу, где-то стороной идёт вторгнувшаяся армия. Осеева говорит о повсеместном присутствии немцев. Тем временем, мимо деревни пробираются красноармейцы, потерявшиеся связь с войсковыми соединениями или случайно уцелевшие, теперь идущие к своим. Что до места основного действия, оно словно бы и не участвует в войне. Существуют деревни, где ещё не ступала нога немецкого солдата. Сообщение со свободной от врага территорией спокойно поддерживается. При желании каждый может сесть на самолёт и улететь. Да и немец показал склонность к зверству всего лишь два раза, когда казнили сперва деда, потом учительницу, по воле случайности расстреляв школьницу, бросившуюся под пули. Может Осеева не хотела описывать более, понимая, на кого ориентировано её произведение.

Касательно ребят — они ведут деятельность, похожую на партизанскую. Им поручается следить за передвижениями врага, оценивать количество доступной ему силы. В прочее время занимаются другими делами. Например, помогают убирать зерно с полей. Много и часто переживают за судьбу одноклассниц, по их мнению — погибших при налёте немецких самолётов. Осеева сбавит накал этой жестокости, всё-таки допустив убийство одной из одноклассниц, случившееся в силу душевного порыва девочки, желавшей спасти учительницу от расстрела.

Говорить можно разное. Фактически — ребята застали самое начало войны. Они могли стать партизанами, помогая сражаться с врагом до освобождения Украины из-под оккупации. При этом у них была возможность сесть на самолёт и улететь, потому как следовало продолжать учиться. Просто у них получились насыщенные событиями каникулы, о которых можно написать большое сочинение. Примерно такое, каким стала данная книга Валентины Осеевой. Старание писательницы оценили — за написанные к тому моменту книги она получила Сталинскую премию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Какова она — жизнь ненастоящих людей? Задумывается ли читатель, насколько вообще могут жить и существовать те, за чьими мыслями и поступками он наблюдает? Нет ли в том наигранности? Всегда можно сказать — чего только не бывает. Но порою это настолько очевидно, что читатель начинает сомневаться в мироустройстве ему предлагаемого. Ведь это просто придуманный мир, лишь отчасти похожий на настоящий. Однако, нужно видеть и понимать так, будто это могло произойти. Или не воспринимать, посчитав прописной истиной — литература всегда является плодом вымысла, сколь бы похожей на правду не являлась предлагаемая ко вниманию история. Либо ещё проще — это предания давно ушедших дней, о которых запомнят именно по данной книге, не желая принять за полагающееся иные варианты. Выходит удивительная ситуация. С чем ничего не поделаешь. Человек живёт в окружении мифов, когда-то и кем-то написанных. Единственное может внести ясность — другое сохранившееся мнение. Порою выходит так, что именно на него и опираются, не беря в расчёт текст оригинала.

Как раз к таким размышлениям побуждает Валентина Осеева, написавшая в 1947 году произведение о ребятах, живших беззаботной жизнью накануне Великой Отечественной войны. Им предстояло пойти в четвёртый класс, когда ничего не предвещало должного последовать после. Осеева утрировала, не рассматривая политическую ситуацию в Европе. Можно сказать — она писала для детей. Зачем в головы ребят помещать мысли об уже шедшей на континенте войне? При этом, читатель видит чествование героев советско-финской войны. Смотрит за ребятами, полными воодушевления, как они смогут в такой же степени защитить рубежи родной для них страны. Всё же, показываемые ребята беззаботны, они совершают малообдуманные поступки, способные привести к печальным последствиям. Осеева это спокойно описывает, не задумываясь, как уже на следующий день юный читатель заберётся в движущийся состав, намереваясь на практике понять поступок действующих лиц, когда они зазевались и вовремя не покинули вагон.

Есть ли на страницах произведения именно четвероклассники? Вероятно, дети в то время отличались быстрым взрослением. Едва достигнув возраста, близкого к десяти годам, они были способны здраво рассуждать. У читателя сложится впечатление, будто перед ним маленькие взрослые. Тогда как быть с необдуманными поступками, вроде случая на железной дороге? Каким образом следовало показать их несознательность? Дети редко отдают отчёт своим действиям, поступая спонтанно и без долгих раздумий. Как это всё укладывается в понимание присущей им серьёзности? Согласно предлагаемого Валентиной Осеевой описания. Следует поверить автору.

Знакомясь с повествованием, читатель постоянно видит переход с благоприятного восприятия к негативному. Вроде бы перед ним рассудительные ребята, действующие во благо общественным установлениям. Через несколько страниц — нерадивые ученики. Думая о необходимости постижения наук, тут же — не понимающие основных истин. Изначально крепкий коллектив, ко второй части изложения оказывается среди внутренних раздоров. Даже верных товарищей, которых нельзя было никак разлучить, Осеева смогла рассорить посредством сущей глупости, позволив одному из действующих лиц похитить мелок с классной доски. Вслед за чем разыгрались драматические события, по рамкам советской литературы — подлинно скандальные.

Думала ли Осеева продолжать повествование? В самом конце ребята отправились на Украину, погостить у родственников любимого ими учителя. И поехали в начале июня 1941 года. Да и как о том рассказывать? Следовало сообщить от лица ребят, оказавшихся в непростых для них условиях. Если о чём и мог подумать читатель, то о неосведомлённости граждан Советского Союза о намерениях агрессивно к ним настроенного соседа. Об этом Осеева попытается рассказать во второй книге.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №8

Подготовив почву для описания нападения Третьего Рейха на Советский Союз, Семёнов сделал шаги назад, посчитав за необходимое рассказать читателю, каким образом Штирлиц оказался внедрённым к национал-социалистам. Об этом можно узнать из рассказа «Нежность». Почему Юлиан обошёлся повествованием малой формы? Всё-таки за плечами Штирлица имелась богатая на события жизнь, никак не поясняемая. Читатель теперь узнавал, что после смерти Дзержинского, пока ещё Исаев — переместился с Дальнего Востока в Китай. Будучи потерянным для своих, он находился в спокойном ожидании. Пробыв на таком положении в течение пяти лет, перемещаясь между Китаем и Японией, ему был вручён паспорт на имя Штирлица. Теперь он должен был ехать через Австралию в Англию, а после в Германию. Всё это показывалось на фоне ожиданий встречи с женой.

Говоря непосредственно о начале Великой Отечественной войны, Семёнов написал «Третью карту». Это повествование о планах национал-социалистов использовать в качестве разменной монеты украинских националистов. Придерживаясь лоскутного изложения, Юлиан делился с читателем различного рода обстоятельствами, не думая им придать вид единого полотна. Получалось непонятное, никак не связываемое действие. Семёнов словно набрасывал на страницы текст определённого содержания, тут же делая отступления в сторону, а то и уходя в дебри. Например, представляя вниманию деятельность украинских националистов, Семёнов мог тут же переключиться на описание будней Ксеркса или Аменхотепа. Пусть это кажется за познавательное, но не воспринимается за уместное. Можно провести связующие нити к описываемому, только этим должен был заниматься непосредственно Юлиан. Читатель вовсе не обязан разбираться с авторскими аллюзиями. Особенно понимая стиль Семёнова, всё более усугубляющий желание продолжать знакомиться с его творчеством.

Если сделать выдержку из содержания, касательно разменной монеты, то Гитлер, ещё до прихода к власти, изложил основные тезисы. Один из которых гласил противление славянам, будущность которых ставилась под сомнение. Семёнов это раскрывал через недопонимание в лице украинских националистов, не понимавших, как их чувствами и желаниями немцы воспользуются для собственных нужд, после предав той же судьбе, какая полагалась абсолютно для всех славянских объединений. Юлиан так и говорит — украинские земли должны были отойти под нужды немецких колонистов. Вывод тут для читателя прост и понятен — украинские националисты подпитывались ложными идеями.

Кем же были украинские националисты? Семёнов о них говорит, как о людях с разными представлениями о должном быть. Все они хотят обособленности, при этом на дух не переносят друг друга. Сведи их вместе — подерутся. Собственно, о том Юлиан и повествовал, когда украинские националисты прежде всего чистили собственные ряды, считая за первоочередную задачу, тогда как всё прочее ими отводилось на потом. Описал Семёнов, в том числе, зверства украинских националистов, уничтожавших целые селения, видя хотя бы малую степень противления их воле. Всё это было на руку немецкому командованию, решившему продолжать дело Австро-Венгрии, некогда для того и разработавшей план по самоуничтожению славян, использовав для этого жителей Галиции.

Развивай Семёнов именно данные сюжетные линии, читатель всё бы понял. Перед ним тогда могло разыграться действие, не уступающее по содержательности «Семнадцати мгновениям весны». Только тут Штирлиц снова за третьестепенного персонажа. Он является связующим звеном между Третьим Рейхом и украинскими националистами, попутно разъясняя для Советского Союза, когда именно произойдёт нападение. То есть Семёнов прямо так и сказал, когда именно должна была начаться Великая Отечественная война. Было ли что-то сделано со стороны советской власти для усвоения этой информации? В «Третьей карте» о том Семёнов рассказывать не стал.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тринадцатого сентября Лесков продолжил писать для рубрики «Петербургский театр» на страницах «Современной летописи». Рассматривалась драма в трёх действиях с прологом «Семейная беда» за авторством Якунина. Отмечена как «сочинение бледное и болезненное», пьеса эта была Лескову «длинна и скучна». Двадцать седьмого сентября — о пьесе Минаева «Либерал»: «плоха до крайности». Там же — о дебюте Зборжевской (Северцовой), рецензенты оную актрису назвали «совсем бездарною». Одиннадцатого октября — о пьесе Похвиснева «Я вас буду иметь в виду», названной бессвязной. Двадцать пятого октября — о пьесе «Приданое современной девушки» за авторством Штеллера. Лесков её отнёс в разряд «современных сценических арлекинад». Арлекинада поясняется за произведение, когда дома всё плохо, тогда как в другом месте, вроде магазина, всё прекрасно. Пятнадцатого ноября — о комедиях «По духовному завещанию» Александрова и «Лес» Островского. Первая пользовалась успехом, тогда как вторая — «провалилась». Сам Лесков отметил пьесу «Лес» признаком упадка таланта Островского. Двадцать второго ноября — о пьесе «Заколдованный дом» Ауффенберга в переводе Ободовского. Лесков посчитал, что «реставрация хороших пьес старого репертуара теперь едва ли не единственное спасение сцены».

Тридцать первого октября — в «Русском мире» для рубрики «Наблюдения и заметки» был использован псевдоним «Стародум». Авторство Лескова предположительно. Обсуждались петербургские нравы, выгоды взаимного принижения и кое-что о современной литературе. Сетуя на «пустоцвет цивилизации», автор текста объяснял причину, почему общество «охотнее всего наполняет оперные и концертные залы», дополняя: «Стремление принизить окружающий уровень, чтобы тем удобнее всплыть над мелководьем, — заражает не одно только общество, но и литературу, и искусство, и науку». Седьмого ноября — при тех же условиях — публикация следующей статьи. Автор текста писал о «приноравливающемся петербуржце», про театральные скандалы, об обилии художественных выставок, про «усердие киевских университетских филологов к грамотности и чистоте русского языка» и о приближающейся зиме, касательно гарантируемой безопасности для русского флота. Остановиться лучше только на феномене приноравливания: «А между тем способность приноравливаться растёт и расширяется. Она проникает даже в литературу: редакторы приноравливаются (впрочем, не всегда удачно) ко вкусам публики, сотрудники приноравливаются ко вкусам редакции. Иной доходит до того, что в одном журнале напечатает статью самую либеральную, а в другом чуть ли не консервативную, и за обе получит деньги. Oт этого литературная индивидуальность вполне утрачивается и заменяется фабричностью». Четырнадцатого ноября ещё одна статья за подписью «Стародум», где рассказывалось о разном, в том числе о равнодушии публики к художественным выставкам и о дороговизне квартир.

Двадцать восьмого ноября Лесков озвучил следующие наблюдения: «Университеты, например, называются у нас высшими святилищами науки; между тем, грамотность отнюдь не составляет в них общего достояния», «Слова «университетское образование», с которыми прежде соединялось так много дорогого, заветного, общего, потеряли в наше время всё своё значение». Третьего декабря — приписываемое Лескову авторство в рассуждении о первой выставке художников-передвижников. Автор текста хвалил картину Ге о Петре Первом: «это — обдуманное, тонко обдуманное произведение художника-мыслителя». Похвала звучала и по адресу «Привала охотников» кисти Перова: «изумительный шедевр правды, движения, художественной иллюзии». Более прочих картин, понравилась ещё одна работа Перова — портрет Островского. Двенадцатого декабря — о литературных нравах прежнего времени и о прочем. Был ли автором данного текста Лесков, как и других — ему приписываемых на страницах «Русского мира»? Уровень исполнения далёк от публикаций в «Биржевых ведомостях». Столь же невзрачны наблюдения от девятнадцатого декабря.

Двадцать первого декабря «Московские ведомости» опубликовали статью о выставке Академии художеств — «Образцы русского искусства», где были выставлены программные картины и картины ссудной кассы художников, но и состоялась «первая художественная выставка Товарищества передвижных выставок».

Заключает 1871 год статья «Новое издание сочинений Иннокентия Херсонского и Таврического», опубликованная в «Русском мире» двадцать пятого декабря: «Сочинения преосвященного Иннокентия столь общеизвестны, что или вовсе не нуждаются в критике, или же, по крайней мере, о них был бы неуместен краткий и беглый очерк в критическом роде».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С десятого мая Лесков публикует заметки о петербургском театре в отдельном издании «Московских ведомостей», выходящих по воскресеньям как «Современная летопись». В первой заметке он сразу обозначил отношение к текущему положению дел на сцене, какового придерживался и прежде: «Репертуар отходящего сезона был плох, в чём, конечно, отчасти виновата и малопроизводительность наших писателей, а отчасти и бедный авторский гонорарий, и тягость цензурных условий при постановке драматических произведений на сцену». Тут же написал некролог на смерть актрисы Юлии Линской. Отдельно некролог практически в схожих словах был опубликован на страницах пятого тома «Всемирной иллюстрации». Лесков особо выделил фрагмент из личного дневника умершей, в котором она сетовала на недостаток средств для питания.

Двадцать четвёртого мая — «О гонорарии драматическим писателям». Если читатель знаком с письмами или статьями Островского, в которых драматург требовал платить авторам за каждую постановку по их произведениям, то Лесков смотрел более скептически: «Дело это у нас ещё в таком жалком положении, потребность в театрах ещё так ничтожна, что облагать содержателей провинциальных театров новым налогом было бы почти так же своевременно, как если бы, например, при Петре I вместо поощрения к разведению табака установлена была с него пошлина», «Русские драматические писатели! Громкое выражение! Но что скрывается за ним?», «Не приятнее ли, например, читать «Горе от ума», драмы графа А. К. Толстого, комедии Островского, нежели видеть их на сцене, где они могут держаться лишь при условии превосходной игры актёров, которая встречается редко?», «Драматическим писателем именуется у нас всякий переводчик или переделыватель французских пьес. Я видел на днях объявление о выходе в свет третьего тома «Театр Ф. А. Кони». Между тем я старинный театрал, видел на сцене множество пьес с именем г. Кони, но из оригинальных помню лишь: «Петербургские квартиры» и «Делового человека». Едва ли не всё остальное — переводы и переделки, и они могут составить разве только «Театр, переведённый Ф. А. Кони». Лесков предлагал часть гонорара переводчика перечислять непосредственно авторам произведений. Категоричность Лескова перекликалась с пониманием Островского, не раз говорившего о плохой актёрской игре, о заносчивости актёров, не имевших театрального таланта. Писал Островский и о переводчиках, чей труд часто заключался в переписывании чужого перевода своими словами.

Приписывается Лескову часть текста из «Голоса» от двадцать пятого мая, выполненного в форме пересказа содержания третьего выпуска «Бесед в Обществе любителей российской словесности».

Двадцать третьего августа на страницах «Современной летописи» продолжение заметок о петербургском театре: «по случаю открытия сезона снова приходится повторять одну и ту же старую песню, что с каждым годом у нас и репертуар и таланты всё беднеют и что впереди нам нечего ждать, кроме ещё большего и большего оскудения всеми силами». Тридцатого августа — негативное впечатление о комедии «На хлебах из милости», к тому же являющейся переделкой французской пьесы.

С первого сентября начинает выходить газета «Русский мир», Лесков подготовил материал для рубрики «Общественные заметки». Уже не «Биржевые ведомости», требовалось иное осмысление подачи. Читателю было предложено осмыслить понимание нигилизма. Почему в Европе его отвергли, тогда как в России он прижился? Нигилизм должен был нести злаки законной свободы, а на его почве произросла только свобода от здравого смысла. Лесков говорил твёрдо и уверенно: «Чечевичная похлёбка, за которую мы продали и промотали наследие предков, это для нас есть мнение Европы», «В существе дела для здравомыслящего русского человека теперь более чем когда-нибудь должно быть совершенно безразлично, что думает о нас Европа», «Но дело в том, что высокопочтенная Европа или умышленно лжёт, или не знает, что говорит», Европа ещё и выражает требование Финляндию отдать шведам, Польшу — Замойским. Заключил Лесков так: «Довольно бежать без оглядки вперёд; пора постоять и посмотреть, где скрываются закрепы для оторванных нитей к правде жизни. Чтобы спастись от очевидного упадка характеров и утраты простого, но ясного здравого смысла, надо позабыть многое из того, что мы легкомысленно сочли за непогрешимую мудрость века».

Лескову приписывается заметка «О продаже русских книг в Риге» от двенадцатого сентября. Прежде говорили о непопулярности книг на русском языке в Прибалтийском крае. Тогда предлагается взять в качестве примера двадцать экземпляров книги «Смех и горе», разобранных сразу же при поступлении.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В начале 1871 года Лесков некоторое время продолжал трудиться в «Биржевых ведомостях». Семнадцатым февралём датируется статья в рубрике «Русские общественные заметки», озаглавленная как «Женщины и народное образование». В свете проводимых в стране реформ, разговоры о женском вопросе не утихали. Пришло время посмотреть на него более взвешенным взглядом. Лесков рассудил так, воспринимая за основное, где бы данный вопрос не поднимался — в России, либо в другой стране — есть два типа суждений. Первое — «дать женщинам неограниченную возможность к развитию духовных и в частности умственных сил их». Второе — «открыть им наиболее средств для служения обществу». Другие выдержки из статьи: «Общество, как и всё человечество, развивается медленно и никогда — всеми сторонами вдруг», «Нет никакого сомнения, что со временем и так называемый женский вопрос будет иметь в России своих исторических исследователей, и при этом будет доказываться, что за женщиною всегда были признаваемы более или менее самостоятельные права». Смевшим возразить, будто Россия ещё при Екатерине Второй имела особое мнение по разрешению женского вопроса, Лесков возражал, припомнив, как, будучи организованным в 1764 году, Воспитательное общество благородных девиц имело вид прогрессивного решения, тогда как ученицы оного более занимались увеселениями, вроде танцев и театральной игры. В суждениях звучала отсылка к словам Екатерины Богаевской: «Знания наши, — публично призналась она, — столь ограничены, что слабые лучи оных исчезают». Лесков предложил посмотреть на ситуацию в современный для него момент: «С развитием в России женских гимназий образование женщины спустилось до кругов, так сказать, мещанских; а теперь не новость уже слышать со всех сторон сетования, что в крестьянском быту мало ещё девочек посещают народные школы», «На днях ещё во всех газетах напечатано сообщение о том, что Государь Император соизволил, дабы министр народного просвещения изыскал наиболее случаев для допущения женщин к педагогической деятельности на пользу народного образования». Если же отстраниться от года написания статьи, то следующий царь — Александр Александрович — свернёт и эти начинания отца, вводя ограничение для женщин в праве на получение образования.

Двадцать первого февраля — за подписью Лесков-Стебницкий отзыв на «Письма о Киеве» Максимовича, выполненный в виде заимствований. Публикация состоялась под заголовком «Иннокентий Таврический и старый ректор Киевского университета М. А. Максимович».

Третьего марта — критическая заметка «Русские литературные забавы», ставшая обозрением нового периодического издания «Вопросы дня». Лесков сказал об этом так: «Всеми нашими критиками давно замечено и откровенно высказано, что нам, русским, «не удаётся литературный смех», и это замечание вполне справедливо. «Горький смех», каким «посмеялся» Гоголь, ещё находил и находит себе более или менее искусных подражателей; но для лёгкого, весёлого, так сказать, искристого смеха у нас нет мастеров: в сатириках наших нет остроты и язвительности, необходимых для этого рода литературы, и присяжные остроумцы наши сплошь и рядом сами бывают достойны гораздо большего сожаления, чем те, в кого они направляют свои тупые стрелы». За дельных сатириков, помимо упомянутого Гоголя, Лесков предлагал считать Герцена, Щедрина, Жемчужникова, Алмазова и Щербину. Тогда как «Вопросы дня» содержат плохую прозу, дурную поэзию, публикуются на некачественной и тонкой бумаге, в тексте множество грамматических ошибок. Таковое издание лучше отложить подальше от себя. После «Вопросы дня» выйдут ещё одним выпуском, более не публикуемые.

Двадцать третьего марта опубликована заметка в один абзац, сообщающая читателю «Биржевых ведомостей», что по итогам суда Лесков теперь может опубликовать свой роман «Божедомы» на страницах журнала «Русский вестник». Впоследствии роман будет именоваться иначе — «Соборяне». Данная заметка лишь предположительно принадлежит перу Лескова, как и публикация, уведомлявшая читателя четырнадцатого апреля, о том, что Московское общество любителей духовного просвещения стало издавать особыми выпусками свои «Чтения».

Примечательным может быть упоминание стихотворения за авторством Лескова, оставленное им в альбоме О. А. Милюковой. Оно датируется девятым мая, лишено художественной ценности, содержит только пожелание выйти замуж не из необходимости соблюдения приличий, а отдав сердце тому, кому Милюкова сама пожелает.

Девятого мая на страницах «Биржевых ведомостей» опубликовано «Предостережение книгопродавцам». Сообщалось об издании в Германии романа Всеволода Крестовского «Панургово стадо», совершившееся без дозволения автора. Поэтому, если роман будет ввезён в Россию, его следует считать за контрафакт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Шестнадцатого июня — библиографические заметки «Русские архиереи и русские монастыри в старину». Лесков говорил о знакомстве со статьёй «Об участии древнерусских архиереев в делах общественных» за авторством Терновского, опубликованной в февральском выпуске «Трудов Киевской духовной академии». Прежде на Руси у священников было гораздо больше власти, тогда как царь Пётр Великий оную ограничил, лишив даже возможности распоряжаться принадлежавшими им крестьянами. Прежде «архиерей говорил с князьями смело и свободно, и, как отец, с властию». А будь ограничение до петрова установления, тогда Никон не возгордился бы патриаршим саном, не быть тогда и расколу. Монахи прежде чаще всего жили на широкую ногу, богато одевались, по богатству высшие иерархи превосходили царя. Не обходится без упоминания распрей между стяжателями и нестяжателями.

В трёх выпусках «Биржевых ведомостей» двадцать первого октября, первого ноября и двадцать третьего декабря публиковались статьи с подзаголовком «Выставка в Академии художеств». Авторство Лескова предположительно. Автор текста говорил, как год от года творчество академиков становится всё хуже и хуже, как и присущее им мнение: «С их взглядами, с их своеобразным академическим пониманием достаточно уже все знакомы, а их работы, которые явились на настоящей выставке, следовало бы выместь прежде всего», «Возьмём, например, картину г. Гуна и этюды долго бывшего за границею художника Чистякова. Картина г. Гуна «Сцена из Варфоломеевской ночи» не представляет ровно ничего и лишена не только какой-нибудь мысли, но в ней не вышла даже и сцена; она для публики или для зрителя просто пустое место». Не сбавляя накала категоричности, автор текста говорил про других художников, в том числе об Якоби и Перове. Не обошёл вниманием и Куинджи: «Из других пейзажей, помещённых в нижней зале, имеется ещё пейзаж Куинджи, о котором нельзя ничего сказать ни хорошего, ни худого, и пейзаж подававшего большие надежды пейзажиста Е. Дюкера, о котором, то есть о пейзаже, нельзя ничего сказать, кроме худого».

Двадцать пятого декабря в «Московских ведомостях» в рубрике корреспонденции «Из Петербурга» опубликована статья, приписываемая Лескову. Автор текста говорил про прибалтийских баронов, отказывавшихся вводить новые русские порядки, касательно обустройства полагающихся отныне военносудных учреждений. Отказывались по причине, потому как теперь их самих могли привести к суду, на котором станут судиться с ними на равных. В другой части текста говорилось следующее: «В рыцарском Ревеле начинают поплёвывать на православных русских священников. Занимаются этим преимущественно женщины и мальчишки».

Тут же следует упомянуть статью от тридцать первого января 1871 года на страницах «Биржевых ведомостей» в рубрике «Русские общественные заметки» — статья с подзаголовком «Панские казаки и амазонки нашего времени». Казалось бы, крепостное право почти как десять лет назад отменено, но продолжают появляться обстоятельства самоуправства на местах. Сообщалось о помещике из Северо-Западного края, решившего дать волю крепостным, тогда как землю оставил при себе. Крестьяне никак не соглашались на такое условие. Их ропот подавлялся посредством привлечения полиции. Когда же крестьян выпроводили, им было предложено брать землю в аренду, которой они должны были по праву владеть сами. Проблема усугубилась тем, что помещик продал имение. Не имея возможности добиться соблюдения прав по закону, крестьяне вооружились кто чем, в том числе бабы взяли кочерги с ухватами. Случился настоящий бой. Всё это воспринималось автором за печальное отражение обыденности: «Суд законный осудит крестьян за их сопротивление; но каким судом судить само общество, в котором ещё так нередко одно слово, одно малое слово производит столь печальные замешательства?»

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Двадцать четвёртого февраля статья «Новый вклад в церковно-историческую науку» — рецензия на шестой том «Истории Русской Церкви» за авторством Макария, архиепископа Литовского и Виленского. Данный труд был высоко оценён Лесковым, как и предыдущие работы автора. Николай только замечал: «Конечно, логически это вытекает совершенно верно и последовательно; но не следует упускать из вида, что логика суждений не всегда применима к логике исторических событий». Книга будет полезна всякому, кто пожелает вести богословские споры на тему православия.

Девятнадцатого мая в рубрике «Русские общественные заметки» — о двух основных событиях прошедшей недели: открытие промышленной выставки и суд над убийцами князя Аренберга. Касательно суда пояснялось, что убийц приговорили к пятнадцати годам каторжных работ на сибирских рудниках с дальнейшим поселением в Сибири. Лесков рассудил, что после того, как убрали наказание в виде смертной казни, преступников теперь ничего не отвращает от совершения злодеяний. Проблема ещё и в том, что убийцы до совершения преступления уже находились под надзором полиции. В убийцах князя Аренберга Лесков не видел извергов, скорее определяя их поступок желанием разжиться способом, присущим обыкновенному дикарю, либо неразвитому уму: «Пред совершением преступления они идут в часовню Спасителя помолиться, ставят там пред иконою свечу. Какое, однако, ужасное напоминание о религиозном начале, — но всё-таки, очевидно, семя религии хранится в этих будущих убийцах». Для исправления ситуации Николай предложил следующее: «Людей грубых и диких надобно делать способными к нравам мягким и приучать их к принципам добра, пользы и порядка, на которых основано общество. Надобно, следовательно, распространять в народе, по возможности, образование, заводить всюду школы, чего бы ни стоило это. Хотите уменьшить тюрьмы — размножайте школы. Благоустроенные тюрьмы — это человеколюбиво; но благоустроенные школы — это благоразумно, даже в экономическом смысле». Пока же Лесков говорил о позоре, потому как в России есть места, где «одна гимназия приходится на миллион сто семьдесят тысяч жителей и на две тысячи квадратных миль», «зато что улица — то кабак, что дом — то пьяница».

В той же рубрике двадцать четвёртого мая — как в Курске пять прокуроров отказались от своей должности. Случилось это из-за обиды на случившиеся нарекания к судебному сословию. Вывод у Лескова такой: «Одним словом, нет никакого сомнения, что вся история — полная чаша самолюбивых выходок, мало сообразных с достоинством власти и решительно не поддержавших личной или коллективной чьей-либо чести», «Пока у нас будет в правах — власть и службу смешивать с претензиями личными, до тех пор курские истории повторяться будут сотнями. Немцы, в свою очередь, будут правы, упрекая нас, что реформы у нас хороши, да мы-то сами всякую реформу сейчас унизим до своих бесцеремонных привычек и невежественных взглядов».

Четырнадцатого июня статья «Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве» — мнение о статье «Монинское согласие в Москве» за авторством Николая Попова, опубликованной в третьей книге «Императорского Общества истории и древностей российских» за 1869 год. Статья представлена в большей части кратким пересказом содержания. Напоминалось, что раскольники укрепили присутствие в Москве во время эпидемии моровой язвы в 1771 году, обосновавшись сперва на территории Преображенского кладбища, далее «возникло «Рогожское кладбище поповщинского согласия (Филипповская часовня), а за ним и Покровская монинская часовня поморского согласия». Текст будет интересен тем, кто интересуется историей старообрядцев. Узнает о разногласиях между учениями «монинского согласия» и «феодосиевцев Преображенского кладбища». При разных представлениях допускалось смещение определений. Остро стоял вопрос об отношении к браку. Случилось и так, что сторонники учения Ильи Ковылина, заключившие брак, не имели права присутствовать на общей братской молитве с преображенцами, и даже среди единоверцев они не допускались «ни к ястию, ни к питию, ни к любви, ни к дружбе». Тогда как Емельянов допустил их в свою общину, не требуя совершения полагающихся тысячи поклонов, продолжительных постов и торжественной присяги на верность кладбищу. Продолжая, Лесков говорил, как общины староверов росли и возвышались, после чего следовали разночтения в воззрениях, приводившие к очередному расколу, пока кто-нибудь опять не брался за их объединение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Четвёртого января 1870 года в «Биржевых ведомостях» в рубрике «Русские общественные заметки», без подписи — Лесков писал о продолжающих сохраняться убеждениях, будто можно заставить Запад осведомляться о чувствах и желаниях России. Сам Николай это назвал неосуществимой мечтой, характеризуя присущими западному мировоззрению склонностями к интригам, клевете, запугиванию одних, раздражению других, приданию важности мелочным происшествиям и умалению до ничтожества явлений великого характера: «здесь целый ящик Пандоры, который они опрокидывают на нас и из которого на Русскую землю летят и сыпятся все скверны». Россия для Запада это «плохо возделанные поля, чёрная изба крестьянина, деморализация фабричного, паразитство чиновника, разноплемённость, разноязычность, разноверность и какая-то расклееность частей», при этом Запад не замечает «крепких могучих связей, не видит железных уз, сковывающих этот штучный жернов, который назло всем лиходеям перемалывает всё, что под него попадает». Лесков выразил уверенность, на Руси всегда найдётся хотя бы пять праведников, способных уберечь страну от поражения.

Десятого января — статья «Недруги митрополита Московского Филарета». Об очернении памяти умершего архимандритом Фотием, утверждавшем, что митрополит Филарет был масоном и действовал на благо тайного общества. Другое обвинение — Филарет призывал всякого придерживаться той веры, в которой довелось родиться.

Одиннадцатого января в рубрике «Русские общественные заметки» — о том, как петербургское общество во всём гонится за обществом парижским, особенно касательно изобретательности при совершении преступлений, кокотками, политическими обысками и арестами. Говорилось и про вести о поимке Нечаева, убившего студента Иванова. Говоря непосредственно об этом, Лесков посчитал: «что зверь возгнушался бы такого убийства», потому как убивали «целою бандою, в пустом гроте; его душат, потом стреляют, потом топят с верёвкою и с камнями на шее». Убили за «недостаток жестокосердия».

В той же рубрике восемнадцатого января — о смерти Герцена. Кратко говоря о его взглядах и деятельности, не допуская неоправданных осуждений, Лесков раскрывал суть русского человека, живущего за границей, склонного негативно отзываться о России, что они сами враги тем, кто думает аналогичным образом: «русские последователи, выселившиеся из России в Женеву, не только не уважали его, но они считали его отсталым, глупым, вредным и даже… хотели извести его со света». Другая заметка касалась деятельности Каткова, редактора «Московских ведомостей». Он был назван «самым худшим и зловредным человеком в России».

Двадцать пятого января, продолжая рубрику, заметка о публикации перевода книги «Слуги желудка» за авторством Масю. Лесков предложил собственное восприятие, но не книги, а непосредственно России. Николай описывал так, словно проводил обследование страны, используя аускультацию и перкуссию. Требовалось установить, действительно ли больна Россия, как о том склонны думать многие. Негативно на здоровье страны сказалось поражение в Крымской войне, спустя десятилетие оно продолжило ухудшаться: «государство нездорово, каждый из слуг его поражён если не параличом, так проказою и служит свою службу скверно». Диагносты имеют собственные представления о спасении страны, каждый предлагает свою панацею. Лесков усомнился, будто может быть средство, способное избавить страну от всех отягощающих её недугов. Да и ещё надо понять, действительно ли положение требует лечения. После проведённых реформ на Руси стало больше судебной правды, печать свободнее прежней, солдат лучше накормлен, он лучше одет, срок службы стал меньше. Народ доволен. Образованные люди живут с упованием на ожидающие страну блага. Говорил всё это Лесков и из необходимости перевести разговор на деятельность Каткова, чьи «Московские ведомости» «казнены общественным презрением за вред, ими причинённый общественному развитию России». В заключении Лесков предлагал любить Россию, как любят родную мать. Потому не надо предаваться тревогам, поскольку Россия «очень здорова».

Тридцать первого января в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — об ужасных случаях на железной дороге. В другой заметке — про иркутского нигилиста, как пришёл на кладбище, разрыл могилу, отрубил у мертвеца голову, которую забрал с собой. В Полтавской губернии орудуют разбойники, зверски грабя и убивая людей. Орудуют разбойники и в Одессе. О самоуправстве в Харькове. Про Киев и вовсе сказано: «В Киеве воры всё воруют, да воруют».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если читатель желает ознакомиться с историей ни о чём, скоротать вечер за рассказом о том, будто в жизни всё хорошо, сколь не будь при этом плохо, то повествование «Перемещённые» вполне подойдёт. Излагаемое Санией Биккиной до банальности прилизано и отлакировано. Как сказала она сама — это повесть, чьё действие могло происходить где угодно и когда угодно. Так ли это на самом деле? Каким бы образом Сания не старалась закрыть глаза на национальные различия, складывающееся положение в мире говорит о росте негативного восприятия людей извне. Есть много причин, почему люди не желают приезда людей с другим пониманием культуры и представлениями о должном быть. Поэтому Сания сгладила острые углы, представив ситуацию в вакууме. Читателю предложено увидеть лагерь беженцев, где проживают перемещённые лица. Там всё чрезмерно идеально. Будь оно так в действительности, торжеству человеческого гуманизма следовало бы слагать оды. Поэтому читатель должен решить самостоятельно, насколько примет за допустимое фантазию от Сании Биккиной.

В представлении читателя беженец потому так и называется, вынужденный покинуть место постоянного проживания, прибыв в другую страну буквально без всего. Он полон надежд найти новый дом и работу, стать достойным членом более расположенного к нему общества. В душе у таких людей есть обида на прошлое, они переполняются от негативных чувств. Однако, Сания Биккина пишет про лиц перемещённых, по некой причине вынужденных сменить место жительства. Насколько плохо они жили прежде? Если судить по содержанию — они выходцы из страны, богатой гуманистическими ценностями. Не говоря о подлинных причинах перемещения, Сания концентрирует внимание на главной героине повествования — четырнадцатилетней девушке.

Если найти ближайшее подобие для данного персонажа — произведения в духе янг адалт. Там имеются такие же личности, как правило угнетаемые, начинающие борьбу за лучшее, добиваясь для них требуемого. Но Сания не предлагает ко вниманию негативную среду, должную быть повергнутой. Наоборот, на страницах всё предельно благоприятно. Главная героиня может одеваться так, как ей желается. Питается она тем, что ей желательнее. То есть читатель видит главную героиню, склонную к самоограничениям из-за пресыщенности. До четырнадцати лет она сознательно не пила кофе, считая напитком для взрослых. Отказывается она и от бутербродов, будто бы от их поедания портится кожа. О каких-то прочих самозапретах читателю не рассказывается, поскольку Сания не называет причины, из-за которых главную героиню недолюбливает половина класса, где она обучается. Впрочем, не говорит Сания и о том, почему главная героиня чурается остальной половины того же класса.

Разбавляя повествование, Сания допускает в изложение типичные для подростка мысли о необходимости противления ему навязываемого. Например, проживая с отцом, главная героиня обязательно перечит. Она желает чего-то такого, о чём сама склонна предполагать. Это к разговору о той же пресыщенности. Будь условия негативными, было бы не до мыслей о лучшей жизни. Читателю скорее представлен подросток обыкновенный, чьи стремления со временем утратят присущую им силу. Желая более лучшего, подростки не понимают, как именно от того же, к чему они теперь склоняются, стремилось избавиться прежнее поколение. Просто человек приходит в мир, чтобы обязательно страдать. Даже будь мир идеальным, страдать от этого человек будет гораздо сильнее, нежели живи он в условиях рабства, не имея представлений о мире далее видимых им стен.

Так зачем читать «Перемещённых»? Погрузиться в идеальную среду для обитания, с которой всё равно пытаются бороться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее