Рубрика: Последнее десятилетие

И вот Панкратов придумал своего Фродо, который понесёт кольцо к Ородруину. Этот Фродо не получит в сопровождающие Вергилия. Он станет карабкаться на самый верх пирамидальной виртуальности по типу Вавилонской башни в представлении Теда Чана. А когда читатель поймёт, что суть бытия — это высшая ступень Сумрака из цикла о Дозорах Сергея Лукьяненко, тогда и «Севастополист» станет восприниматься за нечто понятное в способности быть разумно осмысленным. В ходе построения такой цепочки суждений могут возникнуть лакуны непонимания. Но зачем их объяснять, если каждый читатель, считающий себя сведущим, сможет понять суть устроения сложного, в идеале всегда состоящего из простых элементов бытия. А если всё кажется остающимся за сложно воспринимаемое, тогда лучше «Севастополиста» ничего не будет. Потому как проще уже быть не может.

Теперь представьте — у вас есть лампочка. С этой лампочкой вы получаете возможность продвигаться по уровням. Каждый уровень приближает вас к цели. Всё предельно ясно. За единственным исключением — вам неизвестно, что ожидает вас уровнем выше. Надо ли вам туда идти? Если довериться Панкратову, лучше принять с вами происходящее за самое лучшее из возможного. Как бы вам не было плохо — это лучшее из вам доступного. Ежели вам кажется, будто кому-то живётся лучше — вам это только кажется. Стоит вам оказаться вне доступных вам возможностей — ваши возможности рассыпаются у вас же в руках. Такого рода суждение наглядно подтверждается содержанием «Севастополиста». Никто не говорит, словно Панкратов предлагает правильную позицию понимания бытия. Ведь сам писатель живёт в плену иллюзий того уровня, где он остановился. Достигни он большего, за него бы говорили другие, тогда как он сам — не проронил ни слова.

Отставим философию в сторону. Перед читателем мир будущего. Города изолированы. Над представленным вниманию возвышается башня. Попасть туда — мечта каждого. Но кому-то суждено её осуществить. Тогда ему дают лампочку, с которой полагается идти всё выше, пока лампочка не будет утрачена, либо не достигнута последняя локация, где можно вкрутить лампочку. По легенде — там же получится достигнуть просветления. Парадокс же изложения в том, что каждый последующий уровень хуже предыдущего. Кто это понимает, тот вовремя останавливается, оставив попытки лягушки в молоке, предпочитая утонуть, нежели сбить масло и спастись. Так ли это в действительности? Когда Панкратов об этом думал, он должен был отвечать отрицательно. Пусть читатель волен сам определиться — быть ему в числе подвергнутых забвению виртуальных ристалищ… или он добровольно предпочтёт очнуться от заблуждений в виде мечтаний о сладкой доле.

Читатель может думать больше. Башня — не есть строение, вытянутое по вертикали. Это иллюзия, возведённая в качестве испытательного полигона. Некогда придуманный Панкратовым мир был поделён на части. Каждая часть отныне существовала отдельно. Таким образом удалось уберечь человечество от самопоглощения. То есть принцип Вавилонской башни сработал против людей. Если в прошлом общение на одном языке грозило гибельным концом, вследствие чего они разучились друг друга понимать, со временем даже различие языков стало для них гибельным, вследствие чего понадобилась принудительная изоляция обществ. Так родился мир, придуманный Георгием Панкратовым.

Об одном Георгий забыл — о стремлении человека искать проблему, если не в окружающих, то тогда он будет её искать внутри себя. На этом пути человек сломается, особенно в случае одиночества. Но главный герой шёл постоянно вперёд, борясь с искушениями и убегая от его страшившего. В итоге он пришёл не туда, куда мог желать. Потому читатель никогда не поймёт окончания произведения, приведшего его вовсе не к камню на пересечении путей. Просто наступит пробуждение.

Очнись, Фродо! Ты был придуман.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин написал свою «Тридцатилетнюю женщину» присущим ему образом, используя при этом элементы потока сознания. Следуя замыслу отразить будни женщины, наделённой свободным временем и наличностью, Виктор задумал отразить рано возникающую женскую рефлексию. Вот женщине уже тридцать лет, мир для неё изменился, она теперь не столь востребована у мужчин. Остаётся воспользоваться представившимся шансом уйти в отрыв. А для чего? Пелевин принялся за рассказ с отсылками к Древнему Риму, породив по итогу то, о чём уже не получится адекватно размышлять, ежели читателю знакомо окончание повествования. Оказалось банальное — устав от рефлексии, уйдя в ретрит, в голове тридцатилетней героини образовался кисель от будто бы с нею произошедшего, где ей стало доступно знание древних. Причём от лица этих самых древних.

Для толкового беллетриста нет разницы, кем будут представляемые им персонажи. Это могут быть современники писателя, деятели недалёкого прошлого, да хоть люди тех дней, когда они только взяли в руки камень. Пелевин решил повествовать от лица римских императоров. Особый интерес был проявлен к Каракалле, Макрину и Гелиогабалу, заодно проводились параллели с описанием рефлексии тридцатилетней героини.

Как всё это должен понимать читатель? Именно в качестве потока сознания. Пелевин, вероятно окружённый историческими источниками, невольно подошёл к мысли о возможности повествования от лица римских императоров. Виктор точно понимал — мало какой его читатель способен сказать более, нежели припомнив Цезаря, Августа и Нерона. Открытие имён Каракаллы, Макрина и Гелиогабала станет именно открытием. Пусть читатель просвещается, заполняя белые пятна в знаниях. Ему следует усвоить про сложности политической жизни Древнего Рима, где императора могли легко убить, когда тот отойдёт в кусты справить нужду, а нового выбрать через одобрение солдат посредством выкрикивания имени. Мог быть поднят мятеж, и на место следующего императора поставят самозванца, выдававшего себя за сына прежде убитого, и как этот сын введёт в Риме культ Непобедимого Солнца.

Так ведь можно было создать отдельное повествование из жизни Древнего Рима? Это нетипично для прозы Пелевина: сказал бы читатель. Да и куда девать уже написанную рефлексию тридцатилетней героини? Можно всё соединить под одно. Пусть героиня страдает от видений, пользуется влияющими на судьбу античными масками, с нею непременно случается нечто, сходное с жизнеописанием уже упомянутых римских императоров. Раз был убит Каракалла, такой участи удостоится американский ухажёр.

Обо всём этом допустимо говорить в более определяющих выражениях, разбираясь с сюжетными особенностями. Или лучше разделить понимание книги на две части, каждой воздав ей полагающееся. Так бы оно и было, не своди Пелевин эти истории под одно. Лучше написать две перекликающиеся повести, позволив читателю самостоятельно находить соответствие. Виктор, наоборот, счёл за уместное самому провести нити повествования, указав на использованные в тексте совпадения. Из-за этого у читателя пропадает желание принять «Непобедимое Солнце» за серьёзный литературный труд. Особенно с таким окончанием, словно автор желал донести читателю — всё, показанное на страницах, бред воспалённого ума перегревшейся на солнце дамы, к тому же — измученной нарзаном.

Читатель может подумать, нечто схожее ему уже доводилось видеть в «Generation «П». Там в той же мере прошлое воздействовало на будущее через настоящее, причём более буквально, оставаясь опосредованно воспринимаемым. Но «Непобедимое Солнце» имело разительные отличия, вследствие чего выбивалось из общей канвы произведений Пелевина — как не говори Виктор о связи человеческих судеб, именно в данном произведении это показано не как элемент перехода одного в другое, всего лишь в виде совпадений, именно за таковые и понимаемые.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Небесное воинство» | Книга №2

Внимая фэнтези ближнего прицела, читатель должен думать, каким образом это всё будет восприниматься тем, кому предстоит знакомиться с книгой в далёком будущем. Возьмёт такой читатель в руки «Девятого» за авторством Лукьяненко, и увидит на страницах нечто вроде того, как пытались воспринимать мир братья Стругацкие, за тем лишь исключением, что Сергей Лукьяненко брался привнести в близкое от него время события для него бывшего настоящим. Отсюда все эти беды с искусственным интеллектом, присутствие которого вот уже который раз следует из одного произведения в другое. Да пусть человечество пойдёт по пути именно этого развития, только как не посмотри вперёд, твои представления будут сравни представлению о мире двадцать первого столетия глазами живших лет за двести до того. Не лучше ли писать о чём-то, что можно понять без какой-либо привязки к чему-либо? Отчасти Лукьяненко о том же задумался, так как читатель непременно представит описываемое в цикле о небесном воинстве за нечто, очень отдалённо напоминающее фантазии Джона Толкина. Ведь чем не эльфы — показываемые на страницах за ангелов?

Но важное в «Девятом» всё-таки есть. Наверное, впервые читатель видит отражение профессиональной заинтересованности Лукьяненко — психиатра. Разработанная им идея клонирования космических пилотов, чьё сознание после смерти сразу же переносится в подготовленные для них тела двенадцатилетних, получила развитие. Кто бы мог подумать, как телесная оболочка, каждый раз заново создаваемая, имеет в основе прототип, продолжающий сохранять сознание взятого за основу человека. Читатель волен задаться вопросом: отчего клон космического пилота не является непосредственно клоном его самого? Думал ли о том сам Лукьяненко до написания «Девятого»? Теперь же, идея получила развитие, когда сознание космического пилота сталкивается с сознанием клона. Если это воспринимать в плане фантастического допущения — чего на свете не бывает. А ежели со стороны психиатрии — шизофреническое расстройство. У главного героя в голове начинает говорить чужой голос, побуждая к действиям, в том числе для нанесения вреда телу. Читатель скажет, сколь неожиданно Лукьяненко развивает повествование. И уже становится понятным, почему следующая книга в цикле называется «Первый».

Что же происходит непосредственно на страницах «Девятого»? Прежняя база разрушена, действие переносится в окрестности Сатурна. Вновь описание боёв различного вида и назначения. Вплетается искусственный интеллект. Появляются разговоры о сущности божественного, когда даже ангелы начинают сомневаться в подлинности промысла, считаемого ими за Всевышнего. Лукьяненко расширяет представляемый мир, перечисляя различные ордена и награды, вместе с тем останавливая развитие повествования. А читатель уже готов задать беспокоящий его вопрос: отчего в книге, направленной на подростковую аудиторию, описывается такое количество запретных к усвоению тем? Пусть Сергей понимает запрос читательской публики, однако его книги, согласно законам Российской Федерации, принимаемым на протяжении двадцатых годов, подлежат возрастной маркировке и не предназначены для чтения лицами, не достигшими восемнадцатилетия.

Но что всё-таки происходит на страницах? Набор хаотичных ситуаций, возникающих из случайных побуждений. Лукьяненко словно пользовался специальным кубиком с гранями, описывая в духе выпавшей ситуации. Если настала пора пить пиво — все отправляются оное употреблять. Если соблазнить девушку, берётся ближайшая, всегда готовая вступить в интимную близость с главным героем. А если нечто вроде — повернуть сюжет в дебри, тогда Сергей задействовал имевшийся у него талант к повествованию, удивляя читателя случающимся продолжением. Последнее выпало несколько раз — как в случае с шизофренией, так и с превалированием нужд того, кого читатель может назвать доппельгангером.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Небесное воинство» | Книга №1

Концепция Лукьяненко через апперцепцию читателя — японская анимация о громадных роботах, управляемых изнутри. По сути же — мех-фантастика, рассказываемая в духе христианского космического фэнтези, но с демонстрацией частицы буддийского влияния. Оттого, с первого взгляда, нагромождение подобного читателем воспринимается за чрезмерное. Но Сергей хотел написать нечто обыденное, для чего даже сослался на библейское «Первое послание к Коринфянам»: «Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся». Словно бы желал продолжить, если некогда воскрес Христос, то разве идея клонирования — не дорога по пути божественного? Тем если Сергей куда и ступал, то на проповедь Будды о человеческом сознании, способном бесконечно долго переноситься из тела в тело. Но для чего Лукьяненко понадобилось уподоблять сюжет очередного произведения чему-то, в чём читатель обязательно узнает японскую анимацию? Или привлечение к участию созданий из пантеона авраамических религий могло нивелировать такое впечатление? Наоборот, только усилило. Потому как зло — есть зло, а добро является добром, в какие одежды не старайся их обрядить.

Что видит читатель? Будущее ближнего прицела. На Земле случилось нечто, изменившее представление о сущем. В космическом пространстве обозначилось противоборство пришлых структур, одна из которых называет себя ангельской, другая — демонической. На первых порах оно так и кажется. Будто ангелы — создания добрые, а демоны — сеют хаос и разрушения. Главный герой, вместе с товарищами, является боевой единицей землян в пределах спутников Юпитера, где как раз развернулась основная борьба. Приходится летать на корабликах, то и дело вступая в схватку и погибая. Благо, каждый пилот привязан к выращенному для него телу клона, куда его сознание сразу переносится. Беда в том, клоны всегда двенадцатилетние, отчего приходится заново испытывать все сопутствующие подростковые проблемы. Такова придуманная Сергеем действительность. Что до главного героя — читатель сперва видит его шестую ипостась, затем седьмую, а после увидит и последующие, поскольку держаться за жизнь вовсе нет необходимости.

Читателя грызёт единственное — непонимание устройства ангелов и демонов. Под ними желается понимать инопланетные формы жизни. Либо всё опять сведётся к использованию искусственного интеллекта. Лукьяненко не стремился объяснять. Фактически, на момент написания «Седьмого», логичного объяснения не существовало. Особенно когда окажется, что ангелы — человекоподобные существа, вероятно даже не раз клонированные, передвигающиеся в пространстве посредством использования огромных роботизированных фигур. Можно даже припомнить «Геном». Отчего подумается, как человеку можно придать определённые свойства на этапе внутриутробного развития. Сергей не стал прорабатывать данную тему. Или вовсе о том не задумывался. Однако, читатель не поверит в представленных ему ангелов и демонов, будто бы всегда бывших рядом с человечеством, и вот теперь в механизированном виде решившие перевести обоюдное неприятие в фазу активного боевого столкновения.

Изначально Лукьяненко собирался написать произведение вне привязки к циклу. Работая над текстом, Сергей не дал ответов ни на один вопрос, которые от него обязательно должен был потребовать читатель. Да и захочет ли читатель знакомиться с продолжением рассказанной ему истории? Если автор не пожелал сделать этого сразу, то сможет ли в последующем? Говоря наперёд, Лукьяненко напишет для «Седьмого» продолжение, в котором так и не даст ответов на вопросы, породив новые. Станет ещё больше непонятного. Клоны — это клоны? Или клоны — это тела, в которые помещается чужое сознание, тогда как там же остаётся первоначальное сознание? Только нет необходимости вникать — достаточно понять фэнтези как жанр, в котором писатель волен творить без объяснения. Так ему захотелось…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин плавно съехал на юмор. Внимать с серьёзным лицом всему показанному в очередной книге — недостойное читателя занятие. Виктор потешался абсолютно над каждым им описанным эпизодом. То есть использовал самый адекватный подход к явлениям, над которыми нужно громко и откровенно смеяться. Как немного погодя предстоит смеяться над увлечением астрологией, нумерологией и прочей псевдологией, так в 2018 году Пелевин поднял на смех потуги неофитов по части достижения нирваны (посредством привлечения буддийских монахов), устремления исповедующих извращённо истолковываемое за феминизм (посредством привлечения мужчин) и различного рода начинания (посредством привлечения ничего в том не понимающих организаторов). Таким образом получалось произведение об ожиданиях, будто бы присущих каждому, воспринимаемых через естественное для каждого же физиологическое отверстие, чьё предназначение — удалять из организма твёрдые отходы. И, как обычно, никто ничего подобного не увидит. Писал ведь Виктор о другом. Да о другом ли?

Разворачивать повествование Пелевин начал с конца — с организации увеселительных мероприятий для олигархов, то есть для людей, непонятным образом заработавших огромное состояние, теперь не знающие, каким образом его можно потратить. На таких всегда найдутся деятели, желающие присвоить непонятным образом заработанное другими непонятным образом. Сам Пелевин писал про это аналогично непонятным образом, проехав по читательским ушам с тем же успехом, как это делает на страницах произведения одно из основных действующих лиц. Задача проста — внушить олигархам идею о чём-то, воплощения чего они могут пожелать. А что им нужно? Обладая огромным состоянием — уже ничего. Всё, что они хотели, уже получили. Остаётся тратить на блажь. Допустим, закрыть обиды прошлого. Вот любил в юности одноклассницу, но в близости она отказала. Какова теперь блажь? Приблизить некогда девушку, теперь уже женщину в относительно солидных годах, поманив возможностью преодолеть горечь от упущенной некогда выгоды, но в последний момент поставить её перед фактом отказа. Вроде бы — несусветная глупость. Только Пелевин веселился от души, с жаром расписывая такого роды сцены.

Куда ещё мог Виктор выкрутить ситуацию? Зачем-то решил проехаться по феминизму в представлениях женщин, вовсе непонимающих, чем именно феминизм является. Для этого измыслил мужчину, дав ему бразды управления над жаждущими феминизма женщинами. И поехал Пелевин далеко, где матка с её дыханием оставалась не у дел. Ведь в чём сила женского влияния? В крюке, которым женщина может овладеть сознанием нужного ей человека. Если читатель такое будет воспринимать серьёзно, задумываясь о ещё нераскрытых им загадках женского организма, то следует сказать Пелевину спасибо. За что? Лучше это, нежели искать лечение всех состояний посредством веры в эффективность уринотерапии. Ведь Пелевин на полном серьёзе мог описать лечебный дом, где в одном отделении лечили уриной, а в другом — твёрдыми отходами жизнедеятельности.

Пиком стимулирования отделов мозга, отвечающих за восприятие юмора, Виктор счёл идею достижения нирваны. Говоря серьёзно, есть мнение, согласно которому человек способен самостоятельно, без привлечения сторонних средств, достигнуть «высшего состояния». Действительной надобности в том нет. Но если у человека есть свободное время, и он не знает, куда его можно потратить, то почему бы не на освоение практик, способствующих достижению чего-то. На деле же, Пелевин написал об очередных учителях, рассказывающих о том, о чём они сами себе надумали. Главное в этом лишь то, что если человек в нечто хочет верить, он обязательно убедится в правдивости присущих ему убеждений. Даже нет необходимости его в том разубеждать. Какой смысл? Пусть продолжает жить в иллюзорном мире, лишь бы другим не портил жизнь.

Одно ощущение не покинет читателя до конца повествования, словно Пелевин ему всё глубже вбивал в голову теллуриевый сорокинский гвоздь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Играя с временными коллизиями, Сергей Лукьяненко подошёл к мысли о перевёрнутом понимании бытия при сохраняющемся движении вперёд. Почему не создать обстоятельства, когда жизнь развивается в обратную сторону? То есть пусть часть действующих лиц живёт от старости к рождению. Оставалось об этом увлекательно написать. Беда заключалась в другом. Может Лукьяненко и писал с увлечением, но у читателя зародилось смутное подозрение в причастности к созданию текста Эдуарда Веркина. И с этим чувством не получается справиться. Потому как, зная стиль этого писателя, читатель не может проявить подлинный интерес к содержанию, где более слов, нежели наполняющего текст действия. От этого и все возникающие сопутствующие рассуждения.

Однако, авторство Лукьяненко никто оспаривать не станет. Лишь посчитаем некоторое влияние, оказанное посредством усиленного чтения другого писателя, чья стилистика оказала воздействие. Сам Сергей называл Веркина «очень интересным писателем», работающим «на стыке фантастики и реализма», «его фантастика выдержана в традициях большой русской литературы», добавив — «пишет зрелую, сильную прозу». Читателю оставалось выразить надежду, что более Лукьяненко не станет вдохновляться подходом Веркина к созданию литературных произведений. Но произведение «Поиски утраченного завтра» написано и опубликовано. Обратной силы это действие уже не имеет. А если придерживаться основной идеи содержания, было бы хорошо — удались оно из действительности в обратном порядке, не оставив по себе вовсе никаких воспоминаний.

Что читатель видит? Как автор ищет саму идею. Начиная повествовать от лица молодого парня, каковые стали для Лукьяненко преобладающими, перебирал темы. Задумался вновь об инопланетянах, снова из металла. Каким образом их кремируют? Задумался после о воронах. Какими их воспринимают в разных мирах? Задумался о жителях Рублёвки, о переносе сознания, об убийствах, восстановлении сохранённых данных с переносом в подготовленные для их приёма тела клонов. Читателю ясно: автор расписывает ручку. И вот! Восемьдесят лет конфликта, четырнадцать смельчаков, борьба, согласие прожить жизнь в обратном порядке, умерев в материнской утробе. Что до человечества? Его как бы уже нет. Как нет и Земли. То есть снова у Лукьяненко Земля стала пупом мироздания, который не должен существовать, потому как ему всё равно быть вечно. Краше из всего выйдет разве только момент, когда возникнут разногласия из-за бутерброда с колбасой.

О чём можно было ещё написать? Основное рассказано, мыслить куда-либо ещё казалось за лишнее. Читателю ведь требуется действие. На главного героя начнётся охота, его пожелают убить. Почему и зачем? Не так важно. Разве Лукьяненко не понимал, повествуй он таким образом, содержание будет забыто сразу по прочтении? Так и происходит касательно данной книги. Стоило дочитать до конца, после чего в голове у читателя вовсе ничего не осталось, кроме смутных представлений о ряде сюжетных поворотов. И это после того, как Сергей написал «Форсайт», вернувший надежду на переосмысление автором манеры им сообщаемого. Приходится говорить о шаге назад, к представленному в циклах «Соглашение» и «Изменённые». Да и «Поиски утраченного завтра» заявлены первой книгой в цикле, имя которому может быть вроде слова «Слаживание». Пусть Сергей и оговорился — он об этом не задумывался.

Фантазия у Лукьяненко продолжит работать в другом направлении. Там придётся говорить о влиянии на творчество японской анимации. Почему так стало происходить? Зачем Сергей стал искать вдохновение в чуждых для его читателя местах? Ничего с этим не поделаешь, нужно запастись терпением, где-то среди всего обязательно должно найтись место для подлинно качественного замысла.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Форсайт — это предвидение, либо способность, помогающая понять должное произойти в последующем. Касательно книги Лукьяненко этого сделать невозможно. Вернее, можно понять, каким будет главный герой повествования, тогда как происходящее на страницах предугадать невозможно. И даже кажется, беря для рассмотрения «Форсайт», об этом не знал даже сам Сергей. Сперва была задумка, будто часть людей станет видеть во снах должное с ними произойти в будущем. А о чём повествовать далее? В том и была загвоздка. Лукьяненко остановился на мгновение, обдумывая обстоятельства снов, придал им вид допустимости осознания несколькими сновидцами сразу. И снова остановился. И может лучше бы не продвигался вперёд, так как вплоть до конца повествования вызывал у читателя недоумение за недоумением, начиная хотя бы с того, что непонятно, как соотносится свершившееся с самим фактом осознанных сновидений о будущем. По итогу получилось произведение, сюжетные повороты которого становились ясными для самого писателя непосредственно по ходу повествования.

Всё это где-то читатель видел. Или что-то это ему всё напоминает. Может допустимо припомнить киноленту, где главному герою предлагалось принять факт существования иной реальности, быть может в самом деле существующей, для чего нужно вступить в некую организацию, где предложат таблетки, благодаря которым сны станут гораздо более осознанными. Такая организация появляется и на страницах произведения у Лукьяненко. Имеется и группа людей, должных добиваться с главным героем некоторой определённой цели. Только читателю всё равно непонятно, кто и чего в данной организации желает. Говорят: хотят узнать момент, когда ожидаемое во снах свершится. А если свершится, то почему во снах нет привычных для нашей планеты зверей, отчего там своеобразно действуют законы физики, и кем являются те крылатые создания, непонятно зачем вступающие в противоборство со сновидцами. Для себя Лукьяненко в этот момент определился. Читатель наоборот недоумевал. Каким образом всё-таки должна была преобразоваться реальность?

На деле же — «Форсайт» от Лукьяненко может считаться за страшилку. Как прежде люди видели молнию на небе и слышали раскаты грома, принимая то за проявление гнева божественной сущности. Или после люди, несмотря на технический прогресс и научные знания, предпочитали уповать на ту же самую божественную сущность. Когда же человек начал осознавать, сколь близок своими делами к богу, теперь сам готовый создавать по своему образу и подобию, то подлинно испугался. Вернее, ещё не осознал его ожидающего. Тогда к его услугам писатели, способные раскрыть глаза. Или скорее запугать. Что страшило читателя с начала двадцатых годов двадцать первого столетия? Расцвет способностей искусственного интеллекта на основе нейросетей. Вот и Лукьяненко предложил убояться того же. То есть, когда-нибудь, будет создана такая модель, которая воспримет свою сущность за божественную, изменив бытие под себя. Собственно, Сергей всё решил подвести именно под это. Пусть и не так важно, насколько показанное на страницах способно иметь хоть какое-то отношение к хотя бы самую малость способному считаться за допустимое.

В один из моментов Лукьяненко подчинил описываемое подобию виртуальной реальности. Искусственный интеллект неуточнённым образом подменит действительность эрзацем. Вследствие чего жизнь людей уподобится компьютерной игре. Каждый обретёт в таком мире уникальную способность. Кто-то получит возможность регенерации, иной сможет совершать респаун, ну а главный герой — убивать абсолютно всех, всего лишь произнося слово «умри». Что в этом окажется самым невероятным — убить главный герой может именно абсолютно всё, хоть окружающую его реальность.

Если не вдаваться в детали описанного мира, произведение у Лукьяненко вышло предельно интересным, вполне пригодным для экранизации.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Некогда существовал такой жанр литературы, каковым был триллер, удерживавший внимание читателя от начала до конца. Был и такой писатель, имя которому Сидни Шелдон, умевший писать в аналогичном духе, просто рассказывая притягательные истории. Но время неумолимо стирает заслуги прежних поколений, вынося на вид дела рук сменивших их писателей. И если порою кажется, словно в чём-то эти писатели способны радовать читателя, то нужно не забывать, ведь потом окажется, некое произведение, упускаемое из внимания, войдёт в золотой фонд литературы. А пока приходится посыпать голову пеплом и с досадой говорить — сетература. Как бы писатель стремится держать интерес читателя, интригуя выпуском новых глав. Даже находятся читатели, готовые тратить время на внимание к свежеиспечённому на их глазах новому эпизоду. Только попытайся посмотреть на это сторонним взглядом — тоска и печаль. Что более всего удручает — такого рода литература всё чаще выходит из-под пера Рагима Джафарова, словно растерявшего тот задор, с каким он ворвался на литературный Олимп, выдав в веках теперь должный остаться роман «Сато».

Главным героем «Башни тишины» стал московский аферист, выдающий себя за зороастрийского мага. Из других примечательных черт — он слеп, у него двойные зрачки. Из более ясных для читателя черт — он ведёт себя крайне развязно, постоянно матерится, высокого о себе мнения. Что хочется читателю с таким персонажем сделать? Пару раз смазать ухмылку с его лица. То есть предстоит следить именно за таким персонажем, ни в чём не способном вызвать сочувствие. Разве лишь у совсем наивного читателя, привыкшего смотреть на мир через розовые очки. Другой герой повествования — ставший типичным для творчества Джафарова персонаж. Речь про типаж крутого парня, которому море по колено. Что Сид из цикла о «Марке и Эзре», что сам Марк или Эзра, что ряд прочих персонажей. Теперь вот — Дауд.

Единственное, приковывающее внимание, создаваемая Рагимом иллюзия присутствия восточной мистики, будто бы взращенной на древнем веровании зороастрийцев. Насколько это имеет отношение к действительности? Или рассказано в духе Дэна Брауна? Когда религиозная составляющая воспринимается за вполне реалистичную, но при этом автор руководствуется принципами Фейхтвангера, вмешивая в происходящее то, чего не может быть в момент взятого для рассмотрения времени. Джафаров особо не скрывает, выдавая именно за мистику. Вполне может оказаться, главному герою, в силу отсутствия зрения, мерещится невидаль. Оставалось разукрасить в понятный для читателя вид, описав бархат звуковых волн и струи ароматической составляющей.

Большим разочарованием станет непосредственное место действия. Читатель ждал поездку в Иран, где будут разгаданы подлинные тайны. Вместо этого — разборки азербайджанских элит. Выходила уже восточная мистика с налётом чего-то из девяностых. Рагим решил описать политическую составляющую тех мест, откуда он сам родом. А читателю вновь оставалось думать, вспоминая про творчество афганского писателя Халеда Хоссейни, чьи представления об Афганистане основаны на воспоминаниях дошкольной поры, переосмысленные через американское о них представление. Может и у Джафарова примерно так? Но о том пусть лучше он расскажет сам.

Что же считать за самое важное? В значительной массе «Башня тишины» читателю понравилась. Значит, Рагим продолжит писать истории в аналогичном духе. Предполагать о том наперёд нет необходимости. Почему бы не увязать описанное с магической лавкой Эзры? Остаётся надеяться на более вдумчивый подход к написанию художественных произведений, закладывая в них важный для понимания смысл. В «Башне тишины» есть действие, при полном отсутствии как раз именно смысла.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всё в мире по воле Творца, но даже сотворённое способно становиться творцом. Исигуро предложил это считать за данность. Творцом может быть абсолютно всё! Да пусть даже камень, тысячелетиями остающийся неподвижным в одном положении. Он должен радоваться согревающим его солнечным лучам, печалиться от ночной прохлады, вознегодовать, когда по воле чужой прихоти придёт в движение. Это представление, выходящее за рамки показанного на страницах произведения. Творцом у Кадзуо становится созданный людьми аппарат, наделённый способностью мыслить. Невзирая на заложенную в него функцию, этот аппарат способен к самостоятельным суждениям, проявлять эмоции и совершать обдуманные действия. Исигуро не сказал, по какой причине представленный им для внимания аппарат стал особенным, и был ли он вообще особенным, поскольку другие аппараты выполняли только заложенную в них функцию. А читателю предстояло наблюдать, как сложится существование такого аппарата, имя которому Клара, самый большой страх которого — остаться без солнечного света.

Кадзуо написал простую историю, наполнив её переживаниями за действующих лиц. Если бы не рассказчик, сама Клара, понять наполнение книги могло показаться затруднительным. Нужно понизить градус критичности, воспринимая рассказываемое за допустимое. На пороге будущих свершений, когда искусственный интеллект всё выше поднимает голову, можно уже на полном серьёзе размышлять, каким мир станет в будущем, где рядом с человеческим разумом будет соседствовать им же созданное, причём вполне по образу и подобию человеческому. Исигуро показал будущее, относительно максимально приближенное к современным для него реалиям. Может потому проблески осмысления сущего есть лишь у одного искусственного разума — у Клары. Впрочем, такового не закладывали. Ей полагалось выполнять единственную функцию — быть вспомогательным аппаратом, облегчающим детям выполнение бытовых надобностей. Получается, Клару должны были вернуть на место производства. Кадзуо такого развития событий не предложил, посчитав проявляемые Кларой качества за особенности индивидуальности.

Можно недоумевать, видя отношение Клары к себе подобным аппаратам, на момент начала повествования представлявшей модель предыдущего поколения. Для приобретения были доступны более продвинутые аппараты, имеющие большее количество возможностей. За единственным исключением — в них сильнее преобладала заложенная функция, за пределы которой они не могли выйти. Значит, модельный ряд Клары стал исключительным, обладающим способностью к интеллектуальному самосовершенствованию. Это ясно хотя бы по другим аппаратам того же модельного ряда, обладавшими способностью рассуждать, искать выгодное для себя положение в магазине, подмечать детали окружающей обстановки.

Клара всегда стремится проявлять волю. Именно она решает, кому предстоит стать её обладателем, кто именно будет давать ей указания, станет ли она их выполнять. Во всём Клара окажется самостоятельной, чаще отказывая, о чём бы её не попросили, если считала то за для неё непотребное. Но всё же Клара в некоторых аспектах заблуждалась, не понимая происходящих в человеческом социуме процессов. И на это следует в той же мере закрыть глаза. Пусть Клара останется в восприятии читателя на уровне ребёнка, чьи помыслы светлы, но тяга добиваться становится преобладающей.

Что до прочего — это решение писателя. Захотел Исигуро позволить действующим лицам совершать ими задуманные поступки, таково их право. Из Клары могли слепить угодное под их нужды. И Клара готова была стать податливым материалом. Пусть сама Клара разрушила ожидания других, поступив всем наперекор, добившись лучшей доли для каждого из упомянутых на страницах. И пусть Клара по итогу уподобится камню, обречённому пребывать в неподвижности неизмеримое количество последующих лет, зато тогда она останется под лучами солнца.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Соглашение» | Книга №3

С 2019 года читатель знакомится с циклом про «Соглашение». Лукьяненко пишет его от случая к случаю, совмещая с созданием других художественных произведений. Из-за этого наблюдаются провалы в логике происходящего на страницах. Можно даже сказать об её стремлении к отсутствию. Так между второй и третьей книгой вместилось четыре части цикла про Изменённых. Из-за этого одно смешивается с другим, смыслы становятся общими. Но у Лукьяненко всё сильнее прорастает идея о необходимости вмешивать в происходящее искусственный интеллект. Именно ему отводится разрушительная роль, к чему Лукьяненко начал активно обращаться, делая это центральным элементом повествования и в последующем. И если смещение реального и виртуального мира в творчестве Лукьяненко встречалось с давних пор, это же снова нашло отражение на страницах. От постоянного смешивания, теперь уже просто перемешивания, размывается вера в сохранение творческого потенциала у писателя. Однако, Лукьяненко ещё покажет мастерство в изложении историй. Просто при его темпе невозможно говорить, будто каждая книга интереснее предыдущей. Потому будет хорошо, если читатель, выбрав случайную книгу для чтения, выберет нужную, избежав разочарования.

Но читатель редко берётся за книгу, если она не является первой в цикле. Только Лукьяненко каждую книгу цикла о Соглашении начинает с одной и той же вводной части, поясняя особенности описываемого мира. Значит, каждая книга в данном конкретном цикле должна восприниматься за самостоятельное произведение. Если вдуматься — так оно и есть. Нет необходимости знакомиться с прежде рассказанным, пусть оно и взаимосвязано. Есть лишь общие герои, тогда как основное не сходится. Лукьяненко будто писал вовсе о другом, исходя из иных предпосылок. Оттого и предлагается понимать «Прыжок» самим по себе.

Что видит читатель? Маленький корабль на фоне громаднейшего космического аппарата, схожего по размерам с Луной. Этот аппарат находится под управлением Ракс. А Ракс — раса, некогда выведенная людьми, но людьми, которые предшествовали тем обитателям Земли, чьей частью является и сам читатель. То есть Ракс — есть тот самый искусственный интеллект, ставший самостоятельным, и начавший принимать собственные решения, считая за допустимое уничтожить создавших его людей. Более того, Вселенная теперь населена живыми существами, причём все их предки являются выходцами с Земли. И так далее, и тому подобное. Правда читатель всё это плохо усвоит, вздумав соотносить с теорией Дарвина. То есть если и существовали прежде какие-то люди, сугубо эволюционно они не могли быть схожи с людьми, кому Земля стала принадлежать впоследствии. Впрочем, кого бы это всё интересовало. Строить на основе «Прыжка» какие-либо теории вовсе не следует.

Лукьяненко наконец-то столкнул Ракс со Стирателями. Говоря простыми словами, искусственный интеллект и виртуальную реальность. Тут бы стоило задать риторический вопрос. Что хотел сказать этим автор? Читатель того так и не поймёт. Стиратели останутся с горьким ощущением осознания своей сущности, жившие прежде в твёрдом уверении реальности с ними происходящего. Впрочем, Лукьяненко с первой книги цикла дал представление о космическом пространстве как о месте, где нет ничего постоянного, всё подвергается возможности к перезаписыванию. А если теперь постараться понять всё прежде описанное в цикле, то представленное обретает некоторый смысл. Оказывалось, Лукьяненко показал вариант бытия, более близкий к виртуальным вселенным, где всё может изменяться по воле определённых обстоятельств. То есть достаточно повлиять на происходящее посредством соответствующих инструментов, после чего бытие без затруднений видоизменяется.

Вердикт тут только один. Сергей Лукьяненко завёл им описываемое в тупик.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее