trounin.ru

Говоря о линии Дейенерис в «Игре престолов», нужно сделать оговорку. Сам Мартин опубликовал это в виде отдельной повести — «Кровь дракона». Да и сама история, рассказываемая читателю, происходит отстранённо от основного повествования. Линия Дейенерис и должна восприниматься в качестве отдельного повествования. Но, учитывая пересечение параллельных линий в воображаемом отдалении, когда-нибудь случится объединение повествований. Во всяком случае, обо всём, что происходит с Дейенерис, действующие лица узнают едва ли не сразу, активно обсуждая, к тому же, думая расправиться с Дейенерис при первом удобном случае. И всё из-за единственной особенности — Дейенерис является дочерью свергнутого короля из Дома Таргариенов, вследствие чего является претендентом на право царствования, либо этим правом может быть наделён её гипотетический сын. Ещё важная деталь — Дейенерис на момент начала описываемых действий тринадцать лет.

«Кровь дракона» состоит из десяти отрезков. Читатель узнавал как про Дейенерис, так и про её старшего брата, за судьбой которого предстояло некоторое время следить. Будучи покорной натурой, Дейенерис соглашается стать разменной монетой: она выходит замуж за Дрого, одного из вождей кочевого народа дотракийцев, а её брат в обмен должен получить изрядное количество всадников. То есть брат планирует вернуть отобранный у его отца трон. Будучи столь же безумным, каковыми являлись его предки, брат Дейенерис показывался за сумасбродного горлопана, с кем никто и никогда не считался. Удивительно, как его вовсе терпели в землях дотракийцев, где за всякий проступок следовала молниеносная расправа на месте. Читатель может не утруждать себя наблюдением за братом Дейенерис, тогда как важнее понять поступки её самой.

Не всякий читатель согласится видеть показываемое Мартином. Забеременев в тринадцать лет от Дрого, которому на тот момент было около тридцати, Дейенерис осталась покорна мужу, не просто смирившись с судьбой, а приняв на себя образ того, кто может повелевать абсолютно любым народом, если к тому представится возможность. Как это сообразуется с покорным следованием судьбе? Можно сказать, за робостью Дейенерис стояла уверенность в правильности совершаемых ею действий. И, можно сказать, Мартин благоволил Дейенерис практически во всём, поскольку каждое горе оборачивалось обретением ещё больших возможностей. Смерть брата, ребёнка и мужа, а после самосожжение привели Дейенерис на пик возможностей, учитывая возрождение покорных её воле драконов, в том числе рабское ей поклонение со стороны дотракийцев, увидевших в Дейенерис пробуждение почитаемой ими силы.

Надо ли описывать племя дотракийцев? Это грубый народ, признающий лишь силу, и ничего кроме. Они всегда на стороне того, кто сильнее. Если над ними воин-победитель, они обязательно идут за ним. Стоит воину оступиться, он тут же заслуживает презрение. Может и от Дейенерис со временем отвернутся, когда её возможности сойдут на нет. Пока же, Дейенерис становилась в глазах читателя оплотом Пламени, разгорающимся против должной вскоре наступить зимы. И сама Дейенерис, никогда не знавшая родителей, наслушавшись мечтаний брата о королевских регалиях, поставила за цель вернуть трон Таргариенам, пусть даже посредством других, вроде Дрого, либо, если он сойдёт с пути, добьётся того посредством детей, которых когда-нибудь родит.

Всё это описывается от лица девушки, чья ранняя эмансипация случилась помимо её желания, вследствие чего читатель должен принять и понять возможности человека, который с четырнадцати лет открыто выступил против всех. Дейенерис подлинно рождена от крови драконов, и, пробудив драконов, Мартин окончательно свёл «Игру престолов» в рамки фэнтези, завершив повествование на подлинно интересном месте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кейтилин Старк из Дома Талли, жена Эддарда, мать Робба, Сансы, Арьи, Брана и Рикона, возлюбленная Петира Бейлиша. Кейтилин стала сквозным персонажем, описанию которого Мартин уделил одиннадцать повествовательных отрезков. Читатель узнавал о детских годах, некоторых аспектах становления, в начале «Игры престолов» видя в Кейтилин верную супругу Эддарда Старка, столь же честную и неподкупную, вместе с тем столь же доверчивую и не способную придерживаться верных суждений, из-за чего становится податливой фигурой в чужих руках.

Если упустить из внимания описание девизов каждого Дома, разговоры о короле-за-стеной и про одичалых, читатель уведомлялся о скором визите к Старкам королевской четы Баратеонов, сопровождаемых влиятельными лицами от Ланнистеров. Становилось известно, король желает видеть в Эддарде десницу, вследствие чего Кейтилин будет поручено оставаться хранительницей северных земель, помогая вхождению Робба в управление. Не принимая другого участия, Кейтилин ставилась в условие принятия случившегося с Браном несчастья, упавшего с высоты и пребывавшего в бессознательном состоянии. Мартин сказал об этом так — Кейтилин не хотела видеть отъезд Брана в столицу, но не желала осуществление этого подобным образом. Теперь же Кейтилин становилась действующей силой, желающей найти виновного, что более её побудило, когда она встала на пути подосланного к Брану убийцы. Не ведая причин, Кейтилин в тот момент и стала податливой фигурой в чужих руках.

Следуя за Кейтилин, читатель оказывался в столице. Там происходит встреча с Петиром Бейлишем, известным под прозвищем Мизинец. Некогда влюблённый в Кейтилин, он продолжает создавать впечатление привязанности к её судьбе, тогда как читатель обязательно убедится — может влюблённости никогда и не было. Именно Мизинец извратит представление о возможном человеке, подославшем к Брану убийцу, благодаря чему повествование о Кейтилин продолжится в новых для читателя землях. Податливая фигура — Кейтилин — сама наставившая мужа — Эддарда Старка — на необходимость согласиться быть десницей короля, не могла принимать верных решений, совершая ошибку за ошибкой.

Читателю нужно каждый раз задумываться, насколько честность и прямолинейность могут существовать, если они бессильны перед хитросплетениями судьбы. Мартин писал об этом столь же честно и прямолинейно. Все поступки Кейтилин — скоропалительны и ошибочны. Считая за правду всё, находящееся на поверхности, Старки терпят поражения, в редкие моменты объявляя о торжестве ими зримой будто бы справедливости. Но Кейтилин из Дома Талли, поэтому не всегда говорит открыто о своих намерениях, как она поступит в случае пленения Тириона. Впрочем, на описываемое в «Игре престолов» это не окажет значения.

Из одиннадцати отрезков о Кейтилин содержательными оказываются первые шесть, тогда как остальные — отстранённое наблюдение за происходящим. Читатель видел раздробленность представленного мира, где есть один правитель, ряд представителей высоких Домов, часть из которых управляет землями, из неясных побуждений прозываемых королевствами. В самом мире порядка словно бы и нет. Так, двигаясь в сторону Орлиного гнезда, Кейтилин столкнётся с грабителями, причём чрезмерно примитивными, словно крестьяне задумали стать воинами. Мартин даже решит таких грабителей особым образом описывать, сводя их понимание через такую же примитивность.

Не сумев установить, кто подослал убийцу к Брану, разуверившись в вине Тириона, Кейтилин перечеркнёт все посвящённые ей прежде события. Она станет свидетелем военных действий между Домом Старков, на тот момент возглавляемый Роббом, и Домом Ланнистеров. Мартин всё чаще начнёт останавливаться на описательных сценах. То беседа с сестрой Лизой из Дома Арренов, хранительницей Орлиного гнезда, то с лордом Переправы, имевшем патологическое желание породниться со всеми Домами посредством своих восемнадцати детей, то мысли о сражении. Или как перед нею предстал пленённый Джейме Ланнистер.

В последнем отрезке Кейтилин хотела склонить всех к миру, то есть совершить ещё одну ошибку. На что ей разумно укажут, справедливо заметив, насколько путь честности и прямолинейности обречён на поражение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В «Игре престолов» Дом Старков возглавлял Эддард Старк. От его брака с Кейтилин родилось трое сыновей и две дочери. Причём из сыновей отдельной линии повествования удостоился только Бран, тогда как старший Робб и младший Рикон действуют в качестве второстепенных персонажей. Можно задать Мартину вопрос: почему «Игра престолов» начинается с описания персонажа, которому на момент начала повествования всего лишь семь лет? И какая ему отводилась роль, учитывая семь отведённых под его описание отрезков? Пока Мартин использовал Брана в качестве важных к пониманию особенностей. Так читатель сразу становился свидетелем деятельности отца — Эддарда. Тот выступил в качестве палача для преступника. То есть «Игра престолов» начиналась со сцены казни. В том же первом отрезке Мартин вводил в повествование лютоволков, наделив этих зверей особыми качествами хранителей каждого из детей Старков, но ещё без задействования магии.

Описав представление о мире, с которым читателю предстояло знакомиться дальше, с помощью Брана Мартин открыл ещё одно обстоятельство — сложность внутренних отношений. Показывая от лица семилетнего мальчика, Мартин описывал всё это без использования пошлости. Требовалось ли читателю столь рано узнавать о семейных отношениях Ланнистеров? Пока Мартин оформлял это в виде противоестественного хода вещей. Позже читатель узнает, насколько это обыденно для жизни, когда у некоторых индивидуумов возникает мысль о собственной исключительности, каковую нужно продолжать культивировать. Как известно, внутриродственные связи ведут к вырождению. Такой сюжетный ход можно признать за излюбленный у писателей, когда последующие поколения оказываются поражены безумными мыслями. Позже читатель узнает, отчего Старки, Ланнистеры и Баратеоны прежде выступили против правившей династии Таргариенов, чьи представители с каждым поколением становились всё более безумными.

Мартин предпочёл сбросить Брана с высоты, переломав ему конечности и позвоночник, сделав инвалида из самого юного основного действующего лица. Отныне Бран становился привязан к обстоятельствам существования. Мартин думал дать Брану право обучиться мастерству детей леса, под которыми читателю мнилось подобие эльфов. Да и виделся Бран за человека, способного постичь мастерство магии, допусти его до такой возможности. Пока же Брану предстояло переступать через боль и страдания, осознавая ставшую ему присущей никчёмность. Только читатель и в этом видел положительный момент повествования, Мартин давал надежду каждому, находя среди читателей и тех, кто в силу собственного здоровья станет видеть в Бране путеводную звезду лично для себя.

На моменте желания разгадать тайну падения Брана и понять мотивы после подосланного к нему убийцы, Мартин развернёт события, спровоцировавшие обострение отношений между Домами, омрачившиеся прямыми вооружёнными столкновениями.

Через повествование о Бране читатель узнавал о предыстории магических обитателей мира. Уже оговорившись, что лето тянулось долгие девять лет, Мартин сообщил, как когда-то тянулись долгие зимы, погружавшие север в темноту. По королевствам бродили белые ходоки, убивая всё живое. Кто бы им не пытался противостоять, всякого они убивали. Поясняет Мартин и про Старков, древнейший из родов, являющийся хранителем севера. Даже поклонялись Старки древним богам. Оставалось объяснить читателю, какова роль Старков в делах дозора, охранявшего стену, и их отношение к людям, проживающим за стеной, считаемых за одичалых. Всё это частично Мартин делает посредством рассмотрения через понимание этого Браном.

Завершая линию Брана на страницах «Игры престолов», Мартин давал представление о начале скорых перемен, потому как зима действительно близко. С приходом зимы вернётся магия севера, уже подававшая признаки пробуждения к существованию. И Бран воспринимается за того, кто станет оплотом Льда.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Джордж Мартин сделал шаг к эпосу. О чём бы не писал прежде, и к чему не подведёт своё творчество после, положенное им «Игрой престолов» станет восприниматься за магнум опус. А ведь, если убрать из повествования отсылки к фэнтези-составляющей, у Мартина могла получиться эпопея, ничуть не уступающая историческим хроникам. По крайней мере, вчитываясь в «Игру престолов», видишь твёрдое повествование, где в качестве антуража выбрано подобие средневековья. То есть идеи высокой чести и морали уже разработаны, королям служат вассалы, а прочий люд живёт сообразно соответствующим для него условиям. В нарисованном Мартином мире происходит всё то, к чему стремились во все времена — к желанию обладать властью. Так перед читателем должно развернуться полотно, где первый король новой династии оказывается слаб перед обстоятельствами, и как каждое влиятельное семейство начинает мыслить себя в ожидании очередной большой войны. Что до прочего, о том следует говорить когда-нибудь потом, потому как «Игра престолов» должна восприниматься за вводную книгу.

На ком Мартин хотел сделать акцент? Он измыслил два влиятельных Дома — Дом Старков и Дом Ланнистеров. Старки — честные. Ланнистеры — серые кардиналы. Прочие Дома дополняют описываемое действие. Но и в плане разделения действующих лиц на относящихся к Старкам и Ланнистерам, Мартин предпочёл в большей части повествовать именно о Старках. Другой важный к пониманию аспект — большинство действующих лиц являются детьми, либо подростками, кто-то уже может считаться взрослым. Отсюда и расстановка читательских приоритетов. Должно казаться, Мартин пишет о детях. Причём пишет не для детского внимания, всего лишь показывая, каким мир может являться в действительности, без утаивания важной к пониманию информации. Можно сказать, Мартин стоял на позициях нравственного воспитания детей. Правда и тут не всякий согласится, учитывая эпизоды безнравственного поведения действующих лиц. Впрочем, настоящая жизнь полнится от неоднозначности, никогда не подверженная прямолинейности.

Читатель может возмутиться белым пятнам на страницах. Наблюдая за деятельностью Старков, в остальном — догадки. Таково право Мартина. Он не обязывался выводить ко вниманию всех им упоминаемых действующих лиц. Достаточно и того, что кое-кого из них он упоминает через восприятие основных персонажей. Да и не имелось смысла писать более. Какая надобность читать художественное произведение, автор которого объясняет каждую деталь? Мартин и без того рассказывал читателю излишне много, без упоминания чего мог обойтись. Однако, описанного им вполне достаточно для привлечения интереса у читателя.

Начать же Мартин решил с вовлечения через сказание об умертвиях. Не представляя, к чему всё пойдёт дальше, читатель внимал разговорам дозорных, поставленных на стену для несения стражи. Они говорят об оживших мертвецах, и о людях, продолжающих жить севернее стены. А чем севернее, тем холоднее. Кто туда отправляется, хорошо, если не лишается пальцев и ушей. Повествуя об этом, Мартин описывал вхождение читателя через используемый в кинематографе приём — дать представление, тут же всех убив, словно представленное не имело значения для должной быть далее рассказанной истории. Так практически и будет — представленный ко вниманию мир лишился магии. Магия сохранилась в старых артефактах и в заклинаниях столь же старых колдунов. Нет в описываемом мире и драконов, которые незадолго до того сгинули.

Что же ожидало читателя впереди? Кому стало интересно, тот обязательно узнает. Прочие — пройдут мимо, высказав присущее их мировоззрению неудовольствие. Сам Мартин войдёт в плеяду писателей, с творчеством которых обязательно будут знакомиться все последующие поколения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В войну поэт, пусть детский он поэт, писать он будет о войне. Писать о том, чего важнее нет, когда страна его в огне. И будет он, коль слог его всем прежде был понятен, в короткой форме далее творить, опишет он штрихами тех фашистов, что из пятен, советских граждан пожелали вразумить. А дабы громче прозвучал поэта глас, и дабы зримо стало его слово, Маршак писал, как будто не тогда — сейчас. Как будто ничего, увы, не ново. Писал Маршак в большой надежде, во красках сочных, был не сух. Рисуй иное, приставляй написанное прежде, и сохранился словно дух.

Вот «Зимний плакат»: метель, зима, сугробы, уют домашний и тепло очага. Человек советский полон злобы, бить готов пришедшего врага: «Ты каждый раз, ложась в постель, Смотри во тьму окна И помни, что метёт метель И что идёт война». Вот «Железный плакат»: двор, рутина, ничего, в том есть польза. Так считал Маршак. Собирайте больше, пригодится для всего, говорил о том он так: «Лом железный соберём Для мартена и вагранки, Чтобы вражеские танки Превратить в железный лом!»

Вот плакат «Суворовцы-чапаевцы». Что на нём отобразить? Можно ребят, детвору, юношей, взрослых людей. Главное — прогонят они фашиста, будут его бить, о том говорил Маршак в манере своей: «Бьёмся мы здорово, Рубим отчаянно, — Внуки Суворова, Дети Чапаева». Вот плакат «Отомсти», смерть на котором видна. Враг пришёл, оставив тела и разруху. Тяжело приняла то страна, но Маршак вторил согласно присущего ему духу: «Ещё недавно дым змеился над трубой, Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята… За этот детский труп в траве перед избой Любая казнь — дешёвая расплата».

О чём бы Маршак говорить не брался, любой пригодится плакат. Посыл с него звучал, читался, хоть и размером оставался маловат. Писал и на карикатуры поэт, кляня фашистов и Гитлера, омрачая их помыслы, черня им свет, значение имела каждая литера. Но то — порыв чувств, временная мера. Унизить врага, возвысившись в своих глазах. Иная у читателя возникнет вера, когда пред ним плакат, что с подписью в стихах.

Вот «Партизанский плакат»: неприятные лица, слюны капли, а напротив стоят, сжав кулаки; забыли, пожалуй, на те же грабли, ступали самоуверенных тех каблуки: «Днём барон сказал крестьянам: «Шапку с головы долой!» Ночью отдал партизанам Каску вместе с головой». Вот плакат «Дон и Волга»: рек течение, даль, горизонт, солдат уверенный стоит, озирая небо, видя растянувшийся впереди фронт, его словами Маршак говорит: «На свободе Дон и Волга. С братом встретилась сестра. Видно, ждать теперь недолго Первых весточек с Днепра!»

О таком писал Маршак, может о чём другом, чего уже не сыскать. Видно теперь, громко он звучал как, о чём никогда не нужно забывать. В общих формулировках, без какой-либо конкретики, награждён был Маршак за стихотворные тексты к плакатам и карикатурам. Славно звучал Самуил в стихах этих, излагая в присущей ему поэтике, теперь по другим вспоминаемый поводам, по иным литературам. Да и сказать более, нежели тогда сказал Маршак… Какая в том нужда? Говорил поэт не просто о чём-то — про мрак, принёсший горе и много вреда. Самое ценное — злободневная тема. Слова Маршака применимы были и будут. Ведь нападать на Россию из века в век — для Европы система: нападут, откатятся и снова забудут.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Про творчество Джея Кристоффа можно сказать так — любовь к ролевым играм не проходит бесследно. Но нужно определиться, сделав выбор. Будешь ли дальше находиться в рамках представленного для тебя мира, либо начнёшь разрабатывать собственный. Джей Кристофф предпочёл создать свой. Однако, ему пришлось опираться на элементы, которые показались за наиболее уместные. Да и устоявшееся внимание к японской культуре могло тому способствовать. Поэтому, придумав собственный мир, Джей Кристофф опирался на реалии Японии времён власти сёгунов, приправив повествование чем-то вроде стимпанка с романтизацией преступного образа жизни. Так из-под его пера вышла «Танцующая с бурей» — первая книга из цикла о лотосовых войнах.

Насколько вхождение в такой мир оправдано? В качестве чтения — сомнительно. Гораздо лучше, если бы Джей Кристофф прописал сеттинг для мира тех же Забытых королевств. Но это не так просто, учитывая необходимость соблюдения авторских прав. Гораздо легче идти собственным путём. Так много проще! Это лишает необходимости увязывания вселенных под одно. В Забытых королевствах не может быть стимпанка, как и влияния современных представлений о полагающемся. У Джея Кристоффа выходил мир, похожий на антиутопию: жестокие общественные установки, твёрдая власть и жизнь большинства в постоянных тяготах. В центр всего поставлен лотос, являющийся уникальной растительной культурой, которую можно принимать с целью получения удовольствия, и он же пригоден для переработки в топливо, может использоваться в качестве удобрения. То есть автором предложена концепция вещества, воспринимаемого за способное нести разрушение, вместе с тем являясь необходимой составляющей развитого общества.

Читатель должен быть заинтригован с первых страниц. Сперва он видит японский антураж, настраиваясь на историю в духе Джеймса Клавелла. Следом — сражение девушки с демоном, отчего читатель приходит в недоумение. Внимая содержанию далее, читатель впадает во всё большее уныние. Пусть мир оказывается разделён на подобие фракций, что выдаёт в произведении отголоски янг адалта. Для читателя такое терпимо. Когда на страницах появляются татуированные с ног до головы персонажи, объяснение даётся следующее — чем больше татуировок нанесено, тем выше положение в обществе. Читатель мог бы тут же возразить, указывая на предназначение татуировки в качестве социального маркера для примитивных племён, никак не для отражения способного происходить в развитом обществе. И уже нисколько нет удивления, когда повествование продолжает наполняться постапокалиптикой. Про такое принято говорить — смешались в кучу кони, люди.

Для увязки с Японией Джей Кристофф постоянно ссылается на японскую мифологию, обращаясь в числе прочего к Идзанаги. Как это возможно связать с миром, существование которого основано на использовании лотоса? Кто бы о таком вообще смел помыслить. С такими условностями нет необходимости разбираться. Достаточно того, как перед читателем начнут разворачиваться прочие события, в аналогичной степени лишённые возможности адекватного восприятия. Обязательно кому-то следует бороться со сложившейся системой, о чём автор и будет прежде всего повествовать. Начинаются хождения вокруг да около, где совершенно неважно, к чему автор подведёт читателя.

Как было бы лучше? Джей Кристофф мог собрать группу товарищей, заняв роль Мастера Игры. Он предложил бы каждому определиться, кем они будут в придуманном им мире. А после провести мероприятие. Так обычно и происходит в среде увлекающихся ролевыми играми. Может в таком случае сеттинг с японским антуражем пришёлся бы по душе тем, кто в нём пожелал принять участие. Если смотреть на это в качестве художественного произведения — упущенное время.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, и писать надо про это. Должен быть ясным для каждого путь любого поэта. А если не о войне, так толк в те дни писать? Не смогут граждане тебя тогда понять. И не так важно, красив или ладен твой слог. Опиши всё так, как увидеть ты смог. Пусть не оценят твоих стараний потом. Скажут: из уважения всё же прочтём, посмотрим на тяготы первой поры той войны славной, на долгие годы в памяти по важности главной.

А что же Тихонов? Как рифмовал? Он поэт-песенник, оным задолго до войны стал. Темы важные — «Советский флаг», «Перекличка героев». Хранителем Николай был советских устоев. «Когда весь город празднично одет» — из прежних творений. Читатель смотрел на поэзию такую: нет, Тихонов не поэтический гений. Сил набирался, работая над собой. Зато на голову выше стал с великой войной. Труд оценен, премия вручена. Тяжёлой отражалась в стихах тех война.

Брался писать про Ленинград, за каждого ленинградца крайне был рад. Что до содержания — суть не сообщить ясней. Свидетелем Тихонов явился горестных дней. «В лесах на полянах мшистых» — словно с фронта сводка: отрывисто, ёмко и чётко. О каждом отдельно, послужил кто и чем. Хватало в Ленинграде всяких проблем. Другим стихом в размер теперь Николай попадал. Звучал отныне громко и с умением уже рифмовал: «Растёт, шумит тот вихрь народной славы, Что славные подъемлет имена, Таким он был в свинцовый час Полтавы И в раскалённый день Бородина». В духоподъёмный пафос затем уходя, о важном отныне твердя: «Громя врага и мстя, мы твёрдо знаем, — Она пройдет, смертельная пурга. Последний залп над Рейном и Дунаем Сразит насмерть последнего врага!»

Сентябрь, газета «Правда», сорок первый год. Обо всём этом Николай Тихонов пишет, поёт. Вместе с прочими, встав с ними наравне, говорил о важном — о том, что нужно стране. Довольно и этого, творил в момент нужный. Никто не скажет — слог был натужный. Пусть кто-то забыл, а кто и не знал, внимания на Тихонова не обращал, остался Николай в истории славным поэтом. Был бы разговор лишь об этом. Не раз станет Тихонов лауреатом госпремий, будто действительно — поэтический гений. Ещё важно обстоятельство такое — поэма «Киров с нами» — творение довольно простое.

Ленинград в осаде — «по городу Киров идёт». Это важное замечание смысл поэмы несёт. В структуре прежний Тихонов песенник-поэт, говорит от души, прочего словно бы нет: «В шинели армейской походной, Как будто полков впереди, Идёт он тем шагом свободным, Каким он в сраженья ходил». И тем же слогом о заводе, прозванным именем Кирова: «Здесь нет перерывов в работе, Здесь отдых забыли и сон, Здесь люди в великой заботе, Лишь в капельках пота висок». Да снова на большой порыв побуждая советского гражданина: «И в ярости злой канонады Немецкую гробить орду В железных ночах Ленинграда На бой ленинградцы идут. И красное знамя над ними, Как знамя победы встаёт. И Кирова грозное имя Полки ленинградцев ведёт!»

Такой художник слова удостаивался высшей награды для поэта — Сталинской премии. Он становился нужным для общества отражением своего времени. Война гремела, шли тяжёлые бои, дух народный не угасал. Надо полагать, даже стих Тихонова очень нужным показался, и стал. Впереди ещё свершения, как у народа советской страны, так и у Николая Тихонова новые творения станут ценны.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сенкевич оказался сторонником воззрений Александра Дюма — история для него тот гвоздь, на который он повесит нужную ему картину. Взявшись рассказывать о смуте в Речи Посполитой, начавшейся от действий Богдана Хмельницкого, Генрик придумал и проработал жизнь взятых им ко вниманию персонажей. Насколько сама история на страницах произведения продолжала соответствовать действительности? В той же мере, переосмысленная Сенкевичем на удобный ему лад. К третьей части на первое место вышел рассказ о приключениях пани Елены, её спасителя в лице Заглобы и горячо желавшего ею обладать Богуна. Эти события можно обыграть в любых других декорациях. Что, вероятнее всего, уже не раз предпринималось, и не обязательно польскими писателями. Да и сам Генрик вдохновлялся мифическими сказаниями, вспоминая в тексте о причине сражения между ахейцами и троянцами.

Нет необходимости говорить о происходившем с Еленой. Сенкевич написал достаточно увлекательно, если не вникать в детали им изложенного. Пусть Елена любит одного польского пана, ненавидит похитившего её казака, добра и обходительна с ратующим ей помогать. Всё это становится отвлечением внимания от процессов, на которые Генрик повесил свою картину. Даже трудно понять, на чьей стороне должны быть симпатии. Читатель справедливо может сочувствовать как Елене, так и Заглобе, но и Богун покажется ему за достойного внимания персонажа. Как уже было сказано, Сенкевич с одинаковым чувством подходил к каждому действующему лицу, практически никого из них не наделяя сугубо отрицательными качествами. Тот же Богун пробивается через тернии, готовый на всё, лишь бы его полюбила Елена. Каждый раз, обретая успех в этой борьбе, Богун нисколько не становился ближе к цели, снова отбрасываемый назад, должный всё начинать заново.

Разбавляя повествование приключениями Елены, Сенкевич возвращался к отражению происходившего в действительности. Вишневецкий назначен управлять войском близ Львова, в тот же край устремляются орды Хмельницкого, числом превышающие двести тысяч человек. Но само противостояние Генрик откладывал до короткой четвёртой части. Заглядывать наперёд ему не хотелось. Лучше показать, как владея огромным войском, Хмельницкий не сумел распорядиться представившимися ему возможностями. Сенкевич видел это так — Хмельницкий раз за разом отправлял казаков на штурм, невзирая на потери. Сами казаки безропотно шли на верную смерть. Это к разговору о бесплотной массе, о которой Генрик вовсе не задумывался. То есть Сенкевич показывал храбрость польской армии, незадолго до того продемонстрировав недалёкость ума казаков, по будто бы им присущей глупости не сумевших большим количеством одолеть одного Заглобу.

Потому, подведя читателя к эпилогу, Генрик Сенкевич полагал: как бы Хмельницкий не старался, одолеть силы панов он не сможет. Последуют новые поражения. О прочем читатель должен догадаться самостоятельно. Почему Хмельницкий решит перейти в подданство русского царя? По явной причине собственного бессилия, иным образом не способный добиться им желаемого, кроме как придя к соглашению с иноземным правителем. То есть для читателя должно быть понятно — Хмельницкий оставался польским паном, одним из тех магнатов, всегда тянувших одеяло в поисках личной выгоды. Поступай таким образом другие паны, Речь Посполитая разорвалась бы на множество лоскутов. Но читатель то и сам понимал, в перспективе — на век вперёд — Польша всё-таки будет подвергнута разделу, именно из-за своеволия панства.

Теперь, ознакомившись с «Огнём и мечом» Генрика Сенкевича, современный ему читатель мог справедливо полагать — появился писатель с большой буквы, способный создавать объёмные и интересные сюжеты.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же происходило с Польшей? Как она стала на путь, не должный привести её к хотя бы удобоваримому результату? Об этом Сенкевич рассуждал словами Иеремии Вишневецкого. Но как сказать о том, насколько Польша нуждалась в сильном государе? Однако, поставь такого над панами, быть ещё большей беде, и Польша ещё скорее исчезнет с карты Европы, раздробленная подобно многочисленными немецким княжествам. Что же делать? Поставить над поляками дельного пана, способного сконцентрировать вокруг себя значительную силу, подчинив своей воле остальных панов. Отчего бы не стать королём Речи Посполитой Вишневецкому? Только говорить о том не имеет смысла. Исторически свершились иные события, о которых и следовало вести рассказ во второй части.

Борьба между поляками и казаками продолжалась. Но казаков в той же мере следует считать за подданных польского короля. Правда, в описываемый период, дело было в 1648 году, король Владислав Четвёртый умер, его место занял Ян Второй Казимир. Становилось непонятно, как следует поступать далее. Вдруг новый король удовлетворит требования Хмельницкого? Случись такое — истории течь по другому руслу. Знакомясь с таким изложением, читатель всё больше убеждался во мнении Генрика о Хмельницком, будто тот позиционировал себя прежде всего польским паном, тогда как казаком он был вследствие имевшейся под его рукой силы. Хмельницкий был готов сам пойти на уступки, только бы свести всю ситуацию во благо им затеянного дела. Неважно, каких успехов ему удалось добиться до того, сколь велики стали возможности. Сенкевич оценил численность войска казаков столь большим, отчего Хмельницкий мог завладеть польским троном.

Следовало ставить акценты иначе. Если мотивация Хмельницкого не расходилась с мнением о необходимости власти над ним польского короля, то другие представители казаков могли видеть это иначе. Так Сенкевич вывел вперёд фигуру Кривоноса. Рассказывать об этом казацком лидере Генрик мог в любой угодной ему форме, учитывая скоротечность жизни данного исторического лица. Чем бы не занимался на страницах Кривонос, он обречён погибнуть в год описываемых действий. Именно Кривонос становится особой фигурой, не имеющий качеств прочих казаков, отождествлявших себя с поляками, пусть и склонными к меньшей удали. Сенкевич это представил так, как только Кривонос не побоялся утратить достигнутый им почёт и уважение, способный обрести поражение. В чём-то Кривонос воплощал в себе именно польский дух — желавший ещё больше славы, не боясь принять смерть на поле боя. Что до прочих казаков — Сенкевич посчитал их не способными быть равными полякам, отчего Хмельницкому и не суждено продолжать одерживать победы.

Остальное во второй части касалось судьбы Елены. Эта пани сумела сбежать от Богуна посредством усилий Заглобы. Теперь им предстояло прятаться от преследователей, попадая в различного рода неприятности. Вполне можно даже предположить, Сенкевич мог рассказать отдельно про происходившее с Еленой, не разбавляя им повествование романа. Вышла бы замечательная книга, способная заставить читателя рассуждать вовсе об ином, нежели о политическом аспекте. Но кому-то может пожелаться вовсе не видеть панские распри, уделяя им меньше всего внимания. Или лучше считать иначе, Генрик Сенкевич стремился охватить широкий круг читателей, чтобы каждый смог найти в романе нечто своё, более близкое ему и понятное.

И вот наконец Иеремия Вишневецкий задумался о судьбе Польши. Своеволие польских магнатов до добра не доведёт, внутренние раздоры означатся ослаблением перед внешними врагами. Может оно даже к лучшему, что Хмельницкий шёл ратью на панов, хоть каким-то образом заставляя их понять — нужно забыть о личных интересах, покуда не потеряли всего. Впрочем, если исходить из представлений Сенкевича о польских мужах, всякий поляк рад любым трудностям. А некоторые из них даже целью имеют брать больше для них возможного. Например, срубить в бою три вражеские головы разом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Благородство у Сенкевича во всём. Но нельзя его героям жить, как не находясь в постоянных мыслях о подвигах на полях сражений или на любовных фронтах. Всякий поляк для Генрика — наделённый желанием блеснуть удалью. Такими же читатель видит казаков. И как тогда быть? Нельзя всем быть под властью короля, потому как они зачахнут от невозможности дать волю своим желаниям. Тот же Хмельницкий до конца произведения останется верен польскому королю. Биться он предпочтёт с прочими панами. Ситуация кажется за абсурдную. Но таковы польские реалии — придерживаться разных взглядов, сохраняя единство во мнении. Словно ничего в том нет особенного. Просто один пан — в данном случае Хмельницкий — утверждает своё право над другими панами, выступая против них вооружённым способом. Королю остаётся за этим наблюдать со стороны, потому как ситуация складывается внутри границ Речи Посполитой. А если кто укажет на союз Хмельницкого с татарами, так ведь и паны прибегали к помощи немецких наёмников.

Сенкевич развивал повествование способом нарастания конфронтации. Понимал ли он, до какого момента доведёт свой рассказ? И насколько ему казалось за допустимое рассматривать мысли и поступки Хмельницкого, одерживавшего победы? Понимая действия казаков в качестве одного из внутренних польских конфликтов — читатель не увидит в том противоречий. Генрик описывал то, что вполне можно назвать гражданской войной. Да вот в истории Польши, как и во многих других европейских странах, такое прежде случалось не раз, когда власть правителя не оспаривалась, зато представители высшего сословия не могли иметь общего согласия. Из этого следует, как, должное произойти после, в рамках содержания «Огнём и мечом» вовсе не просматривается. Читатель будет следить за внутренним разладом, ни к чему словно бы не должному привести. Хмельницкого если и следует понимать, то в качестве пана герба Абданк, желавшего взять больше, нежели ему соглашались дать другие паны.

Усвоив общую ситуацию, читатель брался понять используемые Сенкевичем приёмы. Так Генрик наполнял повествование юмором, придав изложению форму живого слова. До колик в животе можно наблюдать за добрыми перебранками действующих лиц, играющих с особенностями польского словообразования. Другой приём — наделение действующих лиц качествами мифических героев. Все они в равной степени неуязвимы, способные пережить любые опасности. Это касается героев-поляков и героев-казаков. Сенкевич даже из антагонистов сделал мифических героев, с которыми невозможно справиться никакими методами, поскольку всегда случится нечто, позволяющее им выжить. Прекрасный образчик этого — Богун, не раз должный умереть, постоянно восстающий едва ли не из пепла, словно его и правда окунули в воды Стикса.

Отдельное слово должно быть о любовной линии, в первой части произведения ещё не просматривавшейся. Тот же приём из мифологических сказаний, о чём сам Сенкевич не раз напомнит читателю. К тому же, значительная часть повествования будет построена вокруг пани Елены, столь же прекрасной, отчего предстоит произойти множеству событий, должным разбавить общую канву изложения.

Но кто скажет, будто Сенкевич писал произведение не таким образом, чтобы оно пришлось по душе читателю? Нужно обойти все условности стороной, приняв их за исходно нужное, невзирая на то, насколько автор придерживался исторической справедливости. Всё-таки, читатель не всегда о том догадывается, большая часть действующих лиц Сенкевичем выдумана. Генрик описывал события так, словно они могли на самом деле происходить. И главное при этом становится понимание внутренней раздробленности польского государства. Нужно остановиться и понять — Сенкевич писал о Польше, никак не подводя читателя к событиям, которые он не смог бы описать в духе взятого им за концепцию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее