Метка: литература ссср

Был в Индии товарищ Мирзо. Что там ты видел, товарищ Мирзо? Видел он то, что не хотел бы видеть. Такое могло человека советского обидеть. Что видел Мирзо, о том рассказал. Как есть всё он нам показал. Шёл по улицам, ужас касался глаз его. Не хватало в увиденном для радости совсем ничего. Не корил и никому не ставил того в вину. Ясна суть происходящего не ему одному. Как не вини, кто над Индией стоял. Не он порядок такой индийцам дать пожелал. Сами индийцы к тому шли столетиями. И того не исправишь ближайшими десятилетиями. Но Мирзо лишь видел, во строках о том говорил. Ни к чему он самих индийцев тогда не склонил. Не ему вмешиваться в чужой жизни уклад, он жить в советской стране более рад. Нет в Союзе и близко индийских проблем. Потому как нет и близко подобных проблем.

Оценили люди старание Мирзо. Сказали поэту: прав ты в строчках, Мирзо. Прав, когда в «Индийской балладе» о неприкасаемых поведать решил, таким образом никто в Союзе не жил. Пусть красот в Индии с избытком, только видно много где, как живёт народ индийский добровольно в нищете и нужде. И зовут тот народ — низшей касты частью. Низведён тот народ на дно народной же властью. Этот народ презираем, все его идут стороной. Отчего бы, подумалось, таковое стало нищих судьбой? Несметны Индии богатства от края до края, всякий может быть там доволен жизнью, лучшее вкушая. Всем хватит, только в руки дай. Но попробуй таковое — поднимется грай. Сделать с этим решительно ничего словно не можешь. А если задуматься, спросить индийцев: народ индийский, а ты превозмочь в себе это сможешь? Но не искал Мирзо ответ, потому как понимал. Хорошо Мирзо всё видел, всё он там понимал.

Когда пред Мирзо в величии «Ганг» предстал. Мощь реки он тогда осознал. Призвал его кипеть в бурном течении. Говорил о том в своём Мирзо стихотворении. И Ганг кипел, пробуждая ярость и злобу. Мощного рыка его можно услышать утробу. Только к чему, скажи нам, Мирзо, ты призывал Ганг яростней быть? Скажи нам, Мирзо. Ясно тебе, сметёт Ганг преграды, люди пострадают. Или в том хитрость твоя, люди и сами о горестях знают. Лишь стихия сметёт предрассудки людей. О, Мирзо, не всякий готов так избавить себя от цепей.

Что видел ещё, о том новый напев. Мирзо смотрел кругом словно лев. «Висячий сад» в Бомбее узрел. Далее во строках сказал обо всём, о чём захотел. С каждой смотрел он на сад стороны. И слова его перед нами честны. Писал о прочем после, вот «Тара-Чадри» стих. О чём он? О думах, в коих Мирзо находился одних. «Шли с туманного запада люди», «В человеческой памяти» — ещё стихи есть. Видна в них к выражению заботы о людях у поэта проявленная честь.

Так почему не писать в стихах об увиденном? Для тебя о необычном, для других — об обыденном. Прочитают после, может поймут думы твои. Может подумают, правдивы думы твои. А не подумают, в том не беда. С человеком это было и будет всегда. Так ведь порою случается часто. То, что ты видишь, поняв, что ужасно. Для других, как в случае увиденного в чужой стране. То для них обыденно, они скажут: так и должно быть в нашей стране.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Скажем о важном, о прочем — умолчим. Вот есть поэт, пусть плох он или может быть хорош. Каждый сам поймёт, ясно всё должно быть самим. Не так важно, какая у людей, читающих поэзию, случается дрожь. Всякий видит на угодный ему лад. Но не всякий должен удовлетворять его ожиданиям. Вот Сосюра, писавший поэзию, строчкам своим рад. Рад он и прилагаемым к написанию стараниям. Прочее — дела дурной головы, кому в жизни надо самоутвердиться, кто портит воздух из-за кратковременной суеты, когда больше ему не на что сгодиться. Что до Сосюры, вот перед читателем сборник из грозных годин, о садах — коим полагается шуметь. Писал Сосюра, как писал бы Украины сын, каким образом его душе желалось жизнь видеть да о жизни той петь.

Вершина сборника — стих «Любить Украину». Напевно, протяжно, неспешно, с душою. Без рифмы, размера, во красных словах. Любить Сосюра предлагал просто, как любит человек его окружающее. Как любит он солнце, как любит он ветер, как любит он травы, как любит он воды. Таким образом Сосюра предлагал любить Украину. Тот край, где живут люди, прекрасный уже сам по себе. Так каждый может любить, неважно какая в его жилах кровь. Где он родился, тот край будет более всего мил его душе. О нём он станет слагать песни. Туда будет рваться он мыслями, всегда возвращаясь даже в случае долгой разлуки. Именно о том писал Сосюра, а не о политической обстановке. Ведь поэт понимал, что годы пройдут, ещё не раз всё переменится, а родное ему пространство останется точно таким же, может с некоторым количеством изменений.

В остальных стихотворениях Сосюра просто повествовал. Без особого азарта, сугубо с желанием выразить во строках терзавшие его мысли. Мог он писать каждый день, либо через день. Писал кратко — по четыре или восемь строк. Писать мог о разном. Вот аист пролетел, и вот уже об увиденном аисте готов стих. Или машины шумят за окном — готово стихотворение. Машины стали ехать быстрее — ещё одно стихотворение. Жизнь ускоряется? И об этом Сосюра писал стихотворение. Или шумно на Крещатике — в голове поэта родилось созвучие между сердцем и мыслями. Весна стала явственна? А стихотворение уже написано.

Читатель видит любовь Сосюры к окружающему миру. В дуновении ветра, в солнечном свете, в течении воды, в пролёте птиц, в движении машин, в чём угодно другом: во всём Сосюра находил вдохновение, придавая этому вид стихотворения. И так ли важно, насколько читатель готов такого рода поэзию принять к разумному осмыслению? Может потому к Сосюре была высказана претензия, потому как Сталинскую премию он получил, но никто не понял — из каких побуждений. Разве не писали в таких же тонах Андрей Малышко, Леонид Первомайский, Павел Тычина и Максим Рыльский? Не всем стихи писать, каким образом удавалось Миколе Бажану. Однако, на должном уровне все эти поэты имели одинаковую степень важности для украинской поэзии, ставшие продолжателями поэтических изысканий Тараса Шевченко.

Чтобы сады шумели, и дабы не было войны, неважно когда и неважно где, чтобы себе и отчизне были верны, любили родную землю, забыв о вражде. Чтобы жили люди, и был между ними покой, не беспокоились почём зря они абы, чтобы были довольны во счастье судьбой, красотою бытия восхищались дабы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иных творцов сотрутся в памяти следы. Такое мнение складывается о Льве Никулине, если судить по роману «России верные сыны». За него цепляешься взглядом, когда знакомишься с лауреатами Сталинской премии. Да и то, Сталинская премия утратила какое-либо значение для читателя, практически никогда не рассматриваемая за приоритет в возможности выбрать хоть что-нибудь для чтения. За исключением, разве только, желания приобщиться к высокой литературе с тридцатого по пятидесятые годы, да и то, значительная часть тех произведений пропитана социалистическим реализмом. Что до романа Никулина — такое в его произведении не найдёшь. Так как писал Никулин о времени заграничного похода русской армии, когда царь Александр Павлович пожелал воздать Наполеону за нападение на Россию в 1812 году.

Но о событиях предстоявших тому лет хорошо написал Лев Толстой в «Войне и мире». Читателя могло интересовать, каким образом события развивались дальше. Никулин использовал собственный нарратив, взяв на себя право говорить сугубо устами исторических деятелей, тогда как интерес читателя лежал в желании воспринимать особенности судеб человеческих, не извращённых авторскими о них представлениями. И если читателю ясна ситуация со словами Кутузова на смертном одре, когда он сказал царю Александру Павловичу, что Россия его может не простить за предпринятый поход. То как быть со всем остальным? Историография вообще страдает именно с самого конца восемнадцатого столетия, теряясь в интерпретациях последовавших лет. Нужен талантливый беллетрист или историк, способный умело рассказать о том времени. У Никулина этого сделать не получилось.

Что важнее всего в заграничном походе? Вокруг какой точки следовало разворачивать повествовательный тон? Никулин переносит взгляд в разные стороны. Где сперва умирает Кутузов, там следом показываются будни Воронцова, проживающего в Лондоне. Какую роль играл именно Воронцов, уже как более шести лет не исполнявший обязанности посла? Он лежит под балдахином, беседуя о складывающемся положении. Или другие действующие лица, разговаривающие о польских делах. Как не вспомнить о неблагоразумии магнатов, от чьих поступков Польшу по итогу разделили между европейскими державами. Или вот перед читателем француз, в момент слабости Наполеона заявляющий, что готов сражаться против тирана, который посмел сказать, что не он для Франции, а Франция — для него. Читателю всё это тускло и безыдейно, никак не воспринимается.

Произведение можно охарактеризовать исторической хроникой с беллетризованными вставками. История, как бы, оживает на глазах. Не просто деятельные фигуры прошлого, а люди с их мыслями и стремлениями. Порою эти люди задумываются о делах минувших дней, где и в какой момент они могли поступить неправильно, отчего всё складывается удручающим образом. А такое уже воспринимается читателем за неуместное. Требовалось сюжетное наполнение, позволяющее проследить линейность развития событий, вместо чего приходится постоянно переключаться, отчего внимание рассеивается. И ладно, когда царь Александр Павлович размышляет о Сперанском. Как быть, когда Никулин подробно описывает эпизоды из истории Венецианской республики? За постоянными отступлениями, незаметно для читателя, будет взят Париж.

На триумфе России можно завершать повествование. Никулин посчитал за необходимое продолжать. Как не рассказать о думах русских, пропитавшихся за время походов европейскими мыслями? В каком только месте они напитывались, пройдя по землям под монархическим управлением. Разве только во Франции, которую и без того лихорадило в мыслях от республиканской формы правления до монархической. Задумались вернувшиеся из заграничного похода о необходимости учредить в России перемены, дабы ограничить власть государя. То есть Никулин словно бы желал повествовать вплоть до предпосылок к восстанию декабристов. Однако, достаточно будет описать визит царя Александра Павловича на британский остров.

Можно сказать о произведении кратко — тему заграничного похода русской армии Лев Никулин раскрыть не сумел.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пусть Малышко писал поэзию, и был в начале своего поэтического пути, воспринимать это именно за поэзию — рука не поднимается. И не так важно, каким образом его потом начнут воспринимать. Даже вручат Сталинскую премию. Это скорее говорит о печальном распределении взявшихся за дело отбирать лучшее из бывшего доступным. Может сами переводили, о том судить нет необходимости. Творчество Андрея Малышко доступно к пониманию на языке оригинала, то есть на украинском. Это ради цели понять, насколько поэтично звучат строки, каков взятый поэтом размер и созвучие окончаний. Печаль и грусть съедают глаза читателя. Не помогает даже осознание практически первых шагов на пути поэтического самосовершенствования. Будь оное так, то более ничего путного не нашлось для Сталинской премии? Или уже одолела усталость от военных стихов?

Возьмём для внимания из сборника четырнадцать стихотворений. Например, поэтический некролог на смерть «Товарищу Серго» — был повод написать, к тому зудела рука поэта. Если вдуматься, складывать вирши можно на любое событие. Быть, так сказать, новостным рупором. Умер товарищ Серго — надо выразить о том сожаление. Да вот в Советском Союзе следовало писать осторожно. Случись кому попасть в опалу, пускай даже после смерти, то пожурят тех поэтов, кто смел сложить строки сожаления. Напиши Малышко о ком другом, не видать ему Сталинской премии. Впрочем, в 1938 году о такого рода премировании говорить не приходилось.

Или вот — «Учитель». Один из жизненных случаев. Писал Малышко старательно, выводя и плодя строчки. Результат выходил печальным. Вот обратился к образу матери с виршем «Мать». Сама страна у него является той, кто каждому во всём помогает, как хлеборобу, так и солдату. А вот — «Урожай». Знавал Малышко всяких, способных рассказывать истории. Вновь сплетал из строчек конструкцию, именованную поэзией. Попробовал бы лучше прозой сказать, раз так зудела рука складывать слова в предложения.

Туда пойду — красиво. Сюда пойду — красиво. Таково краткое содержание «Пейзажа». Гляну в реку — рыбы много. Посмотрю вокруг — девчат красивых много. Задумаюсь на краткий миг — утону в счастье. Ежели посмотреть в сторону границы, тогда это уже вирш «Нигде не меркнет наша слава». Каждому врагу — смерть, посмей пройти советский он рубеж. Продолжая, про ходит-бродит, это сказ о Корнее Николаевиче — вирш «Корнюша». Про старого и сурового лесника, на всех ругавшегося, целью имея сберечь лес от пожаров. Лих был старик. Столь же лихим был, кто панов гонял — о нём вирш именной «Афанасий Беда».

Далее Малышко к «Испанским балладам» переходил, принимаемых для рассмотрения за одно полотно. Тут «Баллада о Стоящем», «Долорес», «Баллада о сыне» и «Дума об астурийце». Как не сказать о битве испанского народа за право на лучшую жизнь? Рассказать о стойкости в предместьях Мадрида. И сказать про шахтёров, певших тогда знаменитую на весь мир песню про Трансвааль.

Есть у Малышко стихи «Пушкин» — об Александре Сергеевиче, а есть «Поэт» — памяти Коцюбинского. Образно вирши есть — «Родители», «Материнская», «Гроза прошла».

В чём читатель найдёт поэтическое совершенство? Может сумеет данное обнаружить. Но не пробуждает поэзия Андрея Малышко, поры написания сборника «Лирика», к одухотворению поэтическим слогом. Его и не найдёшь почти, сокрытым стал сборник для внимания, доступный опосредованно. Нужен ли он кому стал после написания? И будет ли нужен когда-нибудь после, затерянный в свидетельствах о некогда его существовании. Есть другое у поэта, о чём можно сказать громко и со вниманием.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев собирал свидетельства современников Пушкина. Однажды, перечитывая, понял, собранный материал сливался в цельную картину, позволяющую увидеть жизнь Пушкина от времени восстания декабристов и до самой его смерти. Сообразуясь с данной мыслью, Викентий оформил это в виде жизнеописания. Читая такой вариант биографии, читатель видел жизнь Пушкина глазами других, но с тем же налётом предвзятости, только свойственного времени николаевской России. Не сказать, чтобы выходил образ достойного всяческого внимания человека. Относились к Пушкину предвзято, не единожды его именуют «обезьяной», ужасаются длине ногтей на мизинцах и безобразию волосяного покрова на лице. Касательно последнего, в том Пушкин обособлялся, поскольку при царе Николае запрещалось ношение бороды.

Пушкин — человек особой судьбы. Много ли есть деятелей от литературы, чьи труды проходят цензуру главы государства? Николай требовал высылать ему каждое творение Пушкина, дозволяемые к публикации только после наивысочайшего одобрения. Но Пушкин часто обходил эти запреты, порою ссылаясь на других, вроде боязни критического восприятия Фаддея Булгарина, или словно написал в годы наивной юности, либо вовсе отрицал авторство. А ведь приписывали Пушкину многое, что хоть самую малость казалось за талантливо написанное. В том числе антирелигиозные и похабные стихотворения.

Воспоминаний о Пушкине много. Часто они повторяют друг друга, не отличаясь разностью суждений. Есть отрицательные суждения, вроде ряда сохранившихся анонимных свидетельств, где говорилось о чтении Пушкиным стихов, будто «несёт дичь». Отмечали современники азарт Пушкина, готового в карты проиграть абсолютно всё, в том числе написанные им стихотворения. И это при постоянной нехватке денежных средств. Пусть Пушкин имел талант в прозе и поэзии, в остальном ему удавалось малое. Даже создание периодических изданий не приносило ему доход, невзирая на качество публикуемых материалов.

За Пушкиным был установлен тайный надзор. Вересаев приводит для внимание текст тех донесений императору, которыми к тому моменту располагал. Читатель при этом видел, как царь Николай не просто был личным цензором Пушкина, он ещё и следил за каждым его шагом. Другой важный к пониманию момент — сделанное Пушкину предсказание. То есть Пушкин знал, смерть его будет связана с женой и с мужчиной о белых волосах. Особенно отчётливо это становилось для него во время дуэлей, которые он не желал проводить с седовласыми и блондинистыми обидчиками.

Из воспоминаний о Пушкине важной частью стала поездка в Арзрум, совершённая без наивысочайшего дозволения. Пушкин хотел и совершал поступки, ослаблявшие возможность за ним надзора. Например, часто ходил пешком из Петербурга в Царское Село и обратно.

Важно и начало отношений с Гончаровой, когда ему было около тридцати, а ей всего лишь шестнадцать. Важны для понимания и последующие годы, в которых Пушкин не проявлял достаточного внимания к жене, часто будто забывая про её существование. Но всё изменилось, стоило в обществе распространиться пасквилю о том, что Пушкин возглавляет общество рогоносцев. Стерпеть этого Пушкин не мог, отчего ему безразлично стало на пророчество, он был готов отстаивать честь даже против мнимого обидчика, коего видел в Жорже Дантесе, на тот момент уже носившего фамилию приёмного отца — Геккерен.

Вересаев представил воспоминания современников о дуэли, проводимой в морозный и снежный день. Соперник выстрелил в Пушкина, не дойдя одного метра до барьера. Пуля вошла глубоко в живот, раздробив кость ноги. Пушкин в ответ стрелял из положения полулёжа, поранив соперника в руку. Затем Вересаев приводил свидетельства о последующих мучениях, а после смерти описал результат вскрытия.

Обязательно следовало рассказать о действиях власти, стремившейся избежать народных волнений. Сам Вересаев их понимал за нежелание проведения всеобщего прощания, тогда как, скорее всего, таким образом стремились избежать должной случиться давки, в которой могли погибнуть люди. Что до признания заслуг — Пушкину отказали в праве быть почитаемым за талантливого писателя, если как и следовало именовать, то «писакой».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, а в голове карикатуры. Спасение в ином искал поэт. Искал он в русском языке фигуры, аналогам в английском коих нет. Шекспир ему подмога, и его сонеты. Их Маршак на угодный лад переводил. Но не найдёт читатель в них ответы. Пусть важен труд, но тем Маршак и утомил. Что есть сонет? Разбей на части. Двенадцать выброси ты напрочь строк. Лишь две строки достойны жара страсти. Досадный в том читателю урок. Сто пятьдесят четыре сонета Маршак перевёл. За это ещё одну Сталинскую премию он обрёл.

Что по содержанию? Словно ничего. Видит читатель мирскую пастораль. Писал Шекспир их только для кого? Да иного рода должна быть печаль. Пусть писал во мудрости строчек. Так оное у Хайяма краше можешь найти. У иных поэтов, судьбою одиночек, сюжетов побогаче ассорти. Или вся причина в участии советского поэта? Говорят, Маршак старание прилагал. На первых порах, до раннего света, а после — без рифмы вовсе обходиться он стал. Потому глагольных с избытком созвучий — на четырнадцать строчек, из коих сонет столь тягучий.

Но как отбросить Маршака старание? Нам говорят, писал умело — вроде. Свежо, конечно, то предание, оправдывать поэта в переводе. Понятно каждому, поэзия певучей быть должна. Пусть рифме там нет места во строках. И всё же — не с подстрочника строка, в красиво просто сложенных словах. Уже в том прелесть, так нам говорят. Да нет в поэзии понятия для перевода. Ведь верно думая, о том твердят, что для своего лишь пишется она народа. Так можно ли украсить, перекраивая стих? Решений тут не может быть никак простых.

Что видит читатель в Шекспире? Словно Шекспир — истинно не поэт, а садовник. Не на торжества находится читатель пире, пред ним расцветает крыжовник. Цветами разными украшены слова. Их рост и увядание во строчках вновь. Писал Шекспир ведь явно их из озорства, под ними понимая жизнь саму, любовь. А если пожелал, то с радостью он пел. Всего с избытком дабы стало. Он старости саму в том прелесть зрел, когда детей кругом её хватало. И так на протяжении ста пятидесяти четырёх стихов. Им всем читатель внимать будет готов?

Шаг в сторону, назад и со смыслом движение. Вспоминается читателю Сумароков, его пастораль. Какое может быть выражаемым сомнение? Только в данном плане очень жаль. Шекспира славят, Сумароков забыт. В плане этом, сонеты — не предел творения. Ясно каждому, сути смысл от глаз всегда сокрыт, торжествуют иные от жизни впечатления. Да и надо ли искать, находить лучшего? Перевёл Маршак Шекспира, и ладно. Как бы сказал Хайям — перевёл ты лучшего? Славно сделал Маршак, и ладно. Только смысла на деле у Шекспира в зачатке. Не хватило ему, или переводчику, подлинной хватки.

Так в сонетах ли правда сокрыта бывает? Игра со словами и с формой подачи. Читатель теперь в этом уверен, он понимает, открыв хоть что-нибудь из Шекспира для счастья и, быть может, удачи. Сложит сам четырнадцать строк. После выведет суть им сказанных речей. Будет то ему по уму сделанным впрок. Похвалится он удалью своей. И может кто ещё возьмётся сонеты Шекспира перевести. Может не познал читатель русский оных суть. Сможет силы кто для перевода когда-нибудь найти, показав неверно взятый прежде путь. Такова форма сонета, таков и путь взявшегося за них поэта.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Год 1937 — время чисток. Вернее, большие чистки только ожидались. Сперва чистили ряды, после вычищали чистивших, а далее без какого-либо разбора. Домбровский поместил действие во время властвования Ягоды, на чьих плечах лежала борьба с троцкистами. Сам Юрий был свидетелем тогда происходившего, непосредственным участником, не единожды прошедшим лагеря. Полностью прочувствовал происходившее, отчего не имел сочувствия к творившемуся в стране. Но насколько очевидец может быть прав в суждениях? Такое предположение следует оставить на суд истории. Достаточно понимания того, что любого человека можно обвинить едва ли не в чём угодно. Было бы к тому желание. А так как в русском человеке присутствует желание угождать начальству, избегая каких-либо проблем, выставляя себя в лучшем свете, в стране и происходило то, с чем пришлось справляться чистками, вычищая до такой степени, когда придёт поколение, вовсе не имевшее причастности к установившейся в стране власти.

Прежде всего важен авторитет Сталина. В обществе устоялось мнение, какое бы мнение не высказывал Сталин — оно всегда истинное. Да хоть скажи он, что сложение двойки и двойки даёт в сумме пять, то под это подвели бы соответствующий базис. Но до таких абсурдных суждений Сталин не нисходил. А вот в узких сферах мог высказывать мнение, с чем не всякий специалист готов был согласиться. Рядовые сотрудники выражали недоумение, тогда как директора внушали очевидность их собственной неправоты. Как в таких условиях работать? Тяжело даже в том плане, как сегодня хвалят одного, и уже завтра объявляют врагом народа. Свыкнуться с таким не столь просто. Всё это является частью определённого времени, каким бы происходившее не казалось абсурдным. Просто Домбровский показал читателю наглядно, в какое время приходилось жить действующим лицам.

Основное содержание касается нахождения главного героя под следствием. Имея неблагожелательное прошлое, в виду прежних вольных высказываний, он оказывается под подозрением в сочувствии вражеским элементам. Домбровский может не раскрывать истинных намерений главного героя, тогда как читатель должен верить авторским измышлениям. Всё внимание к противостоянию находящегося под следствием и органов дознания. Главному герою нужно отказаться от возводимых на него обвинений, тогда как следствие заинтересовано начать громкое дело, в которое получится вовлечь едва ли не всех, кто проводил археологические изыскания в Казахстане. Читатель так и ожидал запуск карательного маховика. Юрий именно к этому и подводил повествование.

Требовалось объяснить читателю многое. Как человек должен вести себя, будучи под следствием. Стоит ли ему соглашаться с обвинениями? Или лучше выторговать статью с меньшим поражением в правах? Или следует стоять до последнего? У главного героя хватит собеседников, раскрывающих для него потайную сторону следственного процесса. Читатель обязательно должен ужаснуться. Если кто попал под следствие, он уже виновен. А в чём именно, не имеет значения. Но может органы дознания плохо работали, либо поспособствовало устранение Ягоды, иначе главный герой не отделался бы столь легко. Да и, как читатель обязательно должен заметить, главный герой вёл себя слишком самоуверенно, не поддаваясь ни на какие угрозы, однажды даже избив поставленного при нём человека от следствия.

Посчитал Домбровский за нужное делать вставки в виде отстранения главного героя от происходящего. Это как произведение в произведении, совершенно постороннее, уводящее мысль читателя в сторону. Даже если главный герой этим спасался от давления со стороны следствия, то уж точно не в таком объёме. Или разговоры вокруг библейских событий. Насколько важно столь длительно внимать рассуждениям о Христе, его ноше, об Иуде и о Пилате? Может Юрий желал подвести к тому, как тяжек путь человека, на кого легко возвести хулу? В любом случае, читатель задумается: страна была населена сплошь кристально честными людьми, вследствие чего приходилось наводить напраслину на случайно взятых под подозрение? Отвлекает внимание читателя и разработка Домбровским портрета Сталина, когда вождь советского народа жил обычной для понимания жизнью, посмеиваясь в усы над происходящим, глубоко не вникая, кто и за какие дела находится под следствием.

Домбровский вёл к итогу произведения, где сойдутся возвышенно себя ощущающие прежде принижаемые и теперь угнетённые, некогда занимавшиеся принуждением. То есть Юрий показывал судьбу всякого вседержителя, чьё падение всегда неизбежно. Только окажется и так, что для общества не существует простого понимания чего бы ни было. Если будешь указывать обществу на чьи-то заблуждения, это может тебе дорого обойтись.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1975 году Юлиан Семёнов публикует воспоминания о поездке в Испанию. Публикация состоялась в рамках цикла «Писатель и время» в издательстве «Советская Россия». Большая часть заметок впервые нашла отражение именно в данном сборнике, после не раз публиковавшиеся в составе других изданий. Семёнов не просто показывал впечатление от посещения Испании, его интересовал аспект нахождения в стране Эрнеста Хемингуэя. Юлиан старался посетить всякое место, где Хемингуэй побывал, чтобы расспросить каждого, кто имел с ним знакомство. Делал это Семёнов в качестве журналиста, отчего слог его воспоминаний насыщен чрезмерным количеством личных впечатлений, мешающих восприятию показываемого им образа. Но порою журналисты пишут именно так, словно создают художественное произведение. Не всякий читатель способен осмыслить подачу материала именно в таком виде, учитывая предвзятость авторского суждения.

Нельзя утверждать, будто статьи из сборника «Возвращение в фиесту» Семёнов нигде до того не публиковал. Тут вопрос к тому, кто решится на составление полного собрания сочинений, проанализировав всю доступную для внимания публицистику, к написанию которой Семёнов мог быть причастен. Но точно можно сказать, что очерк «Коррида на «Виста Аллегре» Юлиан впервые опубликовал в составе сборника «Маршрут СП-15 — Борнео». Это описание увиденного, как с рыжим быком сражался матадор небольшого роста, ускользавший от разъярённого зверя в самый последний момент, чем приводил зрителей в трепет. Семёнов пояснял корриду за особого рода искусство, где человек идёт на осознанный риск, потому как он может быть убит быком. Но в Испании уже тогда нарастало острое неприятие боя с быками. При этом на каждое состязание недовольные всё-таки стремились попасть, хотя билеты можно было найти только из-под полы и за очень приличные деньги.

В сорок шестом номере газеты «Неделя» за 1974 год был опубликован очерк «Ночь и утро» (он же «Сан-Фермин»), как ехали на советской «Волге» по Пиренеям, заехали в город и накупили сувениров. Как беседовали об искусстве, что Бальзак им не по душе. Разговаривали, сколь велика Испания в своём различии. В каждом месте она разная. О том же можно прочесть в очерке «Адьос, амигос».

В сорок седьмом номере журнала «Огонёк» за 1974 год — очерк «Старик в Мадриде». Это целенаправленное хождение по Мадриду с целью беседы со знавшими Хемингуэя. О том же очерк «Старик в Наварре» (он же «Старик в Памплоне»).

Статья «Мне возмездие…» стала отражением происходивших в Испании перемен. Семёнов очень живо и подробно представил, как в Испании разгорелись костры Инквизиции, что стало следствием подавления папой Иннокентием III ереси альбигойцев на юге Франции. Костры разгорались всё ярче, особенно, когда над Инквизицией стал Торквемада. Тогда в Испании воцарился террор, людей сжигали даже за то, если они не донесли о самую малость подозрительном. Показания выбивались посредством пыток через подвешивание с последующим избиением, либо забивали тряпкой рот и ноздри, поливая водой, пока из дыхательных путей не шла кровь, а то и буквально поджаривая. Испания сама себя поедала, уничтожая лучшие умы. Испанские религиозные деятели той поры не считались с авторитетом папы и показательно сжигали библейские тексты, ссылаясь на их иудейское происхождение.

Заметка «Верона, или Возвращение в Текстильщики» — описание дороги в сторону дома. Покамест они ехали по северу Италии. И не видели ничего, кроме постоянных тоннелей, прорубленных в скалах. А если ехали вне скал, то по эстакадам, из-за чего не могло сложиться представления о стране. Но в Верону Семёнов заехал специально, чтобы посмотреть на место, где происходит одна из знаменитейших пьес за авторством Шекспира. Всё было таким, как ему и казалось изначально. Удивиться пришлось единственному моменту, когда на одном из домов увидели медную табличку с надписью «Штаб НАТО».

В качестве последнего очерка Семёнов поместил воспоминание «Папа, прости меня, пожалуйста», повествуя о задержке в дороге, из-за чего не успел застать тяжело больного отца. Когда приехал в больницу, отца уже отвезли в морг. Основная суть содержания сводилась к выражению сожаления, потому как с каждым днём становится меньше тех, кто сражался с фашизмом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что Бажан видел, о том говорил. Английский берег был взгляду сразу не мил. Ощетинилась Британия, к себе не готовая со стороны принимать. Оттого и не могут с тысячу лет её обуздать. «Дуврские скалы» сперва увидел Бажан, испещрённые следами нанесённых фашистами ран. О том так писал про этот «неказистый известковый щит», его недаром «пред собой от века держит бритт». Да забыла Британия, что не в скалах сокрыта неприступность страны. За неё вступались другие, спасая от на её территории войны. «Британия! Ты помнишь ли о том?» — Бажан к прибрежным скалам обращался, узрев строптивых волн бега: «В другой стране решалась ваша доля, британские крутые берега».

Вблизи парламента «Биг Бен», всё осознавший. От распрей британских он стоял уставший. Ясно ему, Британия уже сорок девятый американский штат. Внутри Биг Бена бумаги всех веков о том вот так гласят, не допуская перемен, что они есть «архивы всебританской лжи, интриг, расправ, измен». Оттого Бажан нарисовал «Набросок портрета», не делая ни для кого в том секрета: грузное тело, в кресле утонувшее, блудливые глазки, с сигарой в руках жующее злые фразы, рассказывая лживые сказки. Слышны «клоунски-ораторские трюки», которыми то тело грозно обещает муки, «измены, дрязги, драки стольких стран, и тайный торг, и явственный обман».

А что солдаты — славной Британии сыны? Прошедшие горнило столь ужасной войны. Бажан «Солдатскую балладу» послушать предложил, как Томми Аткинс с войны на родину прибыл. Ему медаль, сказали: молодец! На руки сын к нему: отец! Жена ему: в долгах я, дома нет. А Томми ей: куда всё делось, если не секрет? Жена: всё отобрали за долги. А Томми ей: не может быть, ты мне не лги! И сколько бы потом порогов он не обивал, куда бы он ни шёл и где бы правду не искал, с семьёю под мостами Темзы ночевал, за поиск правды после вовсе за решётку он попал. Славны Британии порядки стали во веки, да так всегда и было — за расходный материал свои же человеки.

Шёл Бажан на завод, видел рабочих, их норов для него не нов: «Знакомы лица, руки, очертанья, но взгляд не наш. Он сдержан и суров». Сгорбленные кузнецы, всё им словно ни к чему, всё принадлежит хозяину, а они и «всё без исключенья принадлежит и служит здесь ему». Ехал Бажан «По шотландской дороге», в сторону нельзя ни шага, везде частная территория — от обочины и до самого оврага. Или встретил «Странствующего джентльмена», будто бы «вот я, киплинговский тип», к нему загар дальних морей к коже прилип. Откуда ты? Из каких приехал земель? Где «вытирал платком на гетрах кровь расстрелянных детей»? «Червь сокрытых червоточин из каких земель приполз»? Он же — джентльмен — отвечал, себя хваля. «Знаем, сударь. Враг-то — вы!». После вас остаётся лишь «разорённая земля».

«В одном из лондонских кварталов» Бажан побывал, «Сумерки в Гайд-парке» он так описал. Видел людей «без всякой надежды во взорах». Повсеместно «запах гнилья», «душная зыбкая мгла». Понять бы теперь, к чему судьба таких британцев вела? Везде для них, что сами понимают, видны знаки, раз «их лица, как будто печать имперских безрадостных дел, холодной имперской клоаки».

Славный момент есть один, «В Стратфорде на Эйвоне» когда Бажан проездом был. Шекспир в сердце каждого советского человека, его слог драматический всякому мил. На пьесу по «Гамлету» спешит русский и таджик, ребята-комбайнеры и всякий рабочий мужик. И немудрено думать, как чабаны из Сакартвело, забыв заботу, идут смотреть «Отелло».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэты… поэты… поэты… откройте свои вы секреты… Что вас манит? Как души раскрываете вы порывы? Какие вскрывать стремитесь нарывы? Или душа поёт, требует сказать слово? А что читатель вам, поэтам, тогда сделал злого? Как внимать вашим виршам… души порывам вашим? Теперь — со временем — классикой советской ставшим. Есть такое, к чему приковывается взгляд, у кого поэзия строга и выстраивается в общий ряд. Больше творцов, писавших именно в чувства порыве. И, ладно бы, ну пусть хоть бы на чуть малом надрыве. Нет, сухи слоги, не видно руки приложенной муз. Оттого стихи такие — тяжёлый ко вниманию груз. Но раз за классику советской страны говорим, откроем сборник стихов Тихонова, как будто читали его рядом с поэтом самим.

Был Николай в поездке, Грузию посетил. О поездке он стихами, вспоминая, говорил. Видел горы, реки, Тбилиси, равнины. Впитывал виды, вкушал ароматы, поднимал он с напитком кувшины. В результате — двадцать шесть стихотворений, полсотни страниц, где более о прошлом и настоящем, в малом количестве лиц.

Что там — во Грузии видел поэт? Видел утро и видел рассвет. Скалы видел, что-то ещё. Строгая рифма сперва, а потом — без неё. И далее, вовсе, вроде поэт. А смотрит читатель… где рифма? Уж более нет. Поэт — он: творец. Ему стих, что стих. Как говорится, строчки короткие, посередине они. Рифмы не надо, сойдёт если так: «скалы»… похоже на «малый», «ясна» — на «нам», «видел» — на «вытер», «он» — на «братью». И далее так — ещё двадцать пять стихов. Разглядел ведь кто-то в поэзии Тихонова образчик. Советская классика, значит, основа во крепости всяких основ.

Пройдёмся так — «Майское утро», «Руки сборщицы чая», «На Храмгэсе», «Сны Аспиндзы», «Домик в Гори», «Умирающий бамбук». Далее можно продолжать просто перечислять. Про Тбилиси отдельно стихи Николай выводил. «Радуга в Сагурамо» и прочая пастораль. Про горы раздел. О Кирове тут же: как восходил когда-то на Казбек. Есть и про Александру Джапаридзе на Ушбе стихотворение — первую женщину на опаснейшей из горных вершин. Интересны разве исторические выкладки, когда Тихонов их на поэтический лад сказывать тут же решил. Да проще найти самому о тех днях информацию.

Вот пишет Николай «Сны Аспиндзы». Уныло весьма. Не Пушкин, конечно, тут сыромятная поэзия. А ведь… раззудись поэта рука, сложена была бы элегия. Красота слога, чарующий мотив. Писал поэт, ни мёртв был в тот час он и ни жив. Как колокольчик звонкий, или колокол быть может громогласный, и эхом небо отзовётся. Глаза закроешь — прочитать казался рад. Откроешь — улыбнёшься солнцу. Но ничего! Совсем пустое! Порыв души поэта замеченным едва остался.

Ёмкое слово где? Слово где звучное? Удар по силе восприятия. В самое сердце, по самую глубину дабы вонзились пальцы в голову. Пробежали по волосам, пробуждая заряда свечение. Где это всё, Николай? Почему от таких стихов в мыслях к поэтам только сомнение?

Судьба такова. Других поэтов молчание. Слышен голос, близкого к позиции партии. Что же, пускай, в прошлом останется тьма. Для будущего у таких стихов остаться — не существует гарантии. Схлынет всё, пройдут годы, сокроет прошлое налёт старины. Забудут былое, и даже тех, кто жил во имя страны. Забудут, чьё сердца рвалось, чья душа пела. Об этом сказать можно уверенно и смело. А сборник этот, если и вспомнят, то среди прочих сынов почётных Союза.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее