Рубрика: Модернизм

Маркес поставил на вид вопрос: как жить, если условия постоянно ухудшаются? Сам Габриэль воспользовался возможностью и уехал в Париж. Именно там, перебиваясь мелкими заработками, он снова вспомнил о Колумбии. И написал повесть о событиях, которые показывали современные годы. Но кто об этом прочитает, чтобы на краткий миг задуматься: каково людям жить в Колумбии? И если не вдаваться в подробности, воспринимая содержание оторванным от действительности, перед читателем выходило печальное повествование. Настолько беспросветное, что впору и думать, словно человеку нужно жить, пока он ещё может существовать. Поскольку после он окажется вынужден выживать, так как человек может и способен жить лишь ограниченное количество лет, и более в нём уже нет необходимости.

Стоит ли затрагивать моральные аспекты? Вот перед читателем повесть «Полковнику никто не пишет». По её сюжету есть старик-полковник и его жена-старуха. Они влачат жалкое существование, до кого нет дела государственным мужам. Читатель скажет: о стариках должны заботиться их дети и внуки. Но Маркес ответил заранее: сына убьют полицейские. Что ожидает стариков? Голодная смерть. Их существование пока способен скрасить оставшийся от сына бойцовский петух, которого старики стараются кормить, питая надежды только на него. Или этого петуха можно продать, выручив некоторое количество средств. А можно просто съесть, хотя бы на сейчас насытить брюхо. И после всё равно предстоит умереть от голода. Жестоко? Таковы показываемые Маркесом реалии.

Но может не всё так печально? Габриэль излишне очерняет действительность? Тогда можно обратиться к истории Колумбии, увидев расслоение общества по ряду вопросов, где важное значение отводится двум политическим предпочтениям. Однако, ни одно из них не показывает стремление проявить заботу о людях. Великое счастье не занять сторону победителей, а скорее умереть на очередной гражданской войне, хотя бы таким образом считая себя за свершившего благое дело. Однако, тот же сын старика-полковника, имевший определённые политические предпочтения, погибший в перманентно-растянувшейся гражданской войне, теперь пребывает в вечном посмертии. Старикам при этом место среди подросших поколений вовсе не находится, и они продолжают сохранять надежду на лучшее.

Что может быть лучше? Маркес ещё расскажет, как уже как-то рассказывал, об одной иностранной компании в Колумбии, преимущественно имевшей банановые плантации. И когда люди стали требовать улучшения условий труда, всех массово расстреляли. Поэтому, показывая полковника, полвека продолжающего надеяться на начисление ему пенсии, Маркес внушал необоснованные надежды. Впрочем, людям ничего не оставалось, так как выступить против системы невозможно, учитывая перманентно продолжающуюся гражданскую войну.

Как быть? Прочитать об этом в повести «Полковнику никто не пишет», поверив Маркесу, либо выразив сомнение. Но как не сомневайся, в редкой стране старики способны рассчитывать на щедрые пенсионные отчисления со стороны государства. Эти отчисления помогают прожить до следующего месяца. Взирая на описываемое в Колумбии, это всяко лучше, нежели когда старикам вовсе не выделяется средств. Оттого сложно внимать представляемой для читателя ситуации. Подлинно воскликнешь подобно старику, в сердцах отвечающему, что питаться им скоро придётся испражнениями, потому как они допили остатки кофе и скормили петуху последний маис. Теперь разве только отведать куриной похлёбки.

Такому миру осталось недолго существовать. В «Палой листве» Маркес предрёк гибель Макондо от урагана. В «Полковнику никто не пишет» этого ещё не ясно. Но именно в год описываемых событий Маркес вскоре решит наслать на Макондо тот самый ураган. И более писать будет некуда. Да никто бы и не стал писать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С чего начать чтение Маркеса? Не с рассказов, и не с «Палой листвы», не с «Полковнику никто не пишет» и ни с чего-то другого. А начать следует со «Ста лет одиночества». И может даже остановиться, не продолжая чтения. Или продолжить читать, находя нюансы творчества писателя. Но уж точно начать следует со «Ста лет одиночества», дабы многое из упоминаемого Маркесом стало понятнее. Даже удивительно, сколь Габриэль был прозорлив. Он словно знал и понимал, к чему сведёт некоторые из своих трудов, уже сейчас описывая важные для внимания моменты. Так на страницах «Палой листвы» читатель увидит то, что относится к выдуманному Маркесом Макондо. Или не выдуманному, а ставшему средоточием всех мыслей писателя, касавшихся происходившего, происходящего и должного произойти в Колумбии.

Маркес парадоксален. Им представлена ситуация — человек свёл счёты с жизнью, теперь должен быть похоронен. Хоронить его не хотят, всячески это отдаляя. За необходимость предать земле стоит всего лишь несколько человек, с кем никто не хочет считаться. А почему всё именно так? В этом и предстоит разобраться, так как Маркес будет постоянно возвращаться назад, дабы внести ясность в повествование.

Что видит читатель? В первую очередь — труп. После видит окружающую обстановку. Читатель следует в дом, где как будто никто не жил. Маркес даёт к обозрению вытянувшееся на кровати тело. Представляет его — доктор. Рядом с телом гроб, куда индейцы гуахиро ссыпают известь. А что дальше? Маркес смещает акцент в повествовании, предлагая смотреть на описываемое глазами другого персонажа. И если читателю знакомы сюжетные линии «Ста лет одиночества», в трупе доктора ему так и хочется опознать Алирио Ногеру, либерально настроенного жителя Макондо, жертву большой гражданской войны. Но это не он. Тогда читатель видит в сеньоре Ребеке ту самую затворницу из семейство Буэндиа. И в одном из основных лиц повествования — безымянном полковнике — читателю мнится полковник Херинельдо. Впрочем, полковников со времён войны осталось чрезмерно много.

Так кем был умерший доктор? Некогда он приехал в Макондо с письмом от полковника Аурелиано Буэндиа, долгое время прожил у безымянного полковника, после чего повёл себя не самым красивым образом, вследствие чего удалился на другое место жительства, став с той поры затворником. Но ненавистью к нему жители Макондо пропитались в единственный момент, когда доктор отказался помогать раненым, доставляемым к дверям его дома. Доктор счёл себя за безумного, кто давно забыл медицину, отчего ему проще жить, не выглядывая за порог дома.

Будь Маркес последователен в годы написания «Палой листвы», уже эта повесть могла перерасти в роман, продолжи Габриэль описывать не взгляд ряда действующих лиц, а растяни он повествование на каждое упоминаемое лицо. Пусть свою историю расскажет алькальд, да сам доктор мог оставить какие-либо записи о жизни. Или может стоило вернуться более назад, увидев полковника Аурелиано Буэндиа, писавшего письмо для доктора, воспользовавшись спиной одной из подложенных под него юных девиц. Но нет необходимости требовать такое от Маркеса, достаточно и его попыток практиковаться в создании художественных произведений, благодаря которым он сможет написать «Сто лет одиночества».

Почему именно так? На страницах «Палой листвы» Маркес говорит немного об основании Макондо, о первых годах его существования, о пришествии в поселение священника. И чем далее углублялся Маркес, тем более низводил изложение в подобие содержания написанных им рассказов — именуемое ныне стилем магического реализма. Запершийся доктор питался только травой. Питался травой и качался в гамаке. Питался и качался, считая то за высшее проявление благости судьбы. И заключал Маркес заранее им уготованной судьбой для Мокондо — быть разрушенным ураганом.

Так стоит ли начинать чтение Маркеса с «Палой листвы»? Только при условии обязательства прочитать следом «Полковнику никто не пишет» и «Сто лет одиночества». А лучше — в обратном порядке.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Натали Саррот продолжала играть с формой подачи материала. Теперь она рассказывала о восприятии книги. Может это делала на зло литературным критикам, не читающим обозреваемые ими книги далее аннотации и первой страницы. Потому как читатель толком не знает, о какой книге рассказывает Натали Саррот. О книге вовсе ничего неизвестно, кроме мнения тех, кто с её текстом будто бы ознакомился. Потому и о книге самой Саррот можно было бы написать критическую заметку в том же духе, будто знакомство с «Золотыми плодами» не состоялось далее первой страницы. Однако, прочитанное из воспоминаний сразу не выкинешь. Из этого следует весь текст, доступный для ознакомления ниже.

Есть два противоположных надмнения. Первое — это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Второе — «скука смертная, три раза перечитал — ничего не понял». На второе суждение первое парировало: «Если кому книга не понравилась, то дело не в книге, а в вас». У второго суждения последует аналогичный ответ. Что до читателя, то у него могут быть различающиеся мнения. Один читатель скажет: «Читал с превеликим удовольствием». Второй ответит: «Писать книгу, рассуждая о книге, не рассказывая о самой книге — в пустоту о пустом».

Вроде бы понятно. Но не до конца. Вновь на страницах звучит мнение, что это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». И порою это мнение звучит едва ли не в каждом абзаце. На энном мнении, гласящем о «лучшей книге, написанной за последние пятнадцать лет», у читателя на лице появляется усталость. Возникает вопрос: «Для чего?» Опять Саррот играет с формой, ожидая ответной реакции. Только вот должен ли читатель хоть как-то реагировать? Хватало в литературе прочих модернистов, испытавших давление от доведших себя до экзистенциального кризиса французов, чей поиск завёл к принятию формулы «в пустоту о пустом».

Но всему есть своё название. Нужно сказать прямо — «Золотые плоды» являются образцом литературы, написанной с помощью потока сознания. Какие мысли приходили автору в голову, теми он и делился. Но возникнет возражение: «Делился ведь из лучших побуждений». Никто с этим спорить не станет. Вместо написания статьи с названием «Образцы заготовок для литературных критиков», Саррот решила выбрать художественную форму подачи. То есть перед читателем беллетризованный нон-фикшн. Или можно назвать каким-нибудь другим словом. Допустим, тропизмом или лабораторным опытом. Почему бы и нет? Надо полагать, Натали Саррот сочла бы это суждение за самое верное.

Как читатель должен понять, «Золотые плоды» — «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Нельзя не сказать об этом хотя бы через абзац. Это не просто книга, это «подлинное творение рук человеческих». Данную фразу следовало бы вставлять не менее одного раза на пять абзацев. Но следует приводить и негативные отклики. Например, однажды сказать, что «книга является посредственностью», чуть чаще — «скука смертная», а на всякое возражение неизменно отвечать по классике: «Дело не в книге, а в вас».

Теперь нужно остановить мгновение. «Золотые плоды» — книга-опыт от Натали Саррот. Редкий читатель найдёт в её чтении полезное. Это не книга о чём-то. Скорее это книга ни о чём. Единственно скрашивает суждение, словно таковым является ответ Натали на всякое возражение, с которым ей приходилось сталкиваться, потому как какую бы она не написала книгу, мало кто читал далее определённой страницы, поскольку хватало самой первой. А если быть предельно серьёзным и честным, то для выражения суждения не обязательно следовало писать именно книгу. Впрочем, тогда не могло быть и данного текста.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Я плевал туда, куда текла река. И смотрел я туда, куда плевал. И думал я о том, куда смотрел. И мысли крутились в голове, когда я думал. И не знал, о чём хотел бы написать, когда мысли крутились в голове. И подумал, хочу написать книгу, не зная, о чём бы хотел написать. И так следовало бы продолжать, вплоть до пробуждения, прежде чем пришлось подумать. И до того о том, как заснул, пока не последует продолжения. И как текла река, до того как я…

Что это? Экспериментальная форма. Кому это требуется? Не умеющим создавать пригодные для чтения сюжеты. Или людям, желающим творить нечто такое, что они назовут чем-то вроде «новой литературы» или «антилитературой». А зачем? Сугубо из внутренней потребности созидать тексты именно подобного рода. И будут ли такие тексты читать? Пусть читают. Бумага, как известно, способна стерпеть всё. Да и неспроста в иные времена люди начинают сжигать книги, потому как порою возникает острое желание поступать именно так. И если сгорит в том огне нечто, вроде «Тропизмов» от Натали Саррот, то сожалений точно не последует.

Можно попросить не делать скоропалительных суждений? Можно. Саррот написала набор минизарисовок в возрасте чуть за тридцать лет, ещё порядка семи лет их дописывая. Если это как-то и воспринимать, то придумыванием сюжета для повествования. Либо проще — двадцатью четырьмя попытками начать книгу. Ведь сама Саррот после называла «Тропизмы» чем-то наподобие «лабораторных опытов». Натали набрасывала текст, не имея желания продолжать над ним работать. Приступала к следующему. По итогу решив всё сформировать в единое полотно, назвав его научным термином. То есть она ожидала увидеть реакцию читателя на текстовый раздражитель. На чём бы и следовало сделать акцент — читателю предоставлен текст-раздражитель.

Вот первый текст о том, как нечто откуда-то вытекает и течёт. Читатель взбудоражен? Интрига. Во втором тексте — некие «они». Кто же это? Кто?! В третьем тексте — «он» и «она» поселились возле Пантеона, им там очень понравилось, «они» со всеми подружились. В четвёртом тексте становится понятно, как «она» в «они» не одна, их несколько. В пятом тексте — неожиданно — про жёсткий слепящий свет и о звуках в безмолвии, обладающих внезапным холодом, ранящим слух. Тут бы остановиться и задуматься — вместо одного предложения, Саррот наполняла текст лишними словами. А не лучше ли было написать лёгкую песенку? Сюжетная канва как раз к тому располагала.

Текла река. Они у Пантеона,
друзья-товарищи мои:
я в тишине одна не слышу звона,
и помыслы о вас слепы.

В нагромождении дальнейших слов «она» мечется по квартире. После наступает время пить чай. Язык танцует вдоль зубов, извлекая остатки пищи, издавая характерный звук. Почему бы тут не вспомнить про Ван Гога? Пусть «он» выведет ребёнка на прогулку, а она пусть пьёт дальше чай и ест эклеры в шоколаде, ромовые бабы и сладкие пирожки. Всё это приведёт к старости и загородным прогулкам. И обязательно юная девица возьмётся за чтение журнала и решит выпить чаю. И некий «он» убоится темноты, а «они» прибегут выправлять её светом. Тем самым — жёстким слепящим. Читателю, живущему через полвека с четвертью, такого рода подача напомнит микроблоггинг.

Металась по квартире дева —
хотела дева выпить чай:
эклеры — справа, бабы — слева.
Читай, читатель! Не скучай.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Читателю сказали — сие есть философское творение футуристической направленности в духе авангардизма. А что оказалось в действительности? Произведение с юмористическими вставками из парадоксальных ситуаций. Саша Соколов решил пройтись по словесности с пером, залихватски проводя им по самым чувствительным местам. Оставалось только смеяться. Если нечто казалось непонятным, лучше ещё раз улыбнуться. Ежели кто опять скажет — сие есть антироман об антигерое, и это реализация авторского желания посмотреть на советское время с иной стороны… Посмейтесь. Лучше будет, когда не скажешь вовсе ничего. Потому как надо только растягивать рот в улыбке, может даже вдыхая побольше воздуха. Зачем? Сразить заливистым выдохом всякого, начинающего говорить очередное «сие». Разве не так? Соколов только и делал, как представлял одну смешную ситуацию за другой. И это он, как писатель, прекрасно понимал.

Вот самое начало книги. Некто, может быть даже Берия, решил повеситься на стрелках кремлёвских часов. Ситуация серьёзная! Надо обсмеять. Пусть задумается над выбором — всё-таки стрелок там две. Время засмеяться. Время! Засмеяться! Вот середина книги. Звучит вопрос — как он жил? Даётся ответ — прожил жизнь и состарился. Вновь время смеяться. А что у антиглавного антигероя на личном фронте? Лучше не говорить — безудержный смех гарантирован. Ладно бы этот антигерой был испанцем, или анти-испанцем, тогда всё в рамках приличия. Он же — Палисандро. Существо, кхм, лучше не говорить какого пола. Какую бы читатель страницу не открыл, в каждом моменте Соколов выливал на читателя новую порцию абсурдных юмористических ситуаций.

И всё же! Нужно набраться серьёзности. Это серьёзный труд, вершина чего-то там. Подсказывают: постмодерн. Что же с того? Съевший разное, написанное из странных измышлений, читатель знает — есть сугубо модерн. Прочее — от безысходности, не зная, каким образом ещё можно назвать литературные эксперименты. Это как с поэзией Серебряного века, когда настолько не хотели писать красивых стихов, отчего создавали до уродства превосходные творения. В какие только дебри самовыражения не шли те поэты, имена которых большей частью вспоминаются лишь в качестве примера стихотворцев, доведших поэзию до непотребного состояния. Так и Соколов — обезобразил прозу.

Что же должен был сделать Соколов? Нужно было посмотреть хотя бы в сторону Пикассо, а то и Малевича. Люди самовыражались, так как им не хотелось писать понятных всем картин. Но эти люди показали умение создавать творения, понятные каждому, выполненные в близких к классическим вариантам формах. Возвращаемся к Соколову. У него есть «Школа для дураков», «Между собакой и волком», а теперь и «Палисандрия». Ни одно из произведений не написано понятным для читателя языком — сплошь антироманы. Была бы в них заключена разумная осмысленность, каковая есть у тех же создателей антироманов, вроде Кортасара и Павича. Ничего подобного читатель найти не сможет.

Читателю могут сказать: Соколов есть предтеча всего, вставшего в России на путь самобытного, особого и потому важного и нужного. Но и на это читатель возразит: все, кто встал на путь самобытного, особого и потому важного и нужного, каждый из них, отдельно или организованной группой, порождая вспучивание словесных извержений, где-то примеченные литературными премиями, облили родную для них страну помоями, поехав искать им потребное в сокрытые за горизонтом дали. Но как и Саша Соколов, произвели ряд телодвижений, после чего их творческие изыскания стали никому не нужны. Замолчал Саша Соколов, смолкнут голоса и остальных самобытных. А всё почему? Для таких писателей читатель всегда стоит на самом последнем месте. Да читатель бывает разным, существуют среди них и мазохисты, готовые читать подобное.

Пора оставить в покое.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если смотреть рационально — перед читателем будни шизофреника. Если иррационально — отражение внутреннего мира. А если без лишних рассуждений — защитная реакция на происходящее вокруг. Иначе и не могло быть, когда Бен Окри взялся описать мировоззрение ребёнка, ничего путного в жизни не видевшего, кроме творимых людьми странностей. Вот он смотрит на отца, тот разговаривает с предметами. Смотрит на мать, задумывается о ящерице. Смотрит на дорогу, видит как она пожирает путников. Смотрит на стены, различает исходящие от них голоса. Можно подумать, Бен Окри придерживается магического реализма, смешанного с африканским фольклором. Но для этого нужно знать гораздо больше, как о самом магическом реализме, так и об африканском фольклоре. Такими представлениями обладает не каждый читатель. В лучшем случае он подумает — ему изложили о бедах населяющих Нигерию людей. В худшем — форма восприятия под психоделиками.

Отставим всё в сторону. Бен Окри — писатель нигерийского происхождения, выросший и получивший образование в Англии. Частично в детстве он возвращался, проживая в атмосфере быта родной для него страны. Может наслушался рассказов от старшего поколения. Либо пропитался через бурю человеческих страстей, так как застал гражданскую войну. И это нужно отставить в сторону. Перед читателем вовсе другое. Беря за основу других мастеров магического реализма, из той же Латинской Америки, не сильно улавливаешь связь с местными мотивами. Тут нужно говорить о стремлении работать с реальностью через образы. У жителя Нигерии они должны иметь отличия от того же жителя Колумбии. И потому не каждый читатель сможет принять ему сообщаемое. Правда, это касается сугубо искажённого восприятия действительности, не должного иметь места при адекватном понимании происходящего.

Прорвавшись через набор сюрреалистических видений, читатель начинает знакомиться с буднями нигерийской семьи. Главная роль в повествовании будет отводиться отцу. Даже автор устанет от духовных прозрений, наконец-то нащупав сюжетную нить. Да насколько читателю интересны увлечения отца чем-либо, вроде бокса? О чём Бен Окри продолжает с неимоверным усилием рассказывать. Наверное, стоило повернуть излагаемое задом наперёд, изъяв из текста к оному послужившее. Добрый писатель так бы и поступил, сумев отсечь лишнее. Бен Окри предпочёл ничего не изменять. А может и отсёк изрядную часть, о чём остаётся предполагать. Хотя мог посмотреть на тех же французских писателей, весь двадцатый век стремившихся к краткости ими написанного, доводя тексты до совершенства. Но что ему Франция? Он ведь из Нигерии — англоязычной страны.

Может сделать шаг назад и вникнуть в изложение от Бена Окри? Пусть этим занимаются исследователи его творчества. Сомнительно, чтобы через «Голодную дорогу» можно было лучше узнать о жизни в Нигерии. Даже нужно сказать больше, у Бена Окри дано типичное представление об африканском быте вообще. Он и писал не как нигериец, скорее в качестве европейца, имевшего возможность приобщиться к местным реалиям, после изложив увиденное для других европейцев, как раз такое и ожидающих увидеть при чтении. Не что-нибудь в духе повседневности, именно как пропитанное налётом далёкого и загадочного. И нужно сказать — Бен Окри смог удовлетворить этим ожиданиям, благодаря чему «Голодная дорога» сделала его лауреатом Букеровской премии.

А что Букеровская премия? Шествие по континентам продолжилось, когда вновь проснулся интерес к африканской теме. Теперь уже к самой вроде бы настоящей, и не в том виде, какую её показывали Пенелопа Лайвли, Джон Кутзее и Надин Гордимер, но в чём-то близкой новозеландским мотивам от Кери Хьюм.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как быть, если хочется писать художественную литературу, а способностей к тому не имеется? Берите пример с Ильи Кочергина. Человек просто пишет обо всём его окружающем, ничего не стесняясь. Думаете — вас не поймут? Того бояться не следует. Читатель вас и не должен понять. А ещё лучше, если у вас есть психологические проблемы, тогда вам просто обязательно нужно делиться переживаниями с бумагой. Конечно, лучше после всё написанное оставить при себе. Ещё лучше — сжечь, дабы никто не прочитал о терзаниях вашей души. Поверьте, так будет гораздо лучше, нежели потом о ваше имя периодически кто-то будет спотыкаться, поминая недобрым словом. Вот о творчество Кочергина теперь спотыкаться будут точно, он стал «выбором поколения» в рамках литературной премии «Большая книга». Непонятно только, какого именно поколения. Главное, его для того выбрали.

Как пишет Илья Кочергин? В типичном стиле для потока сознания. Смотрю в окно, описываю. Смотрю вокруг, описываю. Смотрю видео, пересказываю. Завожу коня, делюсь испытанным. За окном, кстати, апрель. Погода — апрельская. Поставил видео про агрохолдинг, там куры, яйца. Вот как кур глушат перед убоем, и пересказ процесса. А зачем всё так подробно? Психотерапевт посоветовал. Он ли, али решил сам себе, дал совет ехать жить в деревню. Ради каких побуждений? Может второе дыхание там откроется. Что в городе-то описывать? Пробки, передвижение в метро, аспекты разные. Другое дело — деревня. Заведёт кур, будет собирать яйца. И коня заведёт. Обязательно обо всём этом рассказывая. Ладно бы, повествуя красиво и увлекательно. Ничего подобного!

Уже за окном январь. Погода — январская. Вспомнил, как болел ковидом, пересказал. Вспомнил про кошачий и собачий корм, которым можно кормить коня. И человека им можно кормить. Какие могут быть возражения? Ещё существует такое явление — иппотерапия. Это когда лошадь участвует в исцелении людей. Психотерапевт плохого ведь не мог посоветовать. Хм… а за окном уже снова апрель. Год пролетел.

Для книги объёма не хватает. Что можно добавить? Есть три рассказа. Первый — «Рыцарь». Автор аки Паустовский, или же Пришвин, о бытностью свою лесником вспоминает. Порою кажется, на него оказал воздействие Веркин, либо наоборот. Во втором рассказе, что именован как «Экспедиция», о необходимости сходить купить продукты. Сам не пошёл. Ему принесли. Давай, читатель, посмотрим, вообразим себя Милорадом Павичем или Сергеем Довлатовым. Но надо ли смотреть на содержание продуктового пакета? Пока читатель смотрит, Илья Кочергин уплыл мыслью к мелководью, на которое выкинуло кита. Теперь, читатель, давай посмотрим, сколь кит вблизи безобразен. Потому, читатель, люби природу издали.

Нужен ещё один рассказ. Вот из 2020 года — «Сахар». Сперва заправим автомобиль. Потом расскажем про вагон сахара за некие услуги, про реализацию, последующее приобретение сахарного завода.

Не совсем понятное происходит с русской литературой. Куда катится редакция Елены Шубиной? Прежде случались события на литературном Олимпе. Теперь же — Илья Кочергин. Талантливые беллетристы стали склоняться в сторону «Альпины»? Молодой автор предпочитает обходить стороной? Одни — взращенные кадры — показали подлинное лицо неприятия российской действительности, омрачив прежде сделанное. Другие — не способны в оперативном порядке удовлетворять читательский запрос. Или вовсе — дорогу осилит с «Катехоном» идущий. Опять приходится надеяться на время, способное засыпать песком забвения всё неудачное. Можно было бы о всём этом промолчать, да куда деваться от метода Ильи Кочергина — следовало высказаться. Пусть у него про глушение кур и бытие коня, у прочих — о прозаическом болоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Перед читателем ещё одна книга Милорада Павича, которую можно читать с любого места, как возьми некогда написанный «Хазарский словарь», либо после созданный «Ящик для письменных принадлежностей». Просто открываешь книгу и читаешь. И если в «Хазарском словаре» это становилось возможным за счёт глав, расположенных в алфавитном порядке, а в «Ящике для письменных принадлежностей» рассматривалось всё касавшееся оного в совокупности и раздельно друг от друга, то во «Внутренней стороне ветра» события происходят таким образом, вследствие чего нет необходимости опираться на прежде ставшее известным. Если же воспринять повествование в качестве романа о Геро и Леандре, то в той же мере не стоит ожидать линейности. Достаточно факта постоянного изменения имён действующих лиц, обретающих для продолжения себя вовсе иные ипостаси. А уж то, что произведение наполнено некоторым количеством едва ли связанных между собой историй, будто бы увязанных малозаметным соотношением, лучше вовсе серьёзно не рассматривать.

Однако, как полагается в таких случаях, нужно начинать читать с конца, раз автор предлагает читателю поступать на личное усмотрение. И видит читатель историю о брате с сестрой, имевших необычного качества глаза. Один глаз был мужским, тогда как другой — женским. Существенно ли это важно? Всё в рамках магического реализма. Никакого значения этому придавать не следует. После Павич рассказал об устройстве скрипки. Будь у Милорада больше желания, получилось бы написать нечто вроде «Ящика для письменных принадлежностей». Но о таком Павич ещё не задумывался. Читатель же понимал обе предложенные ему для ознакомления истории в качестве единственного — автору не хватало текста, чтобы оформить произведение в виде отдельной книги.

Если далее читать в хаотическом порядке, увидишь эпизоды из истории Сербии. Откроешь в случайном месте — турки входят в Белград. Листаешь в начало — исход в Сербию из Герцеговины. Листаешь ближе к концу — австро-сербская война, ставшая прологом к Первой Мировой. Куда-нибудь ещё — строительство башен и церквей, чехарда вокруг флюгеров в форме петухов, ведших себя так, словно над одним и тем же местом ветер дул одновременно в разные стороны. Перелистываешь — а там несут булки на серебряном подносе. Перелистываешь ещё — дервиш гадает по изображённой на том подносе карте. Листаешь туда-сюда: отсекли ухо, раздробили палец, отрезали голову. Чуток назад — описание половой дисфункции, у парня недержание семенной жидкости при виде возлюбленной. Ещё далее назад, листая при этом в начало, поиски очередного гадателя, способного заглядывать не на сто лет вперёд, а рассказывать о предстоящем завтра, или даже в гораздо более близкое время. Вновь раскрываешь книгу на случайном месте — сюжет с русским учителем. Но лучше всё-таки читать книгу с самого начала. Какие бы приёмы не использовал Павич, всё-таки повествование сплетено определённым образом не из простых побуждений.

Что же со всем этим делать? Одни говорят, Павич написал превосходную книгу. Другие считают, создал вторичное произведение. Третьи думают, Милорад изложил историю Сербии в кратких описательных сценах. Четвёртые предполагают, ничего путного в данной книге найти невозможно. Прочие имеют ещё какие-нибудь мнения. Шестые говорят, будут читать написанное Павичем дальше. Седьмые в гневе изрекают, более не брать произведений автора в руки. А как быть тому, кто с творчеством Павича не знаком? Тогда надо прочитать хотя бы что-нибудь, дабы обрести собственную точку зрения. Иначе как понять, что подразумевается, когда творчество Милорада характеризуют словами вроде «гипертекст» или «клепсидра»?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевину было предложено переложить любой миф по выбору на свой лад, оформив в виде повести. Так увидел свет необычного вида текст. Кто-то склонен считать его за пьесу. Другим кажется — всего лишь подобие чата. А как на деле? В действительности это скорее более похоже на текстовый квест. Некогда была такая забава в виде программы, где всё опиралось на воображение, а играющий вводил текст, получая на него ответ. Но в данном конкретном случае Пелевин расширил понимание до многопользовательской игры. При этом, действующие лица должны были договариваться между собой, поскольку перед ними стоит общая цель — преодолеть навязанные им условия. Что же за миф взялся отобразить Пелевин? Как гласит подзаголовок — перед читателем «Креатифф о Тесее и Минотавре». Но всё это условности. А может и нет. Всё зависит от желания читателя суметь понять авторский замысел, либо оного не искать, сославшись на надуманность обозначенной проблематики.

Говорить можно о разном. Русский читатель увидит стремление Пелевина привнести в содержание тогда популярный новояз в виде олбанского языка, заодно подчинив содержание сообразно изменённому пониманию об устоявшемся, придерживаясь продуманной до строгости системы изложения. Англоязычному читателю взор традиционно застилают якобы присутствующие в тексте буддийские мотивы. В том соль повествования, так как значительная часть ознакомившихся с историей вовсе не найдут какого-либо смысла в им рассказанном. И всё же нужно сделать некоторое усилие, поняв содержание в общих чертах.

Итак, перед читателем пустое пространство, заполняемое разговорами действующих лиц. Как они там оказались? Неизвестно. Что это за место? Нет данных. Любые отсылки к действительности подвергаются автоматическому цензурированию. Если сказать красиво — представленная ситуация происходит в нигде. Кому хочется конкретики — в подобии виртуальной реальности. Ещё проще — во сне. Или — в месте зарождения всего. Есть данность в виде ограниченного пространства, где рядом присутствуют прочие действующие лица, или их на самом деле нет — всего лишь прописанные программой персонажи, вступающие в диалог. А то и вовсе — вся программа написана с целью, чтобы каждое действующее лицо, являющееся её частью, сумело повести себя в соответствии с заданными условиями, с вероятностью выйти за рамки. Как читателю следовало понять, преодолеет ли программа сама себя, выйдя за для неё возможное. Разумеется, это одно из толкований текста, к нему, скорее всего, отношения не имеющее.

А может, — предположит робкий читатель, — Пелевин в 2005 году застал начало развития прохождений компьютерных игр, выкладываемых на видеоплатформы. Делалось ли это тогда онлайн? Ведь, в сущности, происходящее на страницах должно восприниматься за коллективное прохождение одного и того же сюжета, только осуществляемое посредством взаимодействия через общение в чате. И уж то, что разработанная для такого случая игра вышла в сыром виде — воля случая. Скорее всего, в такой игре содержится баг, делающий усилия по её прохождению бесполезными. Действующим лицам от того легче не станет, если им окажется суждено навечно зависнуть, без возможности преодолеть ту ошибку.

С чем читатель согласится — с низким уровнем действующих лиц. Им не хватает способности действовать адекватно. Все их действия направлены в ту самую пустоту, в которую их погрузил автор. Обыкновенные — среднестатистические — игроки, привыкшие проходить на лайте, попавшие в хард-режим. Что от них требовать? Вот были бы среди них лица, подготовленные для выживания в такой среде, знакомиться с подобной историей было бы куда интереснее. А попытайся кто из них обратить баги в свою пользу — вышла бы просто песня. Но всё гораздо обыденнее — пустые беседы о пустом в пустоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Соколова не понимали в СССР. Люди там были злы настолько, отчего пришлось переехать сперва в Австрию, потом в Канаду, и где-то между — в США. Более он не был гражданином Советского Союза, натурализованный по праву рождения — теперь канадский гражданин. А что в его душе? Душа осталась в России. Соколову хотелось говорить с русскими на одном языке. Да не с русскими, населявшими государство Советов, а с теми, кто жил на его землях задолго до того. Так в голове Саши родилась идея создать набор зарисовок именно для них. Только они смогут понять богатство используемого языка. Странность ситуации заключалась в том, что, кроме витиеватости речи, в книге более ничего нет. Это как взять словарь Даля, наполнив произведение сугубо словами из него, даже без допустимости логического осмысления сказанного. Именно так родилось на свет очередное произведение Соколова, которое если и переведёшь на другой язык, то с использованием столь же архаичной лексики.

А нужно ли вникать в текст? Набор невнятных историй, перемежаемых стихотворными вставками. Торжество сюрреализма. Говоря грубее, бредни. Как такое вообще зарождается в человеческой голове? Гамак у Соколова отказывается становиться беременным. Или появляется желание обуть мокроступы, напялить епанчу, бежать и прятаться, дрожать, а после поворотить домой, отвергая салоп и отринув чёботы. Либо напорошить пороху. Удод пусть дует в дуду. Обод репнет. Крылобыл будет на ущербе. И где-то там вместо горизонта обязательно окоём. Касательно же пенсионеров, пусть отправляются продавать истории болезней.

Собственно, таково краткое изложение содержания произведения. Вникать или не вникать — вот в чём вопрос. А если вникать, то до какой степени? Разделить ли с автором его тоску по подлинно для него родной стороне? И если разделить, где с ним найти точки соприкосновения? Понятно, Соколов желал возвращения к утраченному. Хотел того, чего уже не было. Он вспоминал богатство русской речи, только может за счёт того осмысляя своё существование. Да кто бы его понял — вне России. Его и в России не поймут, с такой-то манерой изложения. Пусть даже эпиграфом он использовал строки из Пушкина, чем намекал на значимость придаваемой русскому языку важности. Он — Соколов, тот — кто является мастером слова. Более не осталось подобных ему. Только он, кому ведомо подлинное богатство языка. Однако, одно дело — играть со словами, другое — найти им применение. Вот применение Соколов найти и не смог. Заигрался со словами, ничего в сущности не сообщив.

А что же, а что же? Соколов нечто там, говорят, подразумевал. Вроде как — пограничное состояние, когда ночь ещё не перешла в утро. Или подразумевал не это. Вникать в то читатель всё равно не станет. Это у древних греков имелось положение дел, именуемое навроде «между Сциллой и Харибдой» — безвыходная ситуация, требующая разрешения через принесение жертв. У Соколова иначе — выбор между собакой и волком. Лучше не вникать во вкладываемый смысл. Может оказаться — смысла не было вовсе. Всего лишь игра со словами. Это ведь красиво! Между собакой и волком, практически как между кошкой и львом, карасём и акулой, воробьём и птеродактилем, пенатами и Ктулху, чёртом и дьяволом, и даже как между орлом и решкой, арбузом и дыней, огурцом и помидором, кашей и киселём. Было бы желание сказать, а слова всегда найдутся.

Но на этом Соколов не останавливался, ему ещё предстояло написать «Палисандрию», где будут задействованы потомки Лаврентия Берии и Григория Распутина. Ужасть!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее