Метка: литература ссср

Порыв един, пора тридцатых, а в жизни всё налажено весьма, прошёл тот миг стихов зубатых, и речь всегда теперь пряма. Сбылась мечта, едины люди, счастливо зажил весь народ: довольны, сытые, обуты. Их идеал вперёд ведёт. Но каждый тем отличен от другого, хранит поныне свой язык. То разве плохо? Что такого? Спасибо тем, кто большевик. Тычина рад, лилась строка, семьи единой описал он чувство, считал теперь того за земляка, с кем разделял своё искусство. В стране советской ценен стал поэт, откуда бы он не был родом. Ему пошлёт Тычина ласковый привет, а после породнится с тем народом.

В степях казахских Павел был, кумыс он пил, ловил он ветер, пред ним Джамбул — его хвалил, с утра начав — по самый вечер. И говорил Тычина, то смакуя, о славе партии в горах и над полями, Джамбула искренне обрадовал, волнуя, готовый говорить всегда стихами. Ему Джамбул, как есть Джамбул, любил он как пропеть протяжно, ответно песню растянул, насколько послужить на благо людям важно. В том суть поэта, его жизнь и право, на благо партии встречать рассвет, о деле нужном без боязни величаво — об этом пусть поёт поэт.

Но ведь поэт — до той поры творец, пока он нечто созидает. Писать он должен как храбрец, и сам он это знает. Про торжество пролетариата! Про стяжание побед! И снова — от рассвета до заката — вперёд на много новых лет. А если кто за рубежом, кого опала до земли согнула, кто бит был вражеским мечом, кого судьба во мрак тянула, тех поддержать желал Тычина. Там славен путь борца Барбюса. Неважно, какова причина. Страдалец он под игом западного гнуса. О чём бы Павел не брался излагать во строках, кто бы не находился под его прицелом, всякого должен одолевать страх, если он не славил дела партии первым делом.

Чем Тычина мог читателя удивить? Вставками на грузинском языке. Красиво он умел нужное слово применить. Очень просто. Налегке. Что читателю с того? Вовсе ничего. Подивиться самобытности речи. Хватит сказать, сколь смотрел высоко, сколь плодотворны были его встречи. С Джамбулом говорил, пел казахские песни, и в Грузии находил с кем говорить. Знания языков были ему полезны, умел талант Тычина применить.

Порою уходил он мыслями назад, к ушедшему вернувшись, в прошлое-былое. О Коцюбинском вспоминать был рад, то время помянуть седое. Чему учился, что тогда постигал, «субботы» как доводилось проводить. В строках о той поре и Горький снова оживал. Сплетал Тычина в память дней тех нить. Писал обо всём, ибо счастлив в советской стране. Есть весомый к тому повод. Человек в Союзе ценен вдвойне. Это разве ли не довод?

Да мало стихов, если сборник единственный брать. Наберётся их разве с малый десяток. Кто захочет — другие может читать. А для премии Сталинской — пусть будет краток. О братстве народов наберётся от силы пять, прочие — о прошлом и про Крым, всё равно предстоит изложенное однозначно понять. Да всякому ясно, о чём говорим.

Беда в ином, к чему разговор словно и не подводи. Разве о том, куда не посмотри, о чём не задумайся, к чему не склонись, жизнь проживи ярко и на пользу другим. О тебе потомки скажут — жил он неправильно, его сторонись, к словам его оставайся глухим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Однажды кто-то о чём-то рассказал, так родилась мысль о допустимости этого. После человечество не раз делало попытки установить истину, не имея к тому никаких возможностей. Таковых историй достаточно, вроде всё той же Атлантиды. Есть и много придуманных историй, когда описывается похождение в труднодоступные местности, где будто бы кипит жизнь, к концу повествования обязательно уничтожаемая автором. На протяжении девятнадцатого столетия кто о том только не писал, продолжили рассказывать и в начале следующего века. А куда мог отправиться житель России? Искать нечто, наполненное отголосками древности, можно было среди гор и где-нибудь на просторах тайги, но лучше на одном из островов северного океана. Ещё лучше пусть тот остров словно бы существовал короткое время, на деле являясь наносом почвы на льды, впоследствии исчезнувший в результате таяния. Зато появилась возможность придумать повествование о путешествии в подлинно затерянный мир, где сохранилась жизнь в её реликтовом представлении. Почему бы не поверить Владимиру Обручеву хоть на самый краткий миг?

Нужно именно поверить. Нет необходимости опираться на фактическую допустимость этого. Ведь верит читатель Жюлю Верну, Артуру Конан Дойлу и Райдеру Хаггарду, так отчего такой возможности лишать написанное Обручевым. Правда, в тексте у Владимира излишнее представление о допустимости им показываемого. С чем никак не желается согласиться. В любом случае, читатель знакомится с миром, который в действительности никогда не существовал. Потому нужно просто довериться авторским предположениям. Пускай на Земле Санникова живут мифические онкилоны и дожившие до начала двадцатого века неандертальцы. Пускай там можно встретить мамонтов и прочих древних созданий. Да пускай там хоть бродят динозавры, пожелай оных в тех местах поселить автор. Видимо, идеи дарвинистов тогда не пользовались особым почётом, раз обитатели Земли Санникова десятками тысячелетий не претерпевали изменений.

Где кончается прелесть повествования? К моменту знакомства с онкилонами твёрдая научная основа произведения уступила место вольным фантазиям. Полагается думать разве о том, как российский читатель горько сожалел об отсутствии у него собственных примеров приобщения к чему-то навроде попадания на остров, где живут туземцы в набедренных повязках. Ими должны были быть не воинственные народы в пределах холодных российских просторов, а обитатели мест, приравненных к аналогичным за райские. Пожалуй, Обручев стал первым, кто посчитал допустимость существования чего-то вроде тропиков в водах северного океана. Измыслив это, продолжил развивать повествование в совершенно непонятную для читателя сторону.

Ведь что происходит на страницах? Экспедиция находит Землю Санникова, собирает им требуемый материал для доказательной базы и… решает остаться жить на острове, заведя семейные отношения с онкилонами. После участие в жизни племени, разбирательство с возникающими разногласиями, неспособность повлиять на «пещерные» предрассудки. Дабы поставить точку в растянутом донельзя повествовании, Обручев вспомнил о твёрдой научной основе, сделав предположение, как Земля Санникова могла быть уничтожена. И только тогда позволил экспедиции отправиться в обратный путь, заодно уничтожив всю доказательную базу, бывшую собранной на единственную упряжку.

Читателю оставалось понять самое очевидное — никакого приключения не было. Впечатлительный читатель, конечно же, полностью поверит автору. Так обычно и рождаются легенды. Стоит в будущем, после глобального потрясения, кому-нибудь ознакомиться с текстом «Земли Санникова», как возродится представление о мифическом острове, на котором жили древние существа. Даже сам автор заключает, что члены экспедиции были готовы отправиться обратно и заново собрать доказательную базу, чему помешала русско-японская война. Но читатель никогда не забудет, как на Землю Санникова членов экспедиции принесла льдина, и повторить свой путь тем же маршрутом они никогда бы не смогли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №6

И снова Штирлиц. Уже шестая книга о его похождениях. Так и окажется Семёнову суждено остаться в истории автором одного персонажа. Да и то не всякий вспомнит его имя, потому как редкий человек знает, кому принадлежит авторство создания Штирлица. А если сказать, указав на Юлиана Семёнова, то сам Семёнов останется без должного к нему проявления интереса. Такова судьба некоторых творцов — оставаться в тени ими созданного. Да и сам персонаж заживёт собственной жизнью, более знакомый в качестве участника анекдотов о парадоксальности человеческого восприятия, благодаря народному творчеству. И будь таковым Штирлиц в произведениях у Семёнова, их бы обязательно читали все последующие поколения. Только вот Семёнов не писал столь ярко, пусть и всячески старался создавать оригинальные литературные работы. «Испанский вариант» в той же мере не пробудит интерес, как и сама тема — участие Третьего рейха в испанской гражданской войне.

На этот раз Семёнов решил быть оригинальным по форме. Перед читателем один день из жизнь Штирлица, когда происходит допрос латышского журналиста Яна Пальмы. При этом Штирлиц остаётся на второстепенных ролях, должный помочь Яну избежать карательных мер со стороны гестапо. По легенде от Юлиана Ян Пальма выкрал чертежи «Мессершмитта» с целью передачи советской разведке. Теперь Штирлиц между двух огней, являющийся таким же агентом, только действующим изнутри. На деле же, читателю так и не станет понятно, из-за чертежей преследуют Яна Пальму, либо по другому поводу. Дабы это установить, нужно разбирать описываемое на составляющие. Захочет ли то делать читатель, если сам Семёнов не пожелал с первых страниц объяснить, о чём именно взялся повествовать?

Пусть всё происходит за один день, но в процессе допроса Юлиан возвращает действие на несколько лет назад, когда Ян Пальма осуществлял основную свою деятельность. Что именно там происходит? Вследствие авторской манеры установить то не представляется возможным, если, опять же, не разбирать описываемое на составляющие. Да и то не всё удастся установить. Вероятно, Семёнов желал наполнить произведение гораздо большим количеством деталей, чего сделать у него не получилось. «Испанский вариант» оказался малым по форме, воспринимаемый скорее за повесть. На деле же достаточно было ужать до размера рассказа, зато описав перенасыщенный событиями день. Вместо этого читатель оказывался вынужден внимать пространным отступлениям, которые всё равно не представляли для него интереса.

За чем читатель будет следить, так за редкими появлениями Штирлица. Вот где основная суть содержания. Ян Пальма, сколько бы не старался ради советских приоритетов, не воспринимается за подлинного радетеля. Можно предположить о наличии у него другой мотивации. Сугубо по представлению о Латвии, как и прочих прибалтийских государствах, отчаянно пытавшихся заявить о праве на продолжение существования намеченного ими политического курса на самостоятельность, находившихся в сфере влияния между Третьим рейхом и Советским Союзом. История расставила эти государства таким образом, отчего они шли скорее на заклание. Почему Семёнов не стал затрагивать данный аспект в повествовании? Впрочем, несмотря на связь с Испанией, читатель практически не замечает происходивших там процессов.

Должно быть очевидным, Штирлиц справится с поставленной задачей, устраняя всех неугодных лиц, сколь бы близкими они для него не являлись. Читатель помнит ещё с самой первой книги способность Исаева-Владимирова пресекать деятельность всякого элемента, встающего у него на пути. Вот и в «Испанском варианте» от него никто не уйдёт живым, вздумай тот чинить препятствия на пути Яна Пальмы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Бахревский продолжил работать с взятым им за основу для исторического творчества периодом царствования Алексея, опрометчиво прозванного Тишайшим. Читатель уже не раз видел образчики творчества Владислава, в красках расписывавшего то непростое время. Но касательно обращения к началу правления Алексея — не задалось. Причина чего скорее крылась в отсутствии материала, способствующего проявлению интереса. Бахревский не сумел раскрыть нужные для внимания темы. Единственное примечательное — наблюдение за должным последовать противостоянием Никона и Аввакума. Только читатель знал — до раскола Бахревский в повествовании дело не доведёт. Вместо этого предстояло наблюдать за неурядицами вокруг окружавших царя деятелей, творивших лишь на потребу собственных желаний. Отчасти «Тишайший» стал дополнительным напоминанием о расхожем в России мнении о любом взятом для примера правителе: царь хороший, бояре — плохие.

Непонятно как так получается, у Бахревского лучше всего выходили описания происходящего в Османской империи. Может в силу незнания особенностей жизни именно турецких султанов. Или обыденность русских царей не считается за примечательную. Всё словно тускло и без изысков. При этом османы грызутся за власть, устаивают интриги, сводят недругов в могилу, всячески доказывая право на верховенство. Даже у шведов и поляков в деле жизни правителей гораздо любопытнее. Чего там только не происходит. То король в немощи благороден и покорен воле приходящих к нему послов, или король назначается шляхтой, не имея способности повлиять на доставшееся ему под управление. В России же царь — это царь, наделённый полномочиями, чьи права никем не оспариваются, и он относительно спокойно правит, оставаясь хорошим для народа, прикрытий сумасбродными поступками бояр.

Так о чём писал Бахревский? Умер первый царь из Романовых, выбранный на царство по воле народной. Поползли слухи, что выбирали царём Михаила, тогда как не было разговора про его детей. Значит, Алексей может столкнуться с неповиновением. Представив вниманию такие опасения, Владислав никак их толком не отразил. Имелись только слухи, которые никто не пожелал претворять в жизнь. Что ещё описать про первые годы царствования Алексея? Как он думал решить денежные затруднения, по наставлению введя налог на соль. Последовали бунты. А царь к тому моменту уже прозывался Тишайшим. В чём может и был смысл, ведь относительно его всё оставалось тихо и спокойно, тогда как земля горела скорее под боярами.

Разбавляя повествование, Бахревский пошёл по насущным проблемам. Царь молод, неопытен, нужно найти для него жену. Быстро сыскали девушек, устроили смотрины. Владислав описал горячий и жадный нрав Алексея, готового хвататься за первое пришедшееся ему по душе. Очень влюбился в одну из девиц, да не в ту. По наставлению бояр выберет нужную. Так и продолжала складываться власть, основанная на дворцовых интригах. Теперь подлинно не установить предпосылок, исходивших от чьих-то желаний. Считаемые за сумасбродов, вполне могли быть пострадавшими, уступая место при царе другим. Приходится считаться со ставшим историческим фактом, уже и не требующим опровержения, поскольку в том заинтересован узкий круг специалистов, в чьи суждения человек со стороны не пожелает вмешиваться.

В этом же повествовании Бахревский вывел линию мытарств Тимошки Анкудинова, самоназванного сына Василия Шуйского. Показав в гостях и в плену у османского султана, проведя по страницам вплоть до момента смерти.

Каким бы образом Владислав не сложил повествование, он сумел отразить основные моменты начала царствования Алексея Тишайшего. А если говорить точнее, это произведение тесно переплетено с прочими трудами Бахревского о событиях данного времени. И понимать их лучше в качестве единого полотна.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Песнь над водами» | Книга №3

История не терпит сослагательного наклонения, но касательно конкретно взятых за пример событий. А как быть с примерами, повторение которых можно видеть с завидной регулярностью? Например, читатель мог недоумевать от описанного Вандой Василевской в романе «Реки горят», подумал, будто теперь уж точно на поляков наговаривают. Однако, если читатель застал последующие годы, может даже стал свидетелем происходившего года так с 2014-го, а то и с 2022-го, когда всё это имело повторение. Пусть не с поляками, зато с людьми, близкими им по духу. И не против советских граждан, уже против российских. Тогда вполне можно будет сказать, насколько история всё-таки сослагательна.

Что видит читатель? Немцы стремительно продвигаются на восток, захватывая всё больше земель. Сама Польша давно под властью Третьего рейха. Часть поляков спасалась через территорию Советского Союза. Им позволили добраться до города Куйбышев, где предоставили вагоны для дальнейшего перемещения в сторону Средней Азии, откуда все желающие могли перейти границу с Ираном. Василевская показала недовольство поляков на этапе перемещения, более на собственную администрацию. Пока Советский Союз предоставлял, ответственные за на них возложенное устраивали очереди и давки, давая протекцию избранным членам польского общества.

Прибыв в Среднюю Азию, поляки видят верблюдов и плантации хлопка. Они представлены сами себе. Им позволили жить в вагонах, организуя быт на собственное усмотрение. Советский Союз продолжал оказывать помощь, в том числе продуктами и медикаментами. Правда полякам из этого ничего не достанется, так как всякий поляк, поставленный в управление, считал за позволительное расхищать такого рода помощь, присваивая себе, распределяя по своим или продавая на рынке. Иной комендант поезда скрывался в неизвестном направлении с награбленным, а на его место приходил поляк с точно таким же настроением. Он заново устраивал инспекцию вагонов, выгоняя обустроившихся там поляков, требуя выделить место для жительства определённых людей. Тут бы сказать, как страдали поляки простого происхождения, с кем польское панство и не думало ничем делиться.

Что Василевская описывала далее? Как получая обеспечение, поляки писали в западную прессу, рассказывая о том, насколько с ними плохо обращаются, морят голодом, принижают их человеческое достоинство, и о многом прочем. Читая об этом в западной прессе, другие поляки начинали в это верить, потому как газеты Англии, Франции и США не могут врать. Оттого поляки распространяли слухи о народном возмущении внутри Советского Союза, всячески желая ещё более скорого продвижения немцев и японцев.

«Реки горят» переполнены негативом подобного толка. Кто из поляков устраивался на заводы, мог заниматься саботажем, либо работать из рук вон плохо. При этом, очень редко, Василевская говорила о польских бригадах, работавших с большим азартом, за которых можно было гордиться, понимая их стремление трудиться на благо Советского Союза. Только в данном случае такое отступление Ванде не требовалось. Следовало показать поляков именно с отрицательной стороны.

Всегда есть смысл вернуться к истории, которая не терпит сослагательного наклонения. Например, Ванда Василевская описывает деятельность Владислава Сикорского, премьер-министра польского правительства в изгнании. Ничуть не лучше описываемых в романе поляков, ведших деятельность против всего советского, Сикорский однажды посмел возразить против установления примиряющих связей между Британией и Советским Союзом. Результатом этого стала авиакатастрофа близ Гибралтара. Василевская склонилась к версии, Сикорский начал доставлять неудобства, вследствие чего был убран. Теперь читатель пусть додумывает, насколько история может быть сослагательна.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Владислав Костенко» — Книга №2 | Цикл «Дмитрий Степанов» — Книга №3

Написав «Бриллианты для диктатуры пролетариата», Семёнов вспомнил про современные дни, как порядка десяти лет назад описывал будни милиции. Почему бы и нет? Так на страницах произведения вновь оказался Владислав Костенко, теперь пошедший на повышение, должный отныне расследовать дела всесоюзного значения. А дабы наполнить произведение сторонними обстоятельствами, ввёл в повествование ещё одного прежде упоминаемого персонажа — журналиста Дмитрия Степанова. Их встреча происходит на похоронах общего знакомого — деятеля от культуры. Таким образом Семёнов словно стремился придать описываемому подобие жизненности. Читатель с тем просто обязан был согласиться, если бы только пожелал. Единственное губило повествование на корню — проводимое расследование, когда всё раскрывается с поразительной лёгкостью, поскольку каждое действие обязательно приводит к требуемому результату. Другое дело, о чём именно Семёнов стремился рассказать читателю. Говорил же он о проблематике жизни советских граждан. Впрочем, о том писали и до Семёнова. Не тот уже был Советский Союз, и задач перед писателями уже никто не ставил.

О чём мечтал советский гражданин? О чём-то трудно ему доступном. Например, об автомобиле. Для этого приходилось куда-то ехать, к кому-то идти, с кем-то договариваться. Мудрено ли, если найдутся деятели, желающие завладеть накоплениями граждан? От недалёкости ума деятели окажутся убийцами, не сумев рассчитать дозу одурманивающего вещества. Поэтому за дело берётся Костенко, считая преступления за совершаемые по единой схеме. В результате последующих действий будут найдены драгоценные камни. Затем экспертиза установит, на какой фабрике происходила огранка. После и вовсе следствие приходило не туда и не к тем выводам, разоблачив преступников, попутно прояснив экономическое преступление, связанное за счёт обогащения от применение неучтённых станков.

Читатель отмечает чудеса дедукции. Нужного человека всегда можно найти, главное обратиться к правильным людям. Если подозреваемый был в костюме, то достаточно обратиться к портному, как тот поделится совершенством имеющихся у него знаний, показав осведомлённость о характерных стилях коллег по цеху. Остаётся отправиться к выявленному исполнителю, уже от него добиваясь информации о человеке, считаемом за подозреваемого. Как и в случае с драгоценными камнями, оказывалось, что каждая фабрика обрабатывает камни определённым образом, и никаким другим. Читателю остаётся только подивиться способности правоохранительных органов доходить до кажущегося неясным. Да была бы в том хотя бы крупица ясности… Скорее автор вбрасывал в сюжет одному ему понятные обстоятельства, делая на их основе собственные умозаключения.

Возвращаясь к стремлению к жизненности повествования. Костенко — обыкновенный человек, которому присущи слабости, чей организм может дать сбой. Отчего бы не наградить героя повествования опасным заболеванием, мешающим проводить следствие? Получится увести внимание читателя в сторону, заодно заставив проявить сочувствие. Причём нужно срочно лечь на обследование, иначе жить осталось недолго. Впрочем, Семёнов и тут перекрутил, ни к чему не сведя самочувствие главного героя. Окажется, профессор был столь хорошего о себе мнения, отчего скорее залечит человека, нежели пожелает добиться ему выздоровления. Обратись Костенко к другому специалисту, тот сочтёт вовсе за здорового.

Читатель всё сильнее задумывался, если читал книги Семёнова по порядку, о необходимости продолжать знакомство с творчеством писателя. Всё-таки тяжёлое это дело — внимать манере изложения. Порою даже возникало ощущение, словно герои у Семёнова вовсе лишены жизненности, сколь бы оную писатель не пытался привносить на страницы. Да читатель и сам уже понял, как гораздо проще воспринять такого рода книги в виде сценария, с последующим лицезрением на экране, нежели понимать написанное в качестве именно художественной литературы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Требовалось ли повествовать касательно гольдов и китайцев? Задорнов сделал это однобоко. Не ратовал никто из них за свою правду, всячески склоняясь к необходимости быть ближе к русским. Они стремились разговаривать на русском языке, брать в жёны русских девушек, охотно принимали православие. А если бы Николай повествовал не про берега Амура, а про побережье Берингова пролива, то местные жители у него были бы в той же мере покладистыми? Складывается впечатление, что автору было не так важно, о ком он повествует, тогда как ему требовалось создать определённое представление. В первой книге он описывал сообразительных крестьян-переселенцев, чьей находчивости следует подивиться. Теперь же рассказывал про всячески угождающих русскому населению народах. Но может они и были в действительности покладистыми, готовыми принять любую власть, какую над ними не поставь.

Русские на страницах уже твёрдо стояли на ногах. Они более не живут в землянках, выкорчевали деревья, осушили водоёмы, создали благоприятные условия для сева пшеницы. Вот-вот должны найти песчинки золота. Всё для них складывается благополучно. Беда лишь в двух моментах: к ним стали проявлять интерес власть имущие и религиозные деятели. Но русские с возвращением этого в свою жизнь давно примирились, тогда как гольды согласились на аналогичное без каких-либо сомнений. Читатель только и видит стремление каждого гольда быть полезным. И самое главное для них — женитьба на русских. Чтобы сделать это, нужно выслужиться, добившись в чём-либо успеха. Чаще всего приходилось проявлять охотничьи навыки, отправляясь в долгие походы, возвращаясь с большим грузом из звериных шкурок. Задорнов не забывал описывать гольдов за дикарей, способных находиться долгое время вне общества, голыми руками разделывать мясо, после чего его съедать сырым.

Как к гольдам относились русские? С ожиданием личной прибыли. Если к ним несли шкуры, они делали вид, будто в тот момент им без надобности, стараясь скупить по самой низкой цене. Что до самих гольдов, их это устраивало. Николай так и говорит — гольды сразу согласились на присутствие русских вдоль Амура, лишь бы они с ними торговали. Впрочем, аналогично поступили китайцы, бывшие столь же покладистыми, честными на слова и поступки людьми. Если касательно гольдов читатель мог ещё как-то поверить, то в части китайцев, особенно зная классическую китайскую литературу, читатель точно не соглашался с автором.

Ближе к концу второй книги на Амур потянулись каторжане, добрые и не менее честные люди, достойные всяческого восхваления. Задорнов не нашёл никого другого, кто принесёт вести из России. Вслед за ними потянулись попы, менее добрые и не столь честные, готовые едва ли не огнём и мечом проповедовать слово божье, отрезая гольдам косы и отбирая бубны у шаманов. Чем бы не были плохими для Николая попы, они всё же несли свет на Амур, начав учить гольдов грамоте. После пришла на Амур медицина, чему гольды вовсе не противились, с превеликим желанием прививаясь от оспы.

Таким образом, по мнению Николая Задорнова, складывалась пора прихода русских переселенцев на Амур, встреченных благоприятными для них условиями. Дело уже читателя, насколько он готов поверить именно в такую трактовку тогда происходившего процесса. Остановимся ещё и на мнении, информацию Задорнов составлял по результатам бесед с потомками, с которыми общался в качестве журналиста, так как имел намерение отразить историю возникновения села Пермское, впоследствии ставшее городом Комсомольск-на-Амуре.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Амур-батюшка» — это две книги, написанные с 1937 по 1940 год, как гласит датировка в конце произведения. Первая книга была опубликована в 1941, вторая — в 1946, под одной обложкой — в 1949. Сам автор постоянно работал над текстом, переписывая главы, убирая или дописывая. Читатель обязательно отмечал возвеличивание крестьянского быта. Крестьянин у Задорнова — всегда сообразительный, способный подстроиться под обстоятельства, готовый перенимать всё новое. Этим его крестьянин отличался от представленного образа в классической русской литературе, где показывался в качестве тёмного невежи. Потому читатель волен сам определиться, как следует считать более правильным.

Слог у Задорнова кажется за лёгкий. Перебирая словами, он погружает читателя в знакомство с содержанием. Но такое мнение касается вводных глав, когда не требовалось опираться на фрагментарность повествования. В каждой главе Николай опирался на определённые моменты, их же всячески описывая, никуда не смещаясь. Если дело касалось охоты на медведя, ничего другого не произойдёт. Животных вдоль Амура живёт много, поэтому в ряде прочих глав Задорнов описывал охоту на иных зверей. Как и касательно рыбной ловли. Николай словно не желал упускать из внимания мельчайшую деталь быта.

В первых главах представлена особенность России — крестьяне жили под гнётом поборов. Кто хотел освободиться от этого, получал возможность отправиться на освоение Сибири или Дальнего Востока. Таких обещали освободить от рекрутской повинности и предоставить им возможность обустраивать быт вне ограничений. Задорнов мог в первой книге рассказывать о дороге, потому как идти было тяжело и голодно, приходилось наниматься в работники к уже обустроившимся. Николай не стал этого делать, разве только позволив поведать историю казака, знавшего о происходившем прежде освоении земель, в том числе и об отношениях между Россией и Китаем.

Главное же — организация поселения. Получая земли вдоль Амура, герои повествования остепенятся, возведут землянки, обустраивая быт по мере возможностей. Россия о них словно забудет, тогда как им теперь предстояло жить в окружении маньчжуров и гольдов. Причём, преимущественно речь будет касаться гольдов, теперь именуемых иначе — нанайцами. Этот народ проживал близ Амура, Уссури и Сунгари.

Что дальше? Подробное описание быта, разделённое на главы. В первой книге речь касалась преимущественно русских переселенцев, их взаимодействии с гольдами, об отсутствии конфликтов, но при постоянном недопонимании. Где русские видели необходимость в сельском хозяйстве, там для гольдов нет смысла, так как они привыкли жить ведением рыбного промысла.

Ознакомившись с десятью главами, испытывая интерес к произведению, читатель сталкивался с авторским охлаждением, отныне переходящим во фрагментарное изложение. Это понятно из-за отсутствия связи с внешним миром. До мест поселений русских не было ни у кого дела. К ним не проявляли внимания ни другие русские, ни даже китайцы. Потому и гольды жили в тех местах схожим размеренным ритмом, теперь отчасти разрушенным под воздействием переселенцев. Задорнов не показывал в гольдах агрессивных черт, когда русские требовали их уйти с реки, отбирали у них сети или каким-то иным образом высказывая недовольство.

Задумав большое произведение, Задорнов не спешил развивать повествование. Это не книга для любящих событийность. Не будь отсылок к историческим процессам, «Амур-батюшка» сошёл бы за описание жизни древних людей, решивших найти для себя новое место обитания, где они встретились с людьми другой культуры, стремясь с ними ужиться, заодно налаживая собственный быт. Если смотреть на содержание первой книги именно с такой стороны, это убережёт от разочарования. А так как быт русских переселенцев будет описан от и до, Задорнов переходил ко второй книге, описывающей быт гольдов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Песнь над водами» | Книга №2

Продолжая складывать повествование о польских делах, Василевская сбивала у читателя понимание предлагаемой хронологии написания. Первые публикации продолжения «Песни над водами» относятся к 1945 году, тогда как фактически произведение было написано за пять лет до того. Поэтому возникало недопонимание, как, сумев написать «Радугу» и «Просто любовь», Василевская вернулась к прежнему невзрачному изложению событий. Получая ясность в данном вопросе, читатель успокаивался, возлагая надежды на завершающую часть трилогии, написанную в самом начале пятидесятых. Пока же предстояло наблюдать, каким образом происходило начало боевых действий на территории Польши. Причём всё показано таким образом, будто польских земель прежде никогда не касалась война, люди жили тяготами трудовых дней, тогда как теперь им предстоит столкнуться с новым испытанием в жизни.

Василевская показала начало войны просто. Крестьяне трудятся на огороде, над ними пролетает самолёт. Словно дабы его лучше разглядели, он разворачивается и летит обратно. Все крестьяне стали им любоваться. Никто не ожидал случившегося далее. Самолёт открыл по ним огонь, скосив едва ли не всех. В рассуждениях о том, каким открытием это стало для крестьян, вовсе не представлявших, будто война теперь может обрушиться на них и с неба, сама Василевская рассказывала, насколько всё-таки крестьяне привычны к войне, только к другой. Как в Первую Мировую, когда все огороды были перепаханы траншеями, по которым требовалось перемещаться солдатам. Неужели такой войны уже не повторится? И опасность отныне будет падать на крестьян сверху?

Это самый примечательный момент в повествовании, остальное не станет для читателя интересным. Вновь внимать ощущению угрозы с востока от большевиков? Так вот опасность исходит совсем с другой стороны. Да и сама Польша проводила политику, направленную против Советского Союза, желая отторгнуть ещё больше украинских и белорусских земель. Раз война началась, будет и брожение умов. Крестьянам останется принять ниспосылаемые на них несчастья, поскольку идти им всё равно некуда. А вот различные уважаемые пане подадутся в бега, более в сторону Румынии. Стерпят ли то крестьяне? Издевательства над собой они легко вынесут от тех же панов, но не оставление их панами на произвол, они будут скорыми на расправу, не желая ничего, в том числе панских накоплений. Всего лишь справедливости по отношению к самим себе. Это менее примечательный момент в повествовании, но он привлекает внимание читателя.

Война идёт. Раз крестьян убивают, некому обрабатывать землю. Ещё и ситуация по введению Советским Союзом войск для сохранения интересов белорусов и украинцев, живших в польских пределах. Какая участь теперь их ждала? Может жизнь наладится, ежели опасения польских интеллигентов сбывались, пусть они сами вынудили большевиков проявить к ним внимание, стремившихся показать заботу о братских им народах. Отныне ничего польского, обучение в школах только на украинском.

Будем считать, Ванда Василевская оставила свидетельство времени. Кто-нибудь обязательно обращается к её романам, чтобы найти подтверждение собственным мыслям. Но с течением времени это становится всё менее важным, учитывая изменчивость мировоззрения у людей. Одна сторона не видит в том необходимости для продвижения своих идей, тогда как другую сторону не станут слушать, сколько бы она не приводила исторические примеры в качестве доказательства. Что-то ведь вынудило дать советскому читателю представление о происходившем в Польше до начала Великой Отечественной войны, раз только к 1945 году возникла необходимость всё-таки опубликовать «Звёзды в озере».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Песнь над водами» | Книга №1

Всего Ванда Василевская получила три сталинских премии, причём последнюю — за трилогию «Песнь над водами». Насколько это было оправдано? Вышло так, что из всех романов, созданных Василевской, только один не удостоен премирования, поскольку был написан в 1935 году, тогда ещё гражданкой Польской Республики. При этом, надо признать, удостоенные сталинской премии романы не оправдывали читательских ожиданий. Слишком большой разбег брала Ванда, не сумев ладно выстроить повествование. Да и затрагиваемые темы далеки от представлений советских читателей о происходившем в Польше, столь же далёкие для желания их понять у самих польских читателей, не желающих принимать точку зрения от писательницы, сделавшей выбор в пользу Советского Союза. Впрочем, в Польской Народной Республике внимание ещё уделялось, но не более того.

В «Пламени на болотах» нет военных действий. Предстояло знакомиться с иными обстоятельствами. Польских крестьян ожидала комасация. Что это такое? Если искать ближайшие аналогии — отдалённое подобие объединения земель в коллективное хозяйствование. Глубоко вникать в термин не потребуется. Василевская не старалась его раскрыть подробнее. Стояла другая задача — описать бедственное положение людей. Если бы не природные ресурсы, тогда предстояло голодать. Действующие лица будут искать пропитание любым возможным способом. Проще всего оказывалось рыбачить и собирать яйца диких птиц. И именно вокруг этого, в значительной части, Василевская и созидала повествование. Вместо выстроенной повести получался раздутый до размера романа рассказ, где сельская пастораль чередуется с жалобами на низкую покупательную способность у населения.

Из других обстоятельств — конфликт поколений, должный быть понятным читателю из любого времени. Родители стараются ради будущего детей, не получая от них благодарности. Зачем стараться улучшать условия существования для ребёнка, если он откажется в них нуждаться? Читатель обязательно поймёт, как не старайся родитель, всё равно получит укор, только уже за игнорирование интересов. Получается замкнутый круг, о котором всегда найдётся возможность написать. В любом случае родители оказываются на положении обиженных, тогда как дети считают себя за ущемляемых. И на каком бы фоне это не происходило, конфликт поколений останется неизменным, разве только с некоторыми вариациями.

Но события происходят под гнётом польско-фашисткой государственности, если опираться на встречающееся в аннотациях описание. Показывается жизнь населения в сопредельных с Советским Союзом землях, вне участия непосредственно государства. Единственное давление оказывалось за счёт подготовки к комасации. Другой аспект — влияние католической веры, частично отражённое на страницах. Василевская вела читателя будто бы к должному свершиться неизбежному — приходу влияния с востока, откуда на Польшу распространятся идеи большевиков. Кто желает их скорейшего наступления, может самостоятельно к ним отправиться. Идти предстоит через болота, и не всем удастся это сделать. Василевская даже покажет сложность перехода через топи, омрачающиеся гибелью людей.

Как сложится в литературе Советского Союза, Василевская использовала схожее наполнение для произведения, создавая скорее инструкции для действия. Кто интересовался вопросом Польши тех лет, находил ответ на происходившие там процессы. А если «Пламя на болотах» доводилось до внимания самих поляков, те должны были понять, каким образом им предлагают поступать. Хотя бы на уровне повседневной жизни. Не зря ведь Василевская столь подробно описывала рыбную ловлю и реализацию улова, в том числе рекомендовала искать пропитание в самых сложных для существования условиях, вроде собирания яиц, отложенных дикими птицами.

К сожалению, «Пламя на болотах» не воплотило в себе подобие «Радуги» и Просто любви», как не смогут того повторить прочие романы, написанные впоследствии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее