trounin.ru

С десятого мая Лесков публикует заметки о петербургском театре в отдельном издании «Московских ведомостей», выходящих по воскресеньям как «Современная летопись». В первой заметке он сразу обозначил отношение к текущему положению дел на сцене, какового придерживался и прежде: «Репертуар отходящего сезона был плох, в чём, конечно, отчасти виновата и малопроизводительность наших писателей, а отчасти и бедный авторский гонорарий, и тягость цензурных условий при постановке драматических произведений на сцену». Тут же написал некролог на смерть актрисы Юлии Линской. Отдельно некролог практически в схожих словах был опубликован на страницах пятого тома «Всемирной иллюстрации». Лесков особо выделил фрагмент из личного дневника умершей, в котором она сетовала на недостаток средств для питания.

Двадцать четвёртого мая — «О гонорарии драматическим писателям». Если читатель знаком с письмами или статьями Островского, в которых драматург требовал платить авторам за каждую постановку по их произведениям, то Лесков смотрел более скептически: «Дело это у нас ещё в таком жалком положении, потребность в театрах ещё так ничтожна, что облагать содержателей провинциальных театров новым налогом было бы почти так же своевременно, как если бы, например, при Петре I вместо поощрения к разведению табака установлена была с него пошлина», «Русские драматические писатели! Громкое выражение! Но что скрывается за ним?», «Не приятнее ли, например, читать «Горе от ума», драмы графа А. К. Толстого, комедии Островского, нежели видеть их на сцене, где они могут держаться лишь при условии превосходной игры актёров, которая встречается редко?», «Драматическим писателем именуется у нас всякий переводчик или переделыватель французских пьес. Я видел на днях объявление о выходе в свет третьего тома «Театр Ф. А. Кони». Между тем я старинный театрал, видел на сцене множество пьес с именем г. Кони, но из оригинальных помню лишь: «Петербургские квартиры» и «Делового человека». Едва ли не всё остальное — переводы и переделки, и они могут составить разве только «Театр, переведённый Ф. А. Кони». Лесков предлагал часть гонорара переводчика перечислять непосредственно авторам произведений. Категоричность Лескова перекликалась с пониманием Островского, не раз говорившего о плохой актёрской игре, о заносчивости актёров, не имевших театрального таланта. Писал Островский и о переводчиках, чей труд часто заключался в переписывании чужого перевода своими словами.

Приписывается Лескову часть текста из «Голоса» от двадцать пятого мая, выполненного в форме пересказа содержания третьего выпуска «Бесед в Обществе любителей российской словесности».

Двадцать третьего августа на страницах «Современной летописи» продолжение заметок о петербургском театре: «по случаю открытия сезона снова приходится повторять одну и ту же старую песню, что с каждым годом у нас и репертуар и таланты всё беднеют и что впереди нам нечего ждать, кроме ещё большего и большего оскудения всеми силами». Тридцатого августа — негативное впечатление о комедии «На хлебах из милости», к тому же являющейся переделкой французской пьесы.

С первого сентября начинает выходить газета «Русский мир», Лесков подготовил материал для рубрики «Общественные заметки». Уже не «Биржевые ведомости», требовалось иное осмысление подачи. Читателю было предложено осмыслить понимание нигилизма. Почему в Европе его отвергли, тогда как в России он прижился? Нигилизм должен был нести злаки законной свободы, а на его почве произросла только свобода от здравого смысла. Лесков говорил твёрдо и уверенно: «Чечевичная похлёбка, за которую мы продали и промотали наследие предков, это для нас есть мнение Европы», «В существе дела для здравомыслящего русского человека теперь более чем когда-нибудь должно быть совершенно безразлично, что думает о нас Европа», «Но дело в том, что высокопочтенная Европа или умышленно лжёт, или не знает, что говорит», Европа ещё и выражает требование Финляндию отдать шведам, Польшу — Замойским. Заключил Лесков так: «Довольно бежать без оглядки вперёд; пора постоять и посмотреть, где скрываются закрепы для оторванных нитей к правде жизни. Чтобы спастись от очевидного упадка характеров и утраты простого, но ясного здравого смысла, надо позабыть многое из того, что мы легкомысленно сочли за непогрешимую мудрость века».

Лескову приписывается заметка «О продаже русских книг в Риге» от двенадцатого сентября. Прежде говорили о непопулярности книг на русском языке в Прибалтийском крае. Тогда предлагается взять в качестве примера двадцать экземпляров книги «Смех и горе», разобранных сразу же при поступлении.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В начале 1871 года Лесков некоторое время продолжал трудиться в «Биржевых ведомостях». Семнадцатым февралём датируется статья в рубрике «Русские общественные заметки», озаглавленная как «Женщины и народное образование». В свете проводимых в стране реформ, разговоры о женском вопросе не утихали. Пришло время посмотреть на него более взвешенным взглядом. Лесков рассудил так, воспринимая за основное, где бы данный вопрос не поднимался — в России, либо в другой стране — есть два типа суждений. Первое — «дать женщинам неограниченную возможность к развитию духовных и в частности умственных сил их». Второе — «открыть им наиболее средств для служения обществу». Другие выдержки из статьи: «Общество, как и всё человечество, развивается медленно и никогда — всеми сторонами вдруг», «Нет никакого сомнения, что со временем и так называемый женский вопрос будет иметь в России своих исторических исследователей, и при этом будет доказываться, что за женщиною всегда были признаваемы более или менее самостоятельные права». Смевшим возразить, будто Россия ещё при Екатерине Второй имела особое мнение по разрешению женского вопроса, Лесков возражал, припомнив, как, будучи организованным в 1764 году, Воспитательное общество благородных девиц имело вид прогрессивного решения, тогда как ученицы оного более занимались увеселениями, вроде танцев и театральной игры. В суждениях звучала отсылка к словам Екатерины Богаевской: «Знания наши, — публично призналась она, — столь ограничены, что слабые лучи оных исчезают». Лесков предложил посмотреть на ситуацию в современный для него момент: «С развитием в России женских гимназий образование женщины спустилось до кругов, так сказать, мещанских; а теперь не новость уже слышать со всех сторон сетования, что в крестьянском быту мало ещё девочек посещают народные школы», «На днях ещё во всех газетах напечатано сообщение о том, что Государь Император соизволил, дабы министр народного просвещения изыскал наиболее случаев для допущения женщин к педагогической деятельности на пользу народного образования». Если же отстраниться от года написания статьи, то следующий царь — Александр Александрович — свернёт и эти начинания отца, вводя ограничение для женщин в праве на получение образования.

Двадцать первого февраля — за подписью Лесков-Стебницкий отзыв на «Письма о Киеве» Максимовича, выполненный в виде заимствований. Публикация состоялась под заголовком «Иннокентий Таврический и старый ректор Киевского университета М. А. Максимович».

Третьего марта — критическая заметка «Русские литературные забавы», ставшая обозрением нового периодического издания «Вопросы дня». Лесков сказал об этом так: «Всеми нашими критиками давно замечено и откровенно высказано, что нам, русским, «не удаётся литературный смех», и это замечание вполне справедливо. «Горький смех», каким «посмеялся» Гоголь, ещё находил и находит себе более или менее искусных подражателей; но для лёгкого, весёлого, так сказать, искристого смеха у нас нет мастеров: в сатириках наших нет остроты и язвительности, необходимых для этого рода литературы, и присяжные остроумцы наши сплошь и рядом сами бывают достойны гораздо большего сожаления, чем те, в кого они направляют свои тупые стрелы». За дельных сатириков, помимо упомянутого Гоголя, Лесков предлагал считать Герцена, Щедрина, Жемчужникова, Алмазова и Щербину. Тогда как «Вопросы дня» содержат плохую прозу, дурную поэзию, публикуются на некачественной и тонкой бумаге, в тексте множество грамматических ошибок. Таковое издание лучше отложить подальше от себя. После «Вопросы дня» выйдут ещё одним выпуском, более не публикуемые.

Двадцать третьего марта опубликована заметка в один абзац, сообщающая читателю «Биржевых ведомостей», что по итогам суда Лесков теперь может опубликовать свой роман «Божедомы» на страницах журнала «Русский вестник». Впоследствии роман будет именоваться иначе — «Соборяне». Данная заметка лишь предположительно принадлежит перу Лескова, как и публикация, уведомлявшая читателя четырнадцатого апреля, о том, что Московское общество любителей духовного просвещения стало издавать особыми выпусками свои «Чтения».

Примечательным может быть упоминание стихотворения за авторством Лескова, оставленное им в альбоме О. А. Милюковой. Оно датируется девятым мая, лишено художественной ценности, содержит только пожелание выйти замуж не из необходимости соблюдения приличий, а отдав сердце тому, кому Милюкова сама пожелает.

Девятого мая на страницах «Биржевых ведомостей» опубликовано «Предостережение книгопродавцам». Сообщалось об издании в Германии романа Всеволода Крестовского «Панургово стадо», совершившееся без дозволения автора. Поэтому, если роман будет ввезён в Россию, его следует считать за контрафакт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Шестнадцатого июня — библиографические заметки «Русские архиереи и русские монастыри в старину». Лесков говорил о знакомстве со статьёй «Об участии древнерусских архиереев в делах общественных» за авторством Терновского, опубликованной в февральском выпуске «Трудов Киевской духовной академии». Прежде на Руси у священников было гораздо больше власти, тогда как царь Пётр Великий оную ограничил, лишив даже возможности распоряжаться принадлежавшими им крестьянами. Прежде «архиерей говорил с князьями смело и свободно, и, как отец, с властию». А будь ограничение до петрова установления, тогда Никон не возгордился бы патриаршим саном, не быть тогда и расколу. Монахи прежде чаще всего жили на широкую ногу, богато одевались, по богатству высшие иерархи превосходили царя. Не обходится без упоминания распрей между стяжателями и нестяжателями.

В трёх выпусках «Биржевых ведомостей» двадцать первого октября, первого ноября и двадцать третьего декабря публиковались статьи с подзаголовком «Выставка в Академии художеств». Авторство Лескова предположительно. Автор текста говорил, как год от года творчество академиков становится всё хуже и хуже, как и присущее им мнение: «С их взглядами, с их своеобразным академическим пониманием достаточно уже все знакомы, а их работы, которые явились на настоящей выставке, следовало бы выместь прежде всего», «Возьмём, например, картину г. Гуна и этюды долго бывшего за границею художника Чистякова. Картина г. Гуна «Сцена из Варфоломеевской ночи» не представляет ровно ничего и лишена не только какой-нибудь мысли, но в ней не вышла даже и сцена; она для публики или для зрителя просто пустое место». Не сбавляя накала категоричности, автор текста говорил про других художников, в том числе об Якоби и Перове. Не обошёл вниманием и Куинджи: «Из других пейзажей, помещённых в нижней зале, имеется ещё пейзаж Куинджи, о котором нельзя ничего сказать ни хорошего, ни худого, и пейзаж подававшего большие надежды пейзажиста Е. Дюкера, о котором, то есть о пейзаже, нельзя ничего сказать, кроме худого».

Двадцать пятого декабря в «Московских ведомостях» в рубрике корреспонденции «Из Петербурга» опубликована статья, приписываемая Лескову. Автор текста говорил про прибалтийских баронов, отказывавшихся вводить новые русские порядки, касательно обустройства полагающихся отныне военносудных учреждений. Отказывались по причине, потому как теперь их самих могли привести к суду, на котором станут судиться с ними на равных. В другой части текста говорилось следующее: «В рыцарском Ревеле начинают поплёвывать на православных русских священников. Занимаются этим преимущественно женщины и мальчишки».

Тут же следует упомянуть статью от тридцать первого января 1871 года на страницах «Биржевых ведомостей» в рубрике «Русские общественные заметки» — статья с подзаголовком «Панские казаки и амазонки нашего времени». Казалось бы, крепостное право почти как десять лет назад отменено, но продолжают появляться обстоятельства самоуправства на местах. Сообщалось о помещике из Северо-Западного края, решившего дать волю крепостным, тогда как землю оставил при себе. Крестьяне никак не соглашались на такое условие. Их ропот подавлялся посредством привлечения полиции. Когда же крестьян выпроводили, им было предложено брать землю в аренду, которой они должны были по праву владеть сами. Проблема усугубилась тем, что помещик продал имение. Не имея возможности добиться соблюдения прав по закону, крестьяне вооружились кто чем, в том числе бабы взяли кочерги с ухватами. Случился настоящий бой. Всё это воспринималось автором за печальное отражение обыденности: «Суд законный осудит крестьян за их сопротивление; но каким судом судить само общество, в котором ещё так нередко одно слово, одно малое слово производит столь печальные замешательства?»

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Двадцать четвёртого февраля статья «Новый вклад в церковно-историческую науку» — рецензия на шестой том «Истории Русской Церкви» за авторством Макария, архиепископа Литовского и Виленского. Данный труд был высоко оценён Лесковым, как и предыдущие работы автора. Николай только замечал: «Конечно, логически это вытекает совершенно верно и последовательно; но не следует упускать из вида, что логика суждений не всегда применима к логике исторических событий». Книга будет полезна всякому, кто пожелает вести богословские споры на тему православия.

Девятнадцатого мая в рубрике «Русские общественные заметки» — о двух основных событиях прошедшей недели: открытие промышленной выставки и суд над убийцами князя Аренберга. Касательно суда пояснялось, что убийц приговорили к пятнадцати годам каторжных работ на сибирских рудниках с дальнейшим поселением в Сибири. Лесков рассудил, что после того, как убрали наказание в виде смертной казни, преступников теперь ничего не отвращает от совершения злодеяний. Проблема ещё и в том, что убийцы до совершения преступления уже находились под надзором полиции. В убийцах князя Аренберга Лесков не видел извергов, скорее определяя их поступок желанием разжиться способом, присущим обыкновенному дикарю, либо неразвитому уму: «Пред совершением преступления они идут в часовню Спасителя помолиться, ставят там пред иконою свечу. Какое, однако, ужасное напоминание о религиозном начале, — но всё-таки, очевидно, семя религии хранится в этих будущих убийцах». Для исправления ситуации Николай предложил следующее: «Людей грубых и диких надобно делать способными к нравам мягким и приучать их к принципам добра, пользы и порядка, на которых основано общество. Надобно, следовательно, распространять в народе, по возможности, образование, заводить всюду школы, чего бы ни стоило это. Хотите уменьшить тюрьмы — размножайте школы. Благоустроенные тюрьмы — это человеколюбиво; но благоустроенные школы — это благоразумно, даже в экономическом смысле». Пока же Лесков говорил о позоре, потому как в России есть места, где «одна гимназия приходится на миллион сто семьдесят тысяч жителей и на две тысячи квадратных миль», «зато что улица — то кабак, что дом — то пьяница».

В той же рубрике двадцать четвёртого мая — как в Курске пять прокуроров отказались от своей должности. Случилось это из-за обиды на случившиеся нарекания к судебному сословию. Вывод у Лескова такой: «Одним словом, нет никакого сомнения, что вся история — полная чаша самолюбивых выходок, мало сообразных с достоинством власти и решительно не поддержавших личной или коллективной чьей-либо чести», «Пока у нас будет в правах — власть и службу смешивать с претензиями личными, до тех пор курские истории повторяться будут сотнями. Немцы, в свою очередь, будут правы, упрекая нас, что реформы у нас хороши, да мы-то сами всякую реформу сейчас унизим до своих бесцеремонных привычек и невежественных взглядов».

Четырнадцатого июня статья «Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве» — мнение о статье «Монинское согласие в Москве» за авторством Николая Попова, опубликованной в третьей книге «Императорского Общества истории и древностей российских» за 1869 год. Статья представлена в большей части кратким пересказом содержания. Напоминалось, что раскольники укрепили присутствие в Москве во время эпидемии моровой язвы в 1771 году, обосновавшись сперва на территории Преображенского кладбища, далее «возникло «Рогожское кладбище поповщинского согласия (Филипповская часовня), а за ним и Покровская монинская часовня поморского согласия». Текст будет интересен тем, кто интересуется историей старообрядцев. Узнает о разногласиях между учениями «монинского согласия» и «феодосиевцев Преображенского кладбища». При разных представлениях допускалось смещение определений. Остро стоял вопрос об отношении к браку. Случилось и так, что сторонники учения Ильи Ковылина, заключившие брак, не имели права присутствовать на общей братской молитве с преображенцами, и даже среди единоверцев они не допускались «ни к ястию, ни к питию, ни к любви, ни к дружбе». Тогда как Емельянов допустил их в свою общину, не требуя совершения полагающихся тысячи поклонов, продолжительных постов и торжественной присяги на верность кладбищу. Продолжая, Лесков говорил, как общины староверов росли и возвышались, после чего следовали разночтения в воззрениях, приводившие к очередному расколу, пока кто-нибудь опять не брался за их объединение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Четвёртого января 1870 года в «Биржевых ведомостях» в рубрике «Русские общественные заметки», без подписи — Лесков писал о продолжающих сохраняться убеждениях, будто можно заставить Запад осведомляться о чувствах и желаниях России. Сам Николай это назвал неосуществимой мечтой, характеризуя присущими западному мировоззрению склонностями к интригам, клевете, запугиванию одних, раздражению других, приданию важности мелочным происшествиям и умалению до ничтожества явлений великого характера: «здесь целый ящик Пандоры, который они опрокидывают на нас и из которого на Русскую землю летят и сыпятся все скверны». Россия для Запада это «плохо возделанные поля, чёрная изба крестьянина, деморализация фабричного, паразитство чиновника, разноплемённость, разноязычность, разноверность и какая-то расклееность частей», при этом Запад не замечает «крепких могучих связей, не видит железных уз, сковывающих этот штучный жернов, который назло всем лиходеям перемалывает всё, что под него попадает». Лесков выразил уверенность, на Руси всегда найдётся хотя бы пять праведников, способных уберечь страну от поражения.

Десятого января — статья «Недруги митрополита Московского Филарета». Об очернении памяти умершего архимандритом Фотием, утверждавшем, что митрополит Филарет был масоном и действовал на благо тайного общества. Другое обвинение — Филарет призывал всякого придерживаться той веры, в которой довелось родиться.

Одиннадцатого января в рубрике «Русские общественные заметки» — о том, как петербургское общество во всём гонится за обществом парижским, особенно касательно изобретательности при совершении преступлений, кокотками, политическими обысками и арестами. Говорилось и про вести о поимке Нечаева, убившего студента Иванова. Говоря непосредственно об этом, Лесков посчитал: «что зверь возгнушался бы такого убийства», потому как убивали «целою бандою, в пустом гроте; его душат, потом стреляют, потом топят с верёвкою и с камнями на шее». Убили за «недостаток жестокосердия».

В той же рубрике восемнадцатого января — о смерти Герцена. Кратко говоря о его взглядах и деятельности, не допуская неоправданных осуждений, Лесков раскрывал суть русского человека, живущего за границей, склонного негативно отзываться о России, что они сами враги тем, кто думает аналогичным образом: «русские последователи, выселившиеся из России в Женеву, не только не уважали его, но они считали его отсталым, глупым, вредным и даже… хотели извести его со света». Другая заметка касалась деятельности Каткова, редактора «Московских ведомостей». Он был назван «самым худшим и зловредным человеком в России».

Двадцать пятого января, продолжая рубрику, заметка о публикации перевода книги «Слуги желудка» за авторством Масю. Лесков предложил собственное восприятие, но не книги, а непосредственно России. Николай описывал так, словно проводил обследование страны, используя аускультацию и перкуссию. Требовалось установить, действительно ли больна Россия, как о том склонны думать многие. Негативно на здоровье страны сказалось поражение в Крымской войне, спустя десятилетие оно продолжило ухудшаться: «государство нездорово, каждый из слуг его поражён если не параличом, так проказою и служит свою службу скверно». Диагносты имеют собственные представления о спасении страны, каждый предлагает свою панацею. Лесков усомнился, будто может быть средство, способное избавить страну от всех отягощающих её недугов. Да и ещё надо понять, действительно ли положение требует лечения. После проведённых реформ на Руси стало больше судебной правды, печать свободнее прежней, солдат лучше накормлен, он лучше одет, срок службы стал меньше. Народ доволен. Образованные люди живут с упованием на ожидающие страну блага. Говорил всё это Лесков и из необходимости перевести разговор на деятельность Каткова, чьи «Московские ведомости» «казнены общественным презрением за вред, ими причинённый общественному развитию России». В заключении Лесков предлагал любить Россию, как любят родную мать. Потому не надо предаваться тревогам, поскольку Россия «очень здорова».

Тридцать первого января в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — об ужасных случаях на железной дороге. В другой заметке — про иркутского нигилиста, как пришёл на кладбище, разрыл могилу, отрубил у мертвеца голову, которую забрал с собой. В Полтавской губернии орудуют разбойники, зверски грабя и убивая людей. Орудуют разбойники и в Одессе. О самоуправстве в Харькове. Про Киев и вовсе сказано: «В Киеве воры всё воруют, да воруют».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если читатель желает ознакомиться с историей ни о чём, скоротать вечер за рассказом о том, будто в жизни всё хорошо, сколь не будь при этом плохо, то повествование «Перемещённые» вполне подойдёт. Излагаемое Санией Биккиной до банальности прилизано и отлакировано. Как сказала она сама — это повесть, чьё действие могло происходить где угодно и когда угодно. Так ли это на самом деле? Каким бы образом Сания не старалась закрыть глаза на национальные различия, складывающееся положение в мире говорит о росте негативного восприятия людей извне. Есть много причин, почему люди не желают приезда людей с другим пониманием культуры и представлениями о должном быть. Поэтому Сания сгладила острые углы, представив ситуацию в вакууме. Читателю предложено увидеть лагерь беженцев, где проживают перемещённые лица. Там всё чрезмерно идеально. Будь оно так в действительности, торжеству человеческого гуманизма следовало бы слагать оды. Поэтому читатель должен решить самостоятельно, насколько примет за допустимое фантазию от Сании Биккиной.

В представлении читателя беженец потому так и называется, вынужденный покинуть место постоянного проживания, прибыв в другую страну буквально без всего. Он полон надежд найти новый дом и работу, стать достойным членом более расположенного к нему общества. В душе у таких людей есть обида на прошлое, они переполняются от негативных чувств. Однако, Сания Биккина пишет про лиц перемещённых, по некой причине вынужденных сменить место жительства. Насколько плохо они жили прежде? Если судить по содержанию — они выходцы из страны, богатой гуманистическими ценностями. Не говоря о подлинных причинах перемещения, Сания концентрирует внимание на главной героине повествования — четырнадцатилетней девушке.

Если найти ближайшее подобие для данного персонажа — произведения в духе янг адалт. Там имеются такие же личности, как правило угнетаемые, начинающие борьбу за лучшее, добиваясь для них требуемого. Но Сания не предлагает ко вниманию негативную среду, должную быть повергнутой. Наоборот, на страницах всё предельно благоприятно. Главная героиня может одеваться так, как ей желается. Питается она тем, что ей желательнее. То есть читатель видит главную героиню, склонную к самоограничениям из-за пресыщенности. До четырнадцати лет она сознательно не пила кофе, считая напитком для взрослых. Отказывается она и от бутербродов, будто бы от их поедания портится кожа. О каких-то прочих самозапретах читателю не рассказывается, поскольку Сания не называет причины, из-за которых главную героиню недолюбливает половина класса, где она обучается. Впрочем, не говорит Сания и о том, почему главная героиня чурается остальной половины того же класса.

Разбавляя повествование, Сания допускает в изложение типичные для подростка мысли о необходимости противления ему навязываемого. Например, проживая с отцом, главная героиня обязательно перечит. Она желает чего-то такого, о чём сама склонна предполагать. Это к разговору о той же пресыщенности. Будь условия негативными, было бы не до мыслей о лучшей жизни. Читателю скорее представлен подросток обыкновенный, чьи стремления со временем утратят присущую им силу. Желая более лучшего, подростки не понимают, как именно от того же, к чему они теперь склоняются, стремилось избавиться прежнее поколение. Просто человек приходит в мир, чтобы обязательно страдать. Даже будь мир идеальным, страдать от этого человек будет гораздо сильнее, нежели живи он в условиях рабства, не имея представлений о мире далее видимых им стен.

Так зачем читать «Перемещённых»? Погрузиться в идеальную среду для обитания, с которой всё равно пытаются бороться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С 2025 года литературная премия «Ясная Поляна» примечает произведения, где, как следует из официального источника информации, «наиболее достоверно отражён и выразительно описан женский опыт». Может в силу того, что с достоверностью не каждый год задаётся, либо надо дать, потому как больше некому. Да и понять бы, каким именно образом нужно понимать непосредственно «женский опыт». Это становится вовсе непонятным, если взять в качестве примера произведение за авторством Светланы Павловой. Тут если о чём и следует говорить, то сугубо о беззаботной жизни, непонятно каким образом случающейся. Обычно человек, без чёткого представления о жизни, не имеющий твёрдой почвы под ногами, проводит дни в монотонном труде, приходя домой с единственной целью — уснуть после тяжёлого дня. В этом есть, был и будет женский опыт. Но внимать страданиям барышни, не державшей ничего тяжелее ручки, периодически имеющей беззаботные отношения со случайными половыми партнёрами — это не есть отражение женского опыта. Да и с выразительностью не задалось.

Светлана Павлова пишет, ничего не стесняясь. Если надо представить главную героиню в виде недалёкой умом — так и поступит. Пусть эта барышня не знает ничего о жизни, словно бабочка, порхающая с одного цветка на другой. Но ведь читателю пытаются дать ликбез касательно заболеваний, передающихся половым путём. Вот тебе, читатель, наглядное пособие, как бывает, если не предохраняться во время сексуальных утех. Сложно представить, чтобы читатель не знал, чем это может грозить. Читатель удивится другому, представленная ему барышня сама не знает. Она где-то услышала слово «ВИЧ», сразу обнаружила у себя болезнь студента третьего курса медицинского университета, найдя все полагающиеся по описанию симптомы. Удосужилась бы узнать больше, совсем бы впала в печаль. Потому, получив результат теста на ВИЧ, вздохнула с облегчением. В этом моменте читатель расшиб себе лоб рукой, возведя глаза к потолку, думая, сказать ли барышне о других заболеваниях, вроде гепатита.

Будем считать, Светлана Павлова описывает женский опыт. Не совсем женский, и не очень опыт, но нечто — очень отдалённо — похожее. Пусть в плане отношений с мужчинами. Читателю предлагается ряд историй, где барышня выступает безвинной жертвой, которой добиваются мужчины, после чего довольно быстро растворяются в безвестности. Раз за разом барышня не задумывается об их необходимости, живущая согласно принципа — сегодня с одним, а завтра будет с другим. Она не ставит никаких условий. Лишь бы был мужчина, под которого будет заточен ход её мыслей. Прочее сложится само собой.

Утомит читателя описание обыденности. В будущем, если кто возьмётся за чтение книги, потребует сносок. Потому как обстоятельства жизни человека третьего десятилетия двадцать первого столетия могут быть не совсем понятны. Только бы никто не стал судить по данному произведению, будто таким образом жили люди в описываемый Светланой Павловой период. Скорее, жили в конкретно взятом для рассмотрения месте. Или жили, пусть и несколько иным образом. Впрочем, не имея похожего в окружении, тяжело усвоить и понять подобное. Остаётся полагать, в «Сценаристке» описана некая условная данность, имеющая отношение к иллюзорным представлениям о действительности, пропитанная ложным пониманием происходящего, изначально основанная на чужом мнении, столь же условном.

Для верности Светлане Павловой стоило быть более жёсткой. Если представленная ею барышня вела беспорядочный образ жизни, должна назидательно пострадать. Или читатель должен обрести уверенность — до добра такое в современном мире не доводит. Ничего подобного предложено не было. Отчего читатель не станет задумываться, какой сложится судьба барышни далее. Потому как пусть не ВИЧ, то другое ЗППП у неё точно есть. Вероятно, Светлана Павлова напишет продолжение, иначе читатель не успокоится. А вдруг барышня всё-таки больна…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Однажды Фредрик Шёберг решил написать о себе, своих увлечениях и о шведском энтомологе Рене Малезе, повествуя, как тот подался на Камчатку, где изучал мух-пилильщиков. Сам Шёберг предпочитал изучать мух-журчалок. Интерес оправдан и хорошо представлен для читательского внимания. Двадцать лет спустя Максим Привезенцев пишет о себе, своих увлечениях и российско-польском этнографе Брониславе Пилсудском, сосланном на Сахалин за участие в покушении на царя Александра Александровича. Связи между их увлечениями нет никакой. Максиму интересен сам Сахалин, откуда он родом, а на момент повествования интерес коснулся маяков, которые было решено посетить. Пилсудский занимался изучением быта и традиций айнов и нивхов. Максим повествовал о событиях с 2023 по 2024 год, тогда как о жизни Пилсудского рассказал в форме внутренней повести, изредка сбиваясь на воспоминания из собственного детства. По итогу получилась душевная книга, лишённая возможности быть жанрово определённой по любой из систем классификаций.

За плечами Максима множество путешествий и посещённых мест, довольно он имеет и свершений, каковые не каждому могут быть под силу. Не раз он писал книги, в качестве отражения совершённых им на мотоцикле вояжах. Он был подготовлен к любого рода испытаниям. Может поэтому в очередном изложении впечатлений, коим стала книга «Маяки Сахалина», нет подробностей, проведённых им в различного рода размышлениях. Кое-что встречается, чаще касаемо непосредственно взятой за основу темы. Только читатель увидел не опытного человека, а путешественника, которого вели по заранее намеченному маршруту. Были на этом пути и ошибки, которые сам Максим считал за фатальные случайности. Да и его путь завершается сломанной рукой. Что касается маяков, читатель разве только узнал, что они есть, но в большей своей части перестали функционировать.

Вставки о Пилсудском можно принять за посещавшие Максима сны. Словно он закрывал глаза, непосредственно во время поездок между маяками, либо уже когда взялся писать книгу, к нему приходил образ российско-польского революционера, кому казнь заменили ссылкой на Сахалин. Рассказав ещё раз о посещении очередного маяка, Максим вновь закрывал глаза, представляя, как Пилсудский трудился на каторге, и был у него другом нивх, защитивший его от суровых каторжных порядков. Снова о маяке, после об интересе Бронислава к айнам и нивхам, проживание с ними, внебрачная связь, дети. Перемежая одно с другим, Максим выводил повествование к окончанию русско-японской войны, сообщая о переселении Пилсудского в Японию, затем в Европу. Максим даже придумал обстоятельства, вследствие которых Пилсудский трагически погиб в водах парижской Сены. Читатель так и не поймёт, насколько такие включения оправданы. Может по причине видений во снах именно Бронислава Пилсудского, а не Антона Чехова, запомнившегося на Сахалине проведением переписи населения, и даже не Василия Голованова, современного путешественника, посещавшего острова Северного Ледовитого океана.

Дополнил Максим повествование местным фольклором, чем вовсе уводил понимание читателя от ему излагаемого. Всё это хорошо в виде отдельных произведений. Поэтому книга получилась вне жанра, если каким словом и следует именовать, то дать характеристику эклектичного. Единственная связующая тема — Сахалин. Максим мог написать о чём-то ещё, чего делать не стал. Главное, книгу «Маяки Сахалина» заметили, отметив наградой, приятной для каждого писателя — выбором читателей. А это уже особого рода заслуга, ставящая произведение выше прочих.

Продолжит ли Максим писать о новых местах и впечатлениях? Конечно. Пусть он не Гарун Тазиев, зато у него иное — своё собственное — очарование.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель может рассказывать ёмким, сочным и лаконичным языком, как Дуглас Адамс в «Автостопом по галактике», где Земля стала проектом мышей, желавших получить от суперкомпьютера самый главный вопрос бытия. А может писатель излагать подобно Гюнтеру Грассу — пространно, запутанно и словоизбыточно. Выбор за читателем, чего он хочет — лёгкого и умного чтения, способствующего пробуждению важных вопросов, либо с нагромождением всего и вся, чтобы попытаться вычленить хотя бы нечто, на основе чего сделать какие-либо далеко идущие выводы. Если склоняется к последнему, может смело приниматься за чтение «Крысихи». Только должен быть готов к безудержному потоку сознания, не знающему ограничений. У Грасса хватает парадоксов, от которых закружится голова. Причём, это произойдёт от чрезмерной надуманности.

Всегда есть здесь и сейчас. Прошлое — безвозвратно ушло, допускающее многовариантность понимания. Будущее — неопределённо, каким бы достижимым оно не казалось. Грасс решил перемешать всё в кучу. Он расскажет обо всём, не начиная с самого начала, скорее выхватывая потребовавшиеся ему моменты. С первых страниц читатель понимает, представленный мир рухнул. Земля вымерла в результате антропогенного воздействия. Приходится быть где-то вне её, видеть сны и общаться в оных с крысихой. Данная крысиха расскажет о многом, отчего-то ей известном. Причём знает как о событиях зарождения Вселенной, так и сложности жизни крыс при динозаврах, ведает и про дела Ноя, отказавшегося взять крысиную пару на ковчег, что не помешало им выжить и оставить помёт на Арарате. Почему бы не рассказать, как крысы сопровождали армию Наполеона в походе на Москву? Где ещё могли отметиться крысы? О чём пожелает, о том Грасс обязательно счёл нужным рассказать, не чураясь сказочных сюжетов, вроде заклинателя крыс. Насколько такого рода фантазии могут быть интересными читателю?

Неоднозначно читатель воспримет часть, где Грасс проводит сравнительные параллели между крысами и евреями. Ещё более неоднозначно, когда крысы-протестанты вступят в жаркий спор с крысами-католиками. Из всего этого можно делать определённые выводы, пожелай читатель размышлять о тексте более, чем ему предлагает непосредственно Гюнтер Грасс. Всё столь же странно и малозначительно, как авторские отступления в дебри. Внимать неумеренное количество страниц о проблемах с мочевым пузырём, о сложностях использования катетера для отведения мочи. Для чего читателю такие отступления? Или мир настолько сошёл с ума, отчего его оказалось не жалко уничтожить? Да вот внимая таким книгам, немудрено разжечь костёр, найдя для них хотя бы такую пользу. Причём, сколь бы это странным не звучало, значительную часть страниц из «Крысихи» щадить точно не следует, пусть лучше послужат на подлинно благое дело — обогреют людей в миг холода, печали и усталости от бессодержательного наполнения.

Единственный момент, правильно затронутый Грассом, — человеческое стремление избавляться от крыс. Неважно, насколько крысы необходимы, как и любой живой организм, занявший пригодную для своего существованию нишу. Важно именно желание человека избавляться от следствия, не пытаясь бороться с причинами. По Грассу получается, что это является для крыс насущной проблемой, не считающих своё существование помехой для человечества. Наоборот, не будь крыс, не вымерли бы динозавры, не получили бы развитие теплокровные, и не быть тогда человеку. Да как уже было сказано, всегда есть здесь и сейчас, прочее — предмет для бесплотных разговоров. Впрочем, такой разговор с читателем Грасс ведёт на всём протяжении повествования.

Как же поступить? Уговорить доброго человека отсеять лишнее, предоставив выдержку в достаточном объёме, чтобы чтение доставило удовольствие. Потому как нет ничего интеллектуального в чтении книги, наполненной ворохом из спорных предположений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждое время примечательно своими особенностями, по ним можно судить благодаря литературным произведениям. Возьмёт читатель знакомиться с «Отцом Сергием» Льва Толстого, увидит острые социальные проблемы, связанные с не менее острыми вопросами религии. А если возьмёт читать «Отца Серёжу» Марины Чуфистовой — увидит произведение молодой девушки, пропитанной романтическими представлениями. И вроде бы, если судить по названиям, должны писать о чём-то схожем. Только Толстой был серьёзен, создав произведение в духе жития. Чуфистова поступила иначе — повествование более похоже на женский роман. Как бы не претило читателю разделение литературы на женскую и мужскую, но с этим ничего не поделаешь. Просто в одном случае акцент делается сугубо на идеализировании отношений между действующими лицами, тогда как в другом — на рациональном осмыслении этого же.

Перед читателем сказка о девяностых, случившаяся двадцать лет спустя. Предложен рассказ о некоем священнике, чем-то провинившимся перед высшими церковными деятелями, вследствие чего его сослали в глубинку. С другой стороны — повествование об авторитете, отжимающим под свои нужды земли и расположенные на них помещения. Как тут не сыграть на чувствах читателя? Если читатель при этом имеет понимание об основах показываемой ему ситуации, он удивится едва ли не всему, чем наполнено произведение. Самое главное, с какой поры служение в глубинке воспринимается за наказание? Авторская интерпретация сразу же уводит читателя от религиозной составляющей. Для священника должно быть за радость, если он пострадает за веру. Впрочем, при желании можно уйти в религиозные споры века этак пятнадцатого, касающегося распрей между стяжателями и нестяжателями. И читатель понимает — представленный ему священник является явным сторонником красивой жизни.

Чуфистова этого не скрывает. Она целенаправленно показывает читателю священника за человека, ценящего внешний лоск. Не так важно, сколь он религиозен. Главное, ездит на дорогой машине. Однако, ценящими внешний лоск показаны даже прихожане, для того и посещающие церковь, чтобы не в прегрешениях исповедоваться, а поглазеть на милого лицом батюшку. Получается не повествование об отце Серёже, а латиноамериканская мелодрама. Такого рода особенностей разбросано достаточно, когда читатель не может свести ему рассказываемое с допускаемым к действительности хотя бы на самую малость.

Можно оставить без внимания аллергию на кошек. Описанный на страницах пример не выдерживает критики. Дело ведь в кошачьей слюне. Чуфистова этого перепроверять не стала. Но как быть с примером скорой медицинской помощи, оперативно приезжающей на вызов в течение восьми минут, дабы с проблесковыми маячками отъезжать с пациентом от дома? В идеале — может быть. На практике — если стоит у соседнего дома. Про это пусть говорят другие. Достаточно понять, автор излагает в удобной для него манере, допуская повествование в той степени, как кажется удобным для изложения. Не губило бы это общее восприятие.

Произведение перенасыщено от не влияющих на повествование эпизодов. События происходят по желанию, должные дополнить необходимое для полноты количество текста. Тут и похороны в Москве, до которых надо ехать на поезде, напиваясь до отсутствия сознания. Или о судьбе Машеньки, пережившей достаточно неприятных инцидентов. Сложилось бы это в общую повествовательную канву. Чего не происходит. Зато читателя ждут события, достойные возведения в пример свершившего чудо, должные способствовать канонизации после смерти.

«Отец Серёжа» не оставит у читателя приятного послевкусия. Когда-нибудь потом Чуфистова напишет произведение, способное быть достойным читательского внимания. Пока же, «Отца Сергия» продолжат помнить, а вот «Отца Серёжу» очень быстро забудут.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее