Рубрика: Модернизм

Перед читателем ещё одна книга Милорада Павича, которую можно читать с любого места, как возьми некогда написанный «Хазарский словарь», либо после созданный «Ящик для письменных принадлежностей». Просто открываешь книгу и читаешь. И если в «Хазарском словаре» это становилось возможным за счёт глав, расположенных в алфавитном порядке, а в «Ящике для письменных принадлежностей» рассматривалось всё касавшееся оного в совокупности и раздельно друг от друга, то во «Внутренней стороне ветра» события происходят таким образом, вследствие чего нет необходимости опираться на прежде ставшее известным. Если же воспринять повествование в качестве романа о Геро и Леандре, то в той же мере не стоит ожидать линейности. Достаточно факта постоянного изменения имён действующих лиц, обретающих для продолжения себя вовсе иные ипостаси. А уж то, что произведение наполнено некоторым количеством едва ли связанных между собой историй, будто бы увязанных малозаметным соотношением, лучше вовсе серьёзно не рассматривать.

Однако, как полагается в таких случаях, нужно начинать читать с конца, раз автор предлагает читателю поступать на личное усмотрение. И видит читатель историю о брате с сестрой, имевших необычного качества глаза. Один глаз был мужским, тогда как другой — женским. Существенно ли это важно? Всё в рамках магического реализма. Никакого значения этому придавать не следует. После Павич рассказал об устройстве скрипки. Будь у Милорада больше желания, получилось бы написать нечто вроде «Ящика для письменных принадлежностей». Но о таком Павич ещё не задумывался. Читатель же понимал обе предложенные ему для ознакомления истории в качестве единственного — автору не хватало текста, чтобы оформить произведение в виде отдельной книги.

Если далее читать в хаотическом порядке, увидишь эпизоды из истории Сербии. Откроешь в случайном месте — турки входят в Белград. Листаешь в начало — исход в Сербию из Герцеговины. Листаешь ближе к концу — австро-сербская война, ставшая прологом к Первой Мировой. Куда-нибудь ещё — строительство башен и церквей, чехарда вокруг флюгеров в форме петухов, ведших себя так, словно над одним и тем же местом ветер дул одновременно в разные стороны. Перелистываешь — а там несут булки на серебряном подносе. Перелистываешь ещё — дервиш гадает по изображённой на том подносе карте. Листаешь туда-сюда: отсекли ухо, раздробили палец, отрезали голову. Чуток назад — описание половой дисфункции, у парня недержание семенной жидкости при виде возлюбленной. Ещё далее назад, листая при этом в начало, поиски очередного гадателя, способного заглядывать не на сто лет вперёд, а рассказывать о предстоящем завтра, или даже в гораздо более близкое время. Вновь раскрываешь книгу на случайном месте — сюжет с русским учителем. Но лучше всё-таки читать книгу с самого начала. Какие бы приёмы не использовал Павич, всё-таки повествование сплетено определённым образом не из простых побуждений.

Что же со всем этим делать? Одни говорят, Павич написал превосходную книгу. Другие считают, создал вторичное произведение. Третьи думают, Милорад изложил историю Сербии в кратких описательных сценах. Четвёртые предполагают, ничего путного в данной книге найти невозможно. Прочие имеют ещё какие-нибудь мнения. Шестые говорят, будут читать написанное Павичем дальше. Седьмые в гневе изрекают, более не брать произведений автора в руки. А как быть тому, кто с творчеством Павича не знаком? Тогда надо прочитать хотя бы что-нибудь, дабы обрести собственную точку зрения. Иначе как понять, что подразумевается, когда творчество Милорада характеризуют словами вроде «гипертекст» или «клепсидра»?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевину было предложено переложить любой миф по выбору на свой лад, оформив в виде повести. Так увидел свет необычного вида текст. Кто-то склонен считать его за пьесу. Другим кажется — всего лишь подобие чата. А как на деле? В действительности это скорее более похоже на текстовый квест. Некогда была такая забава в виде программы, где всё опиралось на воображение, а играющий вводил текст, получая на него ответ. Но в данном конкретном случае Пелевин расширил понимание до многопользовательской игры. При этом, действующие лица должны были договариваться между собой, поскольку перед ними стоит общая цель — преодолеть навязанные им условия. Что же за миф взялся отобразить Пелевин? Как гласит подзаголовок — перед читателем «Креатифф о Тесее и Минотавре». Но всё это условности. А может и нет. Всё зависит от желания читателя суметь понять авторский замысел, либо оного не искать, сославшись на надуманность обозначенной проблематики.

Говорить можно о разном. Русский читатель увидит стремление Пелевина привнести в содержание тогда популярный новояз в виде олбанского языка, заодно подчинив содержание сообразно изменённому пониманию об устоявшемся, придерживаясь продуманной до строгости системы изложения. Англоязычному читателю взор традиционно застилают якобы присутствующие в тексте буддийские мотивы. В том соль повествования, так как значительная часть ознакомившихся с историей вовсе не найдут какого-либо смысла в им рассказанном. И всё же нужно сделать некоторое усилие, поняв содержание в общих чертах.

Итак, перед читателем пустое пространство, заполняемое разговорами действующих лиц. Как они там оказались? Неизвестно. Что это за место? Нет данных. Любые отсылки к действительности подвергаются автоматическому цензурированию. Если сказать красиво — представленная ситуация происходит в нигде. Кому хочется конкретики — в подобии виртуальной реальности. Ещё проще — во сне. Или — в месте зарождения всего. Есть данность в виде ограниченного пространства, где рядом присутствуют прочие действующие лица, или их на самом деле нет — всего лишь прописанные программой персонажи, вступающие в диалог. А то и вовсе — вся программа написана с целью, чтобы каждое действующее лицо, являющееся её частью, сумело повести себя в соответствии с заданными условиями, с вероятностью выйти за рамки. Как читателю следовало понять, преодолеет ли программа сама себя, выйдя за для неё возможное. Разумеется, это одно из толкований текста, к нему, скорее всего, отношения не имеющее.

А может, — предположит робкий читатель, — Пелевин в 2005 году застал начало развития прохождений компьютерных игр, выкладываемых на видеоплатформы. Делалось ли это тогда онлайн? Ведь, в сущности, происходящее на страницах должно восприниматься за коллективное прохождение одного и того же сюжета, только осуществляемое посредством взаимодействия через общение в чате. И уж то, что разработанная для такого случая игра вышла в сыром виде — воля случая. Скорее всего, в такой игре содержится баг, делающий усилия по её прохождению бесполезными. Действующим лицам от того легче не станет, если им окажется суждено навечно зависнуть, без возможности преодолеть ту ошибку.

С чем читатель согласится — с низким уровнем действующих лиц. Им не хватает способности действовать адекватно. Все их действия направлены в ту самую пустоту, в которую их погрузил автор. Обыкновенные — среднестатистические — игроки, привыкшие проходить на лайте, попавшие в хард-режим. Что от них требовать? Вот были бы среди них лица, подготовленные для выживания в такой среде, знакомиться с подобной историей было бы куда интереснее. А попытайся кто из них обратить баги в свою пользу — вышла бы просто песня. Но всё гораздо обыденнее — пустые беседы о пустом в пустоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Соколова не понимали в СССР. Люди там были злы настолько, отчего пришлось переехать сперва в Австрию, потом в Канаду, и где-то между — в США. Более он не был гражданином Советского Союза, натурализованный по праву рождения — теперь канадский гражданин. А что в его душе? Душа осталась в России. Соколову хотелось говорить с русскими на одном языке. Да не с русскими, населявшими государство Советов, а с теми, кто жил на его землях задолго до того. Так в голове Саши родилась идея создать набор зарисовок именно для них. Только они смогут понять богатство используемого языка. Странность ситуации заключалась в том, что, кроме витиеватости речи, в книге более ничего нет. Это как взять словарь Даля, наполнив произведение сугубо словами из него, даже без допустимости логического осмысления сказанного. Именно так родилось на свет очередное произведение Соколова, которое если и переведёшь на другой язык, то с использованием столь же архаичной лексики.

А нужно ли вникать в текст? Набор невнятных историй, перемежаемых стихотворными вставками. Торжество сюрреализма. Говоря грубее, бредни. Как такое вообще зарождается в человеческой голове? Гамак у Соколова отказывается становиться беременным. Или появляется желание обуть мокроступы, напялить епанчу, бежать и прятаться, дрожать, а после поворотить домой, отвергая салоп и отринув чёботы. Либо напорошить пороху. Удод пусть дует в дуду. Обод репнет. Крылобыл будет на ущербе. И где-то там вместо горизонта обязательно окоём. Касательно же пенсионеров, пусть отправляются продавать истории болезней.

Собственно, таково краткое изложение содержания произведения. Вникать или не вникать — вот в чём вопрос. А если вникать, то до какой степени? Разделить ли с автором его тоску по подлинно для него родной стороне? И если разделить, где с ним найти точки соприкосновения? Понятно, Соколов желал возвращения к утраченному. Хотел того, чего уже не было. Он вспоминал богатство русской речи, только может за счёт того осмысляя своё существование. Да кто бы его понял — вне России. Его и в России не поймут, с такой-то манерой изложения. Пусть даже эпиграфом он использовал строки из Пушкина, чем намекал на значимость придаваемой русскому языку важности. Он — Соколов, тот — кто является мастером слова. Более не осталось подобных ему. Только он, кому ведомо подлинное богатство языка. Однако, одно дело — играть со словами, другое — найти им применение. Вот применение Соколов найти и не смог. Заигрался со словами, ничего в сущности не сообщив.

А что же, а что же? Соколов нечто там, говорят, подразумевал. Вроде как — пограничное состояние, когда ночь ещё не перешла в утро. Или подразумевал не это. Вникать в то читатель всё равно не станет. Это у древних греков имелось положение дел, именуемое навроде «между Сциллой и Харибдой» — безвыходная ситуация, требующая разрешения через принесение жертв. У Соколова иначе — выбор между собакой и волком. Лучше не вникать во вкладываемый смысл. Может оказаться — смысла не было вовсе. Всего лишь игра со словами. Это ведь красиво! Между собакой и волком, практически как между кошкой и львом, карасём и акулой, воробьём и птеродактилем, пенатами и Ктулху, чёртом и дьяволом, и даже как между орлом и решкой, арбузом и дыней, огурцом и помидором, кашей и киселём. Было бы желание сказать, а слова всегда найдутся.

Но на этом Соколов не останавливался, ему ещё предстояло написать «Палисандрию», где будут задействованы потомки Лаврентия Берии и Григория Распутина. Ужасть!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пенелопа Лайвли предложила послушать набор воспоминаний от умирающего человека. Умирающего скорее от старости. Прожившего жизнь так, отчего этот человек уже был никому не нужен. Да и сами воспоминания — ворох фантазий воспалённого ума. Сказать бы про факт свершившейся сосудистой деменции. Но есть лица сердобольные, готовые потакать любым человеческим прихотям. Собственно, Пенелопа Лайвли, по доброй ли воле, или сама приняла на себя роль того человека, стала набрасывать на страницы текстовые фрагменты, буквально в хаотическом порядке. По итогу получилось кашицеобразное напластование, более понятное при помощи сторонних сил, нашедших возможности разложить рассказанную историю на составляющие в хронологическом порядке. Только тогда повествование от Пенелопы Лайвли принимало упорядоченный вид. Что помешало сделать это самой писательнице? Или она ратовала за изложение по существу, будто бы как за рассказом умирающего от старости человека? Потому вердикт однозначен — писательнице высказать неудовольствие, рассказанной ей истории в кратком её переосмыслении — выразить относительное одобрение.

История вышла замысловатой. Главная героиня рано потеряла отца, в детстве допускала неправильные отношения с братом. В годы Второй Мировой войны отправилась в Египет в качестве военного корреспондента, где познакомилась с молодым военным. Завязалась любовь, она забеременела. Вскоре того военного убили, из-за стресса случился выкидыш. После войны опять неправильные отношения с братом, но беременеет от другого мужчины. Не связывая жизнь браком, рожает девочку, до которой у неё никогда более не будет времени, и чьим воспитанием займутся другие. Что до главной героини, она за кого-то там всё-таки выходит замуж. Зачем-то ей, после венгерских событий 1956 года, один из венгров поручает на воспитание собственного сына. Потом случаются ещё некоторые события, и вот главная героиня заболевает раком, от которого будто и должна умереть. А что за лунный тигр? Вопросит нетерпеливый читатель. Обыкновенная спираль против комаров, которая в некоторых местах планеты быть может и имеет прозвание навроде «лунного тигра».

Теперь о том, как читатель видит произведение. Перед ним старая женщина, её терзают воспоминания, оно собирает всё на свете, готовая поделиться любым фактом как из собственной жизни, так и различной информацией вообще. Например, знает ли читатель, как переводили Библию при короле Якове? Тогда узнает. И про отношение к данному переводу в лице главной героини. Внимание переносится к Первой Мировой войне, далее — ко Второй Мировой. В последней главная героиня принимала участие. Вдруг рассказывает о чьих-то родственниках из России, сколько там умерло людей. Читатель наконец-то начинал понимать — писательница придерживается потока сознания. На страницах без всякого объяснения возникает текст, приходивший в голову автора в случайном порядке.

Появляется амурная связь, беременность, пропажа парня без вести, угроза выкидыша. Главная героиня грозит убить всякого, кто не спасёт её ребёнка. После беспросветная пелена забвения. Жизнь шла словно стороной. Дочь главной героини выросла без её участия. И вообще ребёнок стал для неё отдушиной от мира. Мир при этом, как говорит главная героиня, стоял на пороге гибели, все ожидали наступления ядерной войны. Было ясно — иного развития событий не стоило ожидать. И вот главной героине передают дневниковые записи некогда ею любимого человека. Она их читает: автор пересказывает. В них нет вообще ничего, кроме слов о тяжестях войны и ожидании неизбежного. Что про это скажет главная героиня? Стала она старше, теперь ей известно больше, и ей известны события, случившиеся после войны.

Зачем всё это читателю? Ни к чему.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поздравим Сухбата Афлатуни, он добился признания. Его роман «Катехон» — лучшее русскоязычное литературное произведение по версии премии «Ясная Поляна» за 2025 год. Теперь Афлатуни ещё твёрже убедился в правильности выбранной модели для повествования. Отныне он станет точно таким же, каким был и до этого. То есть его манера изложения пойдёт на спад. Не случится авторского озарения, на которое читатель так смел надеяться. Нет, с данной поры наметится регресс с уходом в ещё большую сторону оторванности от действительности. Афлатуни продолжит падать в недра им измышленной реальности, приправленной всё той же ненавистью к происходящим в России процессам. Можно даже сказать, он творит под прикрытием, тогда как прочих творцов его уровня уже разоблачили и отправили по дороге забвения.

Что теперь предложил Сухбат Афлатуни читателю? Как и прежде, историю с закосом под нечто эпохальное. Теперь он взялся это донести через не самое привычное для уха слово «катехон». Это есть некое явление, должное позволить отсрочить пришествие антихриста. А для чего оно требуется? Понять то крайне трудно. По своей сути антихристом можно назвать кого угодно, чьё мировоззрение отличается от твоего собственного. Уж лучше было рассмотреть трагедию миропонимания через осмысление идей Мережковского, чей Третий Завет подразумевал необходимость отдалить второе пришествие Христа, за которым как раз и последует конец света. Получается так, что всё смешалось в окружающем человека пространстве, если он стремится не совсем к тому, к чему бы следовало.

Всё в сторону! Читатель принимается за «Катехон». Ладного повествования нет — рваное. О чём? Понятно только автору и всякому прочему, кто высокого мнения о своих способностях. Как рассказывается? По воле сошествия больших и малых желаний. Вот есть Германия, там сожгли главного героя; есть Ташкент, где красивое небо; а вот желудочный сок, вырабатываемый в желудке, потому как вот есть рот, и рот этот поел одно, потом поел другое; или вот есть царская власть Российской Империи, прираставшая Средней Азией, чем приближала свою скорую гибель. Серьёзно? В полной мере. Таков повествовательный стиль у Афлатуни, ходить вокруг чего-то, расползаясь мыслью по всему окружающему, накрывая изложение непроглядным туманом.

Что думает в такие моменты читатель? Об излишнем авторском многословии. Убери из текста значительную часть отклонений от линии повествования, станет легче абсолютно всем. Или это невозможно сделать? В силу того, что укороченный вариант останется столь же невнятным для чтения? Но кто такой читатель, если Афлатуни признан на уровне гораздо высшем. Как знать, за произведение ли он получил признание, либо в силу других обстоятельств. Не первый раз он выдвигался на «Ясную Поляну», но первый раз так, чтобы его выделили среди прочих. Значит, выбрали из того, что было представлено. А если так, следует признать за печальное положение, сложившееся в тот определённый момент.

Не было сказано главного. «Катехон» следует отнести к потоку сознания. Тогда будет достаточно этих двух слов — «поток сознания». Более ничего не потребуется говорить. Ни про что-то там поедающий рот, ни про ташкентское небо, ни о чём-то таком, к чему с такой ненавистью продолжает относиться автор. А может потому и не получается воспринимать прозу от Сухбата Афлатуни, столь сильно напитанную желчью к внутреннему для русского человека пространству. Она направлена на других деятелей пера, ныне признаваемых за иноагентов, чьи творения во многом были похожи на «Катехон», и чьи деяния как раз и приближали апатию от регресса художественного слова.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писать книги может каждый. Их даже будут читать, как бы плохо ты их не написал. И даже будут читать хорошо, чем хуже ты это сделал. А если получится занять собственную нишу, воспользовавшись тем или иным положением, честь тебе и хвала. Вот родился Александр Соколов, подвергся влиянию культурного переосмысления в шестидесятых годах, эмигрировал, став образцом того, чего нет и не могло быть в Советском Союзе. Он был иным. За это полюбили и вознесли, не разбираясь, каким образом он писал. Да и зачем разбираться. Уже многие прознали про Кортасара, писавшего пусть и своеобразно, зато мастерски. Захотелось Соколову, теперь уже Саше, изложить нечто подобное. Благо, ему удавалось строить предложения так, чтобы середина не сходилась с началом, не говоря уже о конце. Вместо ладного повествования получалась полнейшая бессмыслица. Спасло положение описание школы для умственно отсталых, чем следовало бы и ограничиться, стерев всё написанное до того. Потому, к сожалению, под грузом значительной части малосодержательного текста, такое произведение не жалко будет отдать на растопку.

Как же построен текст у Соколова? Например, в одном предложении могут быть использованы слова «написать», «пишу» и «написал». Не говоря уже о различных «тра-та-та» и «па-па-па». Игра со словами и звуками продолжается на протяжении всего произведения. Много бесед, ни к чему не приводящих. Допустим, даётся задание описать что-нибудь. Что описать? Опиши стены. Описал. Опиши цветы. И цветы описал. А что за окном? За окном вокзал. Опиши его. И рельсы опиши. И шпалы иди посчитай. Молодец! Правильно заметил, паровоз говорит: «Ту-ту-ту».

Читатель не в силах понять авторскую идею? С этим никто не спорит. Может и аудитория у книги должна быть несколько иная? Поймут книгу скорее те, про кого в одной из частей Соколов взялся рассказывать, без стеснения называя их дураками. Они всё равно не обидятся. Дураки должны быть выше обид. Удивительно в этом даже то, как книгу берутся хвалить люди, от которых этого вроде бы не ожидаешь, вместе с тем — начинаешь к ним относиться с ещё большим подозрением. Кто хвалил? Андрей Битов. Может в связи с родством душ. Когда сам склонен писать в похожем стиле, не посмеешь обидеть собрата по творчеству. Глядишь, сочтут за очень умного человека. Только очень умные поймут прозу как Битова, так и Саши Соколова.

Нужно всё отставить в сторону. Не смотреть на творческие потуги. Набраться сил, прочитывая читаемые читаемо читающиеся строки, обессиленно с силой вдыхая и выдыхая вдыхаемо-выдыхаемую душно-воздушную до кислотного привкуса кислородную смесь. Или себя заставив поставить представленное иначе, взяв взятое за предвзятое, осмыслив в ином роде-кислороде. Вот так вот! Взять и не взять, бросая отбросив, часть отдав на растопку, оставив часть о школе дураков. Там увидеть, как детей учит уже умерший учитель, как ребята ходят с ним на рыбалку, ведя любопытные для них беседы. И если бы не это, никто бы не посмотрел на книгу Саши Соколова.

Что же Соколов? Он сделал вид, словно написал о душевнобольном человеке. Таким видит он наш мир. Почему тогда не написал, расставив нужные акценты? Или не умел иным образом излагать? Читателю остаётся думать, насколько тяжело понять некоторых творцов, особенно в тех случаях, когда узнаёшь про их способности ладно творить. Да не желают некоторые люди быть похожими на других, при всей присущей им похожести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поток сознания — редко оцениваемый по достоинству жанр литературы. Отчасти справедливо сравниваемый с графоманией. Но не всякий писатель сможет написать произвольный текст, сумев обратить на него пристальное внимание. Что до того читателю? Ему представлен продукт мысли, с которым нельзя никак обращаться, кроме как принять за данность, либо возненавидеть. Потому всегда будешь ловить удивлённые взгляды, решивших ознакомиться с букеровским лауреатом за 1984 год. Была бы в том хоть какая-то беда. Это дань времени, когда набирал силу абсурдизм всех мастей, обычно после венчаемый магическим реализмом. Только вот Анита Брукнер за идеал взяла Вирджинию Вулф, изложив произведение таким образом, будто сама Вирджиния его и писала.

Что происходит на страницах? Писательница отправилась на швейцарское озеро поправить низко упавшую от моральных переживаний душу. И этого описания вполне достаточно, чтобы быть в курсе всего случившегося далее, потому как более ничего не случится. И не могло произойти! Хотя бы по причине отсутствия желания продвигать сюжет вперёд. Читатель может сам попробовать отразить собственную жизнь на бумаге, не делая для того попыток куда-либо отправиться. Нужно тщательно описать всё его окружающее, желательно с предысторией для каждого предмета. Вспомнить всех людей, отразить своё к ним отношение, представить ход их соображений. Хорошо, если личные мысли будут в преобладающем количестве. Можно добавить скандальности. Вообще не нужно стесняться, вывернувшись наизнанку. Следует обязательно описать самые постыдные поступки, каковые за оные будто бы вовсе не считаются. И тогда родится на свет текст, ничем не хуже вышедшего из-под пера Аниты Брукнер. За тем досадным исключением, что Букеровской премии за него не дадут. Могут дать другую награду, если такая продолжает ещё существовать, отмечающая достижения не беллетристики, а любого другого текста, обычно читаемого через силу.

Что ещё происходит на страницах? Личная драма писательницы. Она-де осознала неприятную особенность присущего ей творчества: о чём бы не взялась писать, напишет о том же самом. Совершенно непонятно, отчего Анита Брукнер посчитала данную особенность выражения словом за досадное. Многих писателей читатели бесконечно всегда любили, готовые прежде всего внимать тому самому аспекту, повторяемому из книги в книгу. Нужен яркий представитель такого подхода? Самый из самых — Эрих Ремарк. Мешало ли это создавать новые произведения? Нет. Ремарк тем самым добавлял трагизма, от которого вновь появлялось желание горько сожалеть из-за случающихся с людьми смертельных неприятностей. Зачем тогда переживать главной героине от Аниты Брукнер? Как переживать и самой Аните Брукнер, быть может писавшей до и после в том же самом стиле, теперь знакомым читателю по «Отелю у озера».

Внимательный читатель сможет уловить для себя ещё ряд особенностей содержания. Если такая внимательность вообще требовалась. Что до Аниты Брукнер, она не стала давать событиям развития, подобно той же Айрис Мёрдок, чьё «Море, море» удостоилось Букеровской премии в 1978 году. Знакомясь с произведением Мёрдок, читатель отмечал аналогичную тягучесть, благополучно преодолённую, стоило Айрис нащупать нужную нить повествования. У Аниты Брукнер такового стремления не было, отчего «Отель у озера» словно остаётся без окончания.

Так ли важно бывшее представленным ко вниманию? Это вопрос ради самой цели задаться неким сторонним размышлением. Можно ещё раз повторить — читательское восприятие менялось. По собственной ли воле? Опять же — нет. Создавались ориентиры, не все из которых становились подлинно нужными. В любом случае, по мнению наградного комитета — «Отель у озера» стал лучшей книгой 1984 года.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У произведения от Макса Фриша есть несколько скрытых от понимания моментов. И читатель их обязательно поймёт, если самую малость способен осознавать мир. При этом значительная часть текста — негодная к восприятию тягомотина. На страницах постоянно происходит одно и то же действие, сравнимое разве только с бредом воспалённого ума. Но так не следует говорить. Нужно вспомнить, на протяжении XX века в литературе присутствовал элемент экзистенциализма. То есть следовало понять — что есть человек в окружающем его пространстве, и как быть с тем, если некоторые из деталей подвергнуть изменению или сомнению. К экзистенциалистам можно отнести Кафку, Сартра, Камю, Сент-Экзюпери, Кундеру, Кобо Абэ и многих других. Чем «Голод» Гамсуна или «Страстная неделя» Арагона — не экзистенциализм? Только они умели найти идею, достойную внимания, а вот Макс Фриш в конкретно данном произведении — не сумел.

Одно дело представить, будто человек способен жить с чужим лицом или в ограниченном ящиком из-под холодильника пространстве, другое — всего лишь фантазировать. Читатель это должен понять с самого начала — с названия. Главный герой, пробыв некоторое время в психиатрической лечебнице, решает называть себя Гантенбайном. Кто же это? Установить трудно. Согласно текста был некий Гантенбайн, отпросившийся с мероприятия, после чего умер в собственном автомобиле на парковке. После главный герой пытался за ним следовать, принимая за него разных прохожих, пока не понял — разгуливает по городу голым. И в какой-то момент решает, пусть отныне все его воспринимают за слепого. Он покупает специальные очки и трость, после чего жизнь начинает кипеть. Он попадает в дорожно-транспортное происшествие, знакомится с разными людьми, даже женится на успешной женщине. А может всего этого не происходит, порождённое желанием жить в постоянных фантазиях, или, трактуя иначе, убегать от действительности.

Так почему описываемое Фришем воспринимается за тягомотину? С какой бы ситуацией не столкнулся главный герой, он долго и нудно размышляет, не выдал ли себя неосмотрительным действием, как ему лучше следовало бы поступить, перед этим он может многократно прокрутить в голове варианты движений. Вместо развития сюжета, некоторое количество событий, в одном и том же порядке рассматриваемые автором.

Но гораздо важнее понять подлинную суть описываемого. Согласно мудрости — не запутается в мыслях и поступках тот, кто никогда не лжёт. А главный герой только тем и занимается — постоянной ложью. Поздно осознав это, он не решается разрушить созданный образ. Внутренне себя съедает, каждый раз приходя к должному скоро последовать разоблачению. На страницах не происходит самого важного — принятия главным героем слепоты на уровне внутреннего согласия. Макс Фриш не стал наделять его верой в правдивость исповедуемой им слепоты. Хотя, читатель, наблюдая за поступками главного героя, понимает раскрываемый для него экзистенциализм. Хотел того писатель или нет, но он будто бы предвидел скорое будущее Европы, характерное слепотой человека перед обстоятельствами, обставляя происходящее, будто общество действительно слепо. Пусть это уже домыслы со стороны читателя.

На самом деле нет смысла рассуждать о мотивах главного героя, как и о его манере поведения. Макс Фриш всё представил, из собственных побуждений анализируя аспекты происходящего вокруг него. Ведь и правда, порою лучше сойти за слепого, отгородившись от мира. Или за глухонемого. Только будет ли это жизнью в полном её смысле? Да и насколько такое поведение совместимо с чувством ответственности перед другими? Впрочем, Макс Фриш показал человека, которому безразлично чужое мнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Проведя читателя через театр фантасмагории в «Омон Ра» и театр абсурда в «Жизни насекомых», Виктор Пелевин выводил к чистоте замысла в абсолюте, которым явилась психиатрическая лечебница. Кто в одной из оных побывал (в качестве посетителя), навсегда сохранит в памяти разговоры с психически больными людьми. Наслушаться от них можно столь много удивительных по содержанию историй, что достаточно включить диктофон, после перенося в неизменном виде на бумагу. Материала хватит на многотомное собрание сочинений. И читатель должен поверить, изложенное Пелевиным в очередном романе, невзирая на находимые в нём откровения, станет слабым отражением того единственного дня, проведённого в психиатрической лечебнице (в качестве посетителя).

Например, довелось слышать правдивые истории от женщины, с горящими глазами рассказывавшей собравшимся о горькой своей судьбе, потому как её сын — Юрий Гагарин — улетел в космос и не вернулся. Слёзы текли по щекам женщины. Она вытирала глаза. Вновь озирала нас взглядом, начиная рассказывать, каким хорошим был Юрий, как много даровал ей счастья. Она понимала желание сына улететь в космос. Женщина не останавливалась. Был у неё и другой сын — Иисус Христос. Бедный мальчик, самой судьбой приговорённый претерпевать мучения. Слёзы продолжали катиться по женским щекам. Этого сына она тоже потеряла. Кого только она не назвала своим сыном за краткий период того своего разговора. Заканчивала женщина уже со счастливыми глазами. Она однажды посмотрела на солнце… и поняла! Вот они — её дети — смотрят.

Так и у Пелевина. Перед читателем Пётр Пустота, пациент психиатрической лечебницы. Он живёт в двух мирах. В одном из них — он понимает происходящее. В другом — переизбыток иллюзорного восприятия. Виктор с первых страниц дал представление, будто предстоит ознакомиться с безымянной работой, написанной кем-то в Монголии в двадцатых годах. То есть читатель был введён в заблуждение. На этом не стоит заострять внимание, как и на чём-то другом на страницах данного произведения. Нужно сразу понять, Пелевин не планировал сообщать потаённых истин. Всего лишь опыт применения силлогизмов и упражнение в софистике.

Было бы не менее занимательно, стань участником бесед с Пустотой не Чапаев, а кто-нибудь другой. Как бы это красиво смотрелось: Ленин и Пустота, или Гагарин и Пустота, или Христос и Пустота. Могло бы выстрелить куда сильнее. Не оттого ли иностранные издатели стремились не упоминать Чаепаева в названии? А если его убрать, то куда бы сместился акцент непосредственно у русскоязычного читателя? Учитывая наличие других действующих лиц, могло бы получиться более блестяще — Просто Мария и Шварценеггер. Остановило явное нарушение авторских прав. Поэтому не «Чапаев и Пустота», а «Мизинец Будды» и «Глиняный пулемёт». Вообще непонятно почему. Что до того читателю? Кто хотел, тот сумел найти ему нужное в содержании произведения, остальные сочли за совмещение фантасмагории и абсурда под одно.

Пелевин так и не прояснил для читателя суть им описываемого. Всё было придумано кем-то и когда-то, чтобы имело место быть вот это всё? Либо нужно уйти глубже в солипсизм, считая всё внешнее за проявление фантазии самого человека, поскольку мир без его восприятия существовать не способен. Если это действительно так — велика фантазия человека, сумевшего придумать невероятное количество всего его окружающего. Потому остановим мгновение, позволив Виктору сконцентрировать поток мысли в новом направлении. Впереди будут новые свершения, не такие красочные, каким стал «Омон Ра». Но всё же…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кто скажет, будто Салман Рушди обласкан судьбой? Ничего подобного. Он — беглец от действительности, и он же её беспрестанный хулитель. А то, что примечать его стали в британских землях, не является доказательством чего-либо. Скорее наоборот, Рушди стали использовать в качестве элемента, раскачивающего политические качели. Для начала воспользовались его литературным трудом под названием «Дети полуночи», награждая Букеровской премией, тем отразив накопившиеся обиды к отошедшим от Британии индийским землям. По миру прокатилась первая волна ненависти к Салману. После ещё несколько раз раскачивались политические качели, когда произведение «Дети полуночи» дважды признавалось лучшим из когда-либо получавших Букеровскую премию. Имея такое признание заслуг, Рушди по собственной воле продолжил создавать провокационные тексты, взбираясь на всё новые волны ненависти. Британия крепко взялась за него, используя себе на выгоду, в случае необходимости расшатывать исламским мир в последующем, например, даровав Рушди рыцарское звание. С той поры писателя стало принято именовать сэр Салман.

То есть нужно понять — не так важно, каким образом «Дети полуночи» написаны. Нужно лишь усвоить отрицательное отношение автора к Индии. Пусть на страницах чехарда мыслей и сюжетов, вычленено будет лишь самое отвратительное. Никто не оспаривает сложность жизни в Индии, множественные религиозные течения, преобладание неисчислимого количества предрассудков, не самых приятных вниманию особенностей. Сами англичане гордились бы подобным, будь то присущим их нации, как они продолжают трепетно относиться ко всему самому нелицеприятному, имевшему место быть в их прошлом. Но в том характерная черта британского восприятия — всё от них отдалённое обязательно нужно осуждать, если оно не разделяет их имперских ценностей. Потому литературный труд Салмана пришёлся как нельзя кстати. Рушди, подростком переехавший ближе к Лондону, с негативом начал отзываться об индийских нравах. Его особенностью было и то, что он являлся ровесником независимости Индии. Именно данную боль он решил отразить в «Детях полуночи».

Почему именно «Дети полуночи»? Салман причислял к оным и себя. С его слов — ровно в полночь с 14 на 15 августа 1947 года Индия обрела независимость. И кто родился именно в саму полночь — обретал магические способности. А чем дальше рождение, тем меньше магическая сила. Но родившиеся до независимости — не могли иметь таких способностей вовсе. Нет необходимости затрагивать аспект именно магических особенностей действующих лиц, списав то на авторский вымысел. Да и жизнь действующих лиц на страницах неизменно крепко связана с происходившими историческими процессами: Салману требовалось подстраиваться под их ход. Читателю оставалось наблюдать за прочими особенностями повествования, если оные удавалось вычленить из представленной вниманию чехарды.

Можно даже сказать, Рушди использовал принцип игры «Плюнь-попади», так часто упоминаемой им на страницах. Согласно правил — необходимо попадать в случайных людей. Насколько это допустимо в обществе? Видимо, в той же мере, если само общество готово с этим соглашаться. С той же важностью описывалась необходимость соразмерять всё и вся, доказывая превосходство своего на чужим. Как яркий пример, в одной из описываемых сцен осуществляется прилюдная дефекация, вслед за чем возникает жаркий спор, у кого результат данного процесса большей длины. Читателю оставалось сослаться на болезненность воспоминаний Рушди, взявшегося считать такое представление за важное. О многом прочем лучше вовсе умолчать, не желая то воспринимать серьёзно. Допустим, в энный раз начинает мозолить глаза авторское сравнение мужских губ с женскими половыми. Ладно бы у кого-то они были похожи. Нет! Рушди заставлял видеть женские половые губы на лицах большинства описанных им мужских лиц.

Салман продолжит писать книги, вновь раскачивая политические качели. И чем больше книга окажется ко времени, тем громче прозвучит её название.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее