Роберт Музиль «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса» (1906)

Музиль Душевные смуты воспитанника Тёрлеса

Можно ли рассказывать о буднях Австро-Венгрии, обойдя вниманием национальные различия её населявших народов? Тот котёл из противоречий, никогда не остывавший в столь огромном государстве в самом центре Европы. Австро-Венгрия объединила в себе несоединимое, в конечном итоге разорвавшее государство на множество частей, и продолжавшее рвать остальные части, раздирая их на протяжении всего двадцатого столетия, продолжаясь и в веке последующем. Оказалось, вполне возможно закрыть на это глаза, открыв для внимания проблемы другого свойства. Или Роберт Музиль решил недоговаривать, делая акцент на унижении человеческого достоинства посредством обвинения в ненадлежащем поведении. Потому как читатель ждал от повествования терзания души главного героя, страдающего от того, что он, вероятно, представитель образующего империю народа, должный принять за неизбежное поставить ногу на народы, должные находиться в качестве ведомых. Ни о чём подобном Музиль не рассказал, отразив вовсе иные душевные смуты главного героя.

Читатель не сразу поймёт, о чём ему взялся рассказывать автор. Перед ним главный герой повествования, взирающий на происходящее вокруг отстранённым взглядом. Он себе на уме, аморфно взирающий на жизнь. Ему безразлично едва ли не всё происходящее вокруг. Для него не существует различий — все для него одинаково вторичны. Никто к нему не испытывает каких-либо чувств. Читателю может показаться — автор недоговаривает. Главный герой, надо полагать, является забитым учеником, чья тонкая душевная организация изрядно пострадала, вследствие чего он закрылся. Но всё проще, Музиль поместил его снаружи аквариума, тогда как главный герой взирает на происходящее снаружи. До какой меры это должно было продолжаться? Сюжетного наполнения на этом не построишь. Требовалось привнести нечто. И Музиль пошёл на неоднозначное наполнение.

Предлагаемое им учебное учреждение — интернат. Ученики в оном постигают науки, там же им полагается жить. Домой могут уехать на выходные, либо на каникулы. Не раз этот интернат настигали скандалы сексуального толка. Периодически ученики устраивают друг над другом жестокие порядки, мрачные в единственном — в угнетении по половому признаку. Учитывая, что учатся в интернате только юноши, то читатель должен понимать, какого рода угнетение происходит внутри стен данного учебного учреждения. Это не одобряется руководством. Если о таком становится известно — учеников отчисляют. Но никакой работы по искоренению не проводится. Очередное поколение учеников принимается за прежнее. Собственно, к таковому окажется причастен и главный герой повествования.

Музиль мог желать рассказать об ином. Допустим, о воровстве. Не все ученики были благополучными финансово. Кому-то не хватало средств, они могли приворовывать. Для главного героя — это за гранью допустимого. Он пожелает обвинить в воровстве виновного, отчего-то выгораживаемого остальными. Как тогда получится, что обвиняемый в воровстве будет к тому же ещё и падшим человеком? Кто по доброй воле примет необходимость подчиняться другим ученикам, реализующим на нём все им присущие прихоти, в том числе сексуального характера. Музиль погрузит читателя в непростые размышления, ломая и главного героя, внезапно оказавшегося падким на запретное, о чём прежде даже не думал мыслить.

Конечно, читатель волен остановить знакомство с произведением, на очередной подобной сцене сказав определяющее ход повествования выражение — бред сивой кобылы. Пусть допустимым может быть абсолютно всё, в том числе подобного рода психиатрические отклонения. Не зря ведь самые знаменитые психиатры происходили как раз из Австро-Венгрии. Но почему, опять же, нет ни слова про национальные различия? Об этом не будет сказано ни единого слова. Вместо чего, внимание уводится к проблемам, связанным с сексуальной распущенностью представленных вниманию читателя персонажей.

Может к окончанию произведения всему будет дано объяснение? Увы, Роберт Музиль показал это так, будто жизнь продолжит своё течение. Разве только предположить, как Музиль мягко намекнул, с кем предстоит иметь дело, если предстоит проникнуться пониманием роли власть имущих, поставленных для управления государством, выходцев из интернатов, где они творили все те непотребства, которые стали основой для содержания произведения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Андрей Платонов «Ювенильное море» (1932-34)

Платонов Сочинения

Как жить и творить, когда тебе прямым текстом сказали, что на тебе поставлен крест? Читателю известно о писателях, вынужденных существовать с такого рода клеймом. Самый яркий пример — Михаил Булгаков. Но Булгаков обрёл посмертную славу, раскрытый для понимания много раньше, нежели творчество Андрея Платонова. После появления интереса возникло желание исследовать творчество, писать биографии, издавать собрания сочинений: речь про Булгакова. К Платонову такого отношения не случилось. Да и его собрание сочинений — тяжело осуществимый процесс, хотя бы по причине сложности понимания оставленного им литературного наследия. Что-то он опубликовал при жизни, тогда как остались вещи в черновиках, пусть и имевшие хождение в виде рукописей. Например, повесть «Степное дело», имевшая ряд прочих названий, вроде «Ювенильного моря» и «Моря юности». Этим произведением интересовались в ОГПУ, имея собственный машинописный вариант. Был он и в редакциях журналов, в которых Платонов желал данное произведение напечатать. Фактически первая публикация состоялась лишь в 1986 году, но если как и воспринимаемая теперь читателем, то в качестве произведения из разрозненных частей.

Вновь у Платонова действовало лицо, идущее куда-то без определённой цели, желая добиться явственных свершений, либо просто прожить жизнь по наитию. Только теперь данное лицо направлено советской властью для свершения благих дел во имя социалистического строя. Требовалось наладить хозяйство в мясосовхозе. Главный герой — как и прежде — человек с рационализаторским подходом к труду, получивший образование инженера. Его задачей станет налаживание производственного процесса. И направлен он оказывается в место, где в его знаниях остро нуждаются. Уже при появлении в мясосовхозе, он увидит атмосферу древнего быта, словно тут ничего не поменялось за прошедшие десятилетия, если даже не столетия. Разве в одном случилось преобразование — в грамотности населения. Или это становится очевидным по интересам председателя, предпочитающего читать книги, да говорить о чём угодно, главное — не о сельском хозяйстве. То есть перед инженером люди — не готовые к преобразованиям. Их, мягко скажем, надо именовать оппортунистами. А это ничем не лучше кулачества. Собственно, Платонов обращал внимание на необходимость борьбы с кулаками и оппортунистами.

Инженер приметит старый уклад хозяйства. До сих пор в мясосовхозе решают проблему с питьевой водой способом выкапывания колодцев. Во-первых, копать — не рационально. Во-вторых, добывать воду из поверхностных слоёв — нецелесообразно. Нужно мыслить глубже! Необходимо прибегнуть к терраформированию. Инженер собирается соорудить устройство, способное с помощью вольтовой дуги бурить столь эффективно, благодаря чему получится дойти до глубоких слоёв, где залегают широкие пласты древних подземных вод. Если добиться их вывода на поверхность, получится сформировать требуемый для мясосовхоза водоём с пригодной для питья водой. Масштаб мысли велик. Сравним с желанием связывать реки посредством рытья каналов. И это даже не фантастика. Было бы желание добиться нужного результата.

Мысль инженера исходит из потребности. В мясосовхозе думают наращивать поголовье крупного рогатого скота, для чего планируют строить коровники. Задумавшись о водоёме, инженер предложит способ, обеспечивающий быстрое возведение строений. Причём, с помощью той же вольтовой дуги можно резать камень. Понимая намерение инженера, в мясосовхозе принимают самое важное решение — им необходимо больше специалистов с такого рода знаниями. Нужно отправлять людей для обучения в соответствующие учреждения.

Пока мысль развивается, обыденность не претерпевает изменений. Распределённые в мясосовхоз деятели более маялись бездельем, потому как не имели желания трудиться. Инженер стал ярким исключением. Местное население не ушло от старых порядков. Советское хозяйство расходуется на личные нужды, с чем словно ничего не поделаешь. То же коровье стадо угонят далеко, там осуществят доение, отчего мясосовхоз останется без полагающегося объёма молочной продукции. Или стала явной проблема — массово погибают коровы. Когда стали выяснять, оказалось, давились неочищенной картошкой. Как с таким разгильдяйством бороться? А если разбираться глубже, то и обучить людей профессии инженера не так-то просто, потому как обучающие учреждения требуют в обмен на знание предоставлять им мясную продукцию.

Пусть читатель попробует всё это лаконично связать в единое повествовательное полотно, тогда поймёт размах задуманной Платоновым повести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вячеслав Рыбаков «Гравилёт «Цесаревич» (1992)

Рыбаков Гравилёт Цесаревич

Рыбаков написал свой «рояль в кустах». Описывая альтернативную реальность, он решил её переформатировать в параллельно развивающиеся вселенные. Это когда время и пространство изначально взаимосвязано, в последующем расходящееся по разным направлениям. Логически это не выдерживает критики. Или, если говорить философскими материями, априорно допустимо, потому как — а почему бы и нет, поскольку иного ещё никто не доказал. Поступив так, Рыбаков выдал тот самый «рояль в кустах», подмешав мутную воду в чистоту эксперимента по иному представлению о возможном развитии событий, не случись быть всему тому, чем оказался славен конец девятнадцатого столетия. Просто Вячеслав допустил пацификацию человеческой мысли, будто стремление человека к лучшей жизни свелось к умиротворению со внутренними стремлениями, результатом чего, например, стало переосмысление коммунизма в качестве религиозного течения.

Но читатель может воспринимать показываемую действительность, либо опровергнуть её. Для Вячеслава — это занимательное ответвление сюжета. Да и хотел ли о чём-то подобном рассказывать Рыбаков? Показывая читателю любвеобильного князя Трубецкого, занимающегося амурными делами на стороне, отдыхая на периферии государства, погружая в беседы, должные быть интересными для женской аудитории, Вячеслав разбавил включение истории о падении летающего корабля, так называемого гравилёта, в результате чего погиб цесаревич Александр Петрович. То есть читатель внимал чему-то неестественному. Это не русская история, а продолжение описываемых технологий говорило за то, что это эпизод из будущего. Не так важно, насколько допустимо воспринимать за альтернативную реальность, проще это понять, будто из памяти стёрт значительный кусок исторических событий. Потому как описываемое автором умиротворение общественных процессов — крайне надуманная вещь, в принципе редко применимая к общественным установкам. Раз автор предложил именно это — читатель с тем должен считаться.

Пусть будущее иное, там есть технологии, отчасти доступные и недоступные, существует даже коммунизм в качестве религии. Сам князь Трубецкой — коммунист. И подозреваемые в организации крушения гравилёта — коммунисты. К тому же, устраивается покушение на патриарха коммунистов. Что автор выдаёт за удивительное. Нет более кроткой религии, нежели коммунизм. Коммунисты мухи не обидят, они за справедливое распределение человеческого права на счастье. Каким тогда образом? Тут разве только искать отсылки к мифу пражских евреев о големе — создании, способном защитить общину от нападок, склонном разрушать до той поры, пока его не остановят. Нечто в этом духе предлагал читателю Рыбаков, за тем исключением, что големы — это коммунисты, получившие своеобразное воздействие из иного пространства, где протокоммунисты взяли власть, монархия пала, а правителем оказался Сталин. Это и есть «рояль в кустах» от Рыбакова. Вячеслав не стал искать другой способ для объяснения им описываемого.

Другого способа и не могло быть. Пацификация человеческой мысли достигла апогея. Люди по всему миру живут в радости и счастье. Империи не потерпели крушения. Злого умысла у людей не могло быть. В описываемом мире семейные отношения строятся на аналогичном доверии. Именно потому князь Трубецкой спокойно забавляется с любовницами — это не возбраняется. Законная супруга всячески ему в этом содействует. Читатель всё это продолжает воспринимать за неизбежность необходимости согласия с авторской волей. Лишь «рояль в кустах» никак не даёт примириться, притянутый за уши. К чему задействована теория параллельных вселенных? Вполне можно было ограничиться пробуждением в людях прежних стремлений. В конце концов, Рыбаков вырубил пласт человеческой культуры, где речь даже не о событиях после 1870 года, скорее случившихся много раньше, где Великая Французская революция свелась не к торжеству гильотинирования всех и вся, а к бомбардированию Парижа семенами цветов, принесшее почёт и уважение скромному Наполеону — вестнику любви.

Всё это разговоры о домыслах. Читателю другого не остаётся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Виктор Пелевин «KGBT+» (2022)

Пелевин KGBT

Пелевин хорошо начинает, но плохо заканчивает. Это кажется за констатацию особенности творческих изысканий писателя, но и может восприниматься в общем, касательно едва ли не всего, к чему проявит интерес читатель. Который уже роман получается так, что Пелевин хорошо начинает, проваливается и дописывает по принципу необходимости. Можно подумать и так, как по мере написания, Виктор складывает очень даже симпатичный фрагмент текста, считая его достойным быть поставленным в начало повествования. Поэтому, словно бы из пустоты, рождает прекрасное творение авторской мысли, способное взбудоражить читателя, дав ложную надежду на возможность прикоснуться к восхитительному. Однако, понимая, какой писатель перед ним, читатель знает, насколько ложными могут быть его представления, узнаваемые им посредством ознакомления со вступлением. Неизбежно возникнет нечто, портящее абсолютно всё. Как в данном случае — танцы вокруг страданий по нейрострапону.

А как всё великолепно начинается. Молодой японец, солдат императорской армии, служит переводчиком в Бирме во время Второй Мировой войны. Будучи буддистом, приверженцем Большой колесницы (Махаяны), он обретает учителя среди местных жителей, приверженцев Малой колесницы (Хинаяны). Какое из верований ближе к воззрениям Будды? Японец понимает — первые записи появились спустя пятьсот лет после смерти его бренной оболочки. И первыми это постигли приверженцы Хинаяны. В ходе бесед японец узрит в учителе не просто человека широких познаний, а одно из перерождений того, кто жил с Буддой в одно время. То есть обладает информацией непосредственного очевидца. Теперь учитель предлагает японцу познать сущность бытия, в том числе переродившись через прошлое, получая возможность заново родиться, причём в любом времени и пространстве. Внимая столь одурманивающему сознание повествованию, когда магия востока окутывает душу читателя, пленяя и завораживая, Пелевин совершил ритуальное самоубийство излагаемой истории. Виктор уничтожил всё, ради чего читатель мог продолжать знакомство. Как ушат на голову — возвращение в сюжет прежде им написанной книги, где фигурировали сражающиеся секс-куклы под видом вселившихся в них великих воинов древности. Ну и, опять же, те самые танцы вокруг страданий по нейрострапону.

Не лучше ли всё оставить в форме рассказа? Или написать цикл рассказов? Ведь Виктор Пелевин умеет это делать. Такого рода книга могла войти в золотой фонд литературы, помочь добиться большего признания и наград. Но Пелевин словно пишет на западную аудиторию. Это там — в Европе и Америке — любят примечать всё дурно написанное, принимаемое ими за высокую литературу. Неважно, что ту литературу едва ли не сразу забывают. Свой кусочек славы писатели, как правило, успевают отхватить. Да вот Пелевин идёт неравномерной поступью. Что читателю из России кажется за прекрасное и восхитительное — речь о вступлении, — то отвратит европейского и американского читателя. Тут надо тогда позиционировать себя иначе, рассказывая историю с середины или конца. Тогда получится обрести себя там, при этом рискуя быть потерянным для читателя из России.

В конечном итоге, обязательно наступит момент, когда за чередою не совсем понятных для читателя книг, наступит полное охлаждение к творчеству. Пелевин продолжает пользоваться авторитетом, заработанным им когда-то, когда писал неспешно и размеренно, не выдавая по книге каждый год. Кризис писательства для него тогда и случился, когда он поставил продуктивность в качестве основного приоритета. Зачем? Дабы читатель знакомился с танцами вокруг страданий по нейрострапону? Может на первый раз это и покажется забавным и смешным. В следующий раз — докучливым и однообразным. Уж лучше бы японец из вступления шёл дорогой по пути перерождений, пусть даже в обратном порядке, пока не постигнет сущность бытия, быть может имея встречу с Буддой, или осознав, что он и был Буддой, и даже более того — японец и есть изначально тот, кем должен быть, являясь очередной аватарой Вишну.

Вместо всего этого — танцы вокруг страданий по нейрострапону.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Андре Шварц-Барт «Последний из праведников» (1959)

André Schwarz-Bart Les derniers des justes

Человек имеет склонность во что-то верить. И порою ради этой веры он готов на страдания. Именно такими увидит читатель евреев под пером Андре Шварц-Барта. Они твёрдо чтили традиции, ни в чём не уступая чужому мнению, вследствие чего их принижали, изгоняли, либо убивали. Эти евреи не желали и не хотели жить согласно тем традициям и верованиям, как это делали окружавшие их люди. Вследствие чего возникали противоречия. Куда бы не ехали описываемые евреи, их везде встречали с осторожностью. Такое происходит с любым народом, если он желает обосноваться на новом месте, отказываясь подчиняться установленным до их приезда порядкам. Но трактовать всё можно на угодный каждому лад. Шварц-Барт предложил считать за проявление акта героизма. Показываемые им евреи стоически принимали ниспосылаемые на их долю страдания. И они действительно становились мучительно погибавшими за присущее их традиции верование. Об одном только Шварц-Барт старательно умолчал — о возникновении розни даже между евреями. Так уж исторически сложилось — сами евреи изначально были пришлыми среди иудеев, никогда не умевшие принять чужих традиций, даже внутри близких к ним народов. Только Шварц-Барт на всё это закрыл глаза, показав обстоятельства одного еврейского рода, среди которого в каждом поколении рождался представитель, обязанный погибнуть за правду их веры.

Читатель видит жестокость средневековой Европы. Одинаковую, что в Англии, Франции, Испании, Португалии, немецких княжествах и на Руси. Аналогично, пусть и частично, это видно на примере Китая той поры. От евреев требуют принять католицизм, православие, либо вовсе отречься от воззрений. За отказ, в лучшем случае, унижают, вроде традиции пасхальной пощёчины или обязательства селиться отдельно. В худшем — изгоняют. В крайнем случае — истребляют. Очень часто это рассматривают не из желания оказать воздействие, скорее желая наполнить казну. Евреям предлагалось внести плату за право на жительство или сохранение веры. Могли потребовать плату за возможность покинуть занимаемую ими территорию. Порою евреев продавали в рабство восточным правителям. Описал Шварц-Барт и случай, как Иван Грозный, во время Ливонской войны, овладел Полоцком, потребовав от местных евреев перейти в православие, за отказ всех загнал на льдину, вследствие чего они приняли мученическую смерть.

Умолчал Шварц-Барт про возможность евреев иметь согласие с любой властью. Известны примеры, когда еврей принимал католичество или православие, получая возможности равноправного жителя. Надо полагать, таковых евреев было с избытком в той же средневековой Европе. Если они и страдали, то по мере особых случаев, когда возникала идея фикс. При этом, Шварц-Барт горько сожалел, когда в Первую Мировую войну евреи разных стран были принуждаемы убивать друг друга. И ладно бы, когда о том же сожалел, например, Максим Горький, сетуя на то, что рабочие, крестьяне и учёные, в угоду капиталистическим заправилам, сгорают от привитой им обоюдной ненависти. Шварц-Барт опять не пожелал вспомнить прошлого: тех евреев, что огнём и мечом шли по иудейским землям, громя все государственные образования той поры, находившиеся под властью таких же иудеев. Это не укладывалось в предлагаемую им концепцию — евреи являются миролюбивым народом, всегда страдающие за веру, из-за чего вынуждены жить там, где им это временно позволялось.

Перед читателем погибали едва ли не все праведники одного рода, пока Шварц-Барт не подводил до современного для него дня. Теперь предстояло погибнуть последнему праведнику, чья судьба — угореть в газовой камере. Призывал ли Шварц-Барт к сочувствию? Наоборот, представитель рода в каждом поколении обязан был принять мученическую смерть, иначе свои же начинали это воспринимать за неправильное. Таковое странно смотрится, когда евреи не понимают, почему принимаемый ими за праведника всё никак не принимает полагающуюся ему смерть. Иные праведники даже умирали сами, не стерпев одолевающих их переживаний, по поводу, допустим, понесённой обиды за совершённый против них поступок.

Во всей истории, показываемой с точки зрения Шварц-Барта, особым моментом становится унижение евреев в нацисткой Германии. Сколько бы не было тяжело этому внимать, всё описывалось согласно концепции, протянутой со средневековых времён. То есть, если бы не это, случилось бы нечто другое, и не обязательно, будто хоть в какой-то степени более гуманное.

Требовался ли акцент именно на судьбе евреев? Вовсе нет. Но Шварц-Барт предпочёл построить повествование на таком основании.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иван Тургенев — Письма 1854

Тургенев Письма

Год 1854. Тургенев в Петербурге. Он не смог позволить себе уехать за границу, по причине, каковая пробудила в нём патриотические чувства. Об этом он писал в феврале Сергею Аксакову: «Сегодня вышел здесь манифест о войне с Англией и Францией». После эту войну назовут Крымской. В том же письме сообщал о проблемах с самочувствием: «Здоровье моё в последнее время стало опять немного поправляться — моя болезнь состоит в гастрите или хроническом желудочном расстройстве, часто сопровождаемом лихорадкой и бессонницей». Полине Виардо написал обстоятельное послание: «Я прошу вас вернуть Полину к м-ль Ренар», «если поступить иначе, всё, что было сделано до сих пор, будет безвозвратно утрачено», «при всей неопределенности вашего будущего, для вас было бы невозможно следить за её воспитанием», «Я очень боюсь, что мы держим друг друга лишь за кончики пальцев», «Личные интересы исчезают в эпохи великих потрясений. Страна наша решительно и смело готовится к борьбе, которая вот-вот начнётся; весь народ, начиная от самых высоких сословий до самого жалкого крестьянина — вместе с правительством — наши 65 миллионов мужчин являют собою в данный момент одного человека, будьте в этом уверены, и это то, чего не знает Европа. Это единство действия, чувства, воли — нечто впечатляющее и мощное, оно заставляет нас противостоять целому миру, и — говорю это с убеждённостью — что бы ни случилось — мы не отступим ни на один шаг — вот увидите».

В марте хвалил Сергея Аксакова за возможность ознакомиться с книгой «Об уженье», собирался прочесть «Семейную хронику». В мае писал из Петергофа, где поселился «в полуверсте от моря, которое видно из моих окон над верхушками соснового леса. Завёл себе лошадь и таратайку — и располагаю здесь прожить до осени». При этом его не пугало то, что «Англичане, говорят, близко — но носу к нам сюда ещё не кажут».

В августе писал редактору «Санкт-Петербургской газеты», российского журнала на французском языке, рассказывал об ознакомлении с французским переводом «Записок охотника». Не понравилась перемена названия на «Записки русского барина», при этом перевод плохой, перевранный и надуманный. Тургенев посчитал, что в переводе не найдёшь и «четырёх строк, правильно переведённых». Более прочего возмутило приписывание от себя: «В гл. XVII, на странице 280, г. Шарриер вводит новое лицо, которое он подробно и с любовию описывает, что-то вроде разносчика или продавца серных спичек… Представьте же себе, что из всего этого нет ни слова в моей книге, по той простой причине, что и лиц таких не существует в России». Об этом же писал Сергею Аксакову: «Этот г-н Шарриер чёрт знает что из меня сделал — прибавлял по целым страницам, выдумывал, выкидывал — до невероятности». Ему же касательно дел внешних: «О политических делах Вам не пишу — ничего важного в последнее время не случилось — кроме блистательного отражения первого приступа французов к Аланду. Они кончат тем, что возьмут его — превосходство сил слишком велико — но он им станет дорого. Когда английский флот был здесь — мы ездили смотреть его на Красную Горку за 50 вёрст отсюда».

С октября по ноябрь Тургенев находился в Спасском. Писал Анненкову: «Я здесь живу очень недурно — одно только меня мучит и не даёт работать как бы следовало: тревожное, лихорадочное ожидание известий… В почтовый день я ничего решительно делать не могу. Мы уже знаем о начале бомбардирования… Что-то будет, что-то будет». Полине Виардо: «если я и жалею сейчас о чём-то, так это о том, что не пошёл по военной части, тогда, быть может, я смог бы пролить кровь за мою родину». Некрасову писал о знакомстве с Толстыми, восхитился прелестью сестры Льва Николаевича. Внешность непосредственно Льва Толстого охарактеризовал словами: «Видел его портрет. Некрасивое, но умное и замечательное лицо».

Анненкову: «Спасибо за утешения насчёт войны — а то я каждую ночь вижу Севастополь во сне. Как бы хорошо было, если б прижали незваных гостей! Немножко рано похвастался лорд Абердин»; добавляя про сестру Толстого: «одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить. Мила, умна, проста — глаз бы не отвёл. На старости лет (мне четвертого дня стукнуло 36 лет) — я едва ли не влюбился».

В начале декабря из Петербурга писал Толстым: «Отрочество» произвело здесь глубокое впечатление — Лев Николаич стал во мнении всех в ряду наших лучших писателей — и теперь остаётся ему написать ещё такую же вещь, чтобы занять первое место, которое принадлежит ему по праву — и ждёт его».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иван Тургенев — Письма 1853

Тургенев Письма

В начале января 1853 года Полина и Луи Виардо приехали с концертной деятельностью в Россию. Тургенев, по причине нахождения в ссылке, не имел права с ними на встречу, о чём горько сожалел. Приходилось находить себя в творчестве. Так в середине месяца писал Анненкову: «одно моё спасение — сильная литературная деятельность». Тогда же пояснял Луи Виардо касательно мнения о нём со стороны Булгарина: «после того как он написал в «Северной пчеле» по поводу тех же «Записок охотника», что я не знаю грамматики и что я ненавижу Россию — всего лишь! — в конце концов сочинил статейку (после моей ссылки), где пытается доказать как дважды два — четыре, что я скверный писатель, клеветник и человек, за свои убеждения достойный.. виселицы», «Он не принадлежит к моим друзьям, заявил он вам; очень надеюсь, что никогда этого не удостоюсь; ненависть его делает мне честь».

В том же году в России не ослабевало присутствие холеры. В конце января вести о ней стали приходить из Петербурга. Тургенев продолжал заниматься охотой и литературной деятельностью. Вакселю рассказал о поездках в Епифань, Козельск и Карачев, о настрелянной дичи в триста четыре штуки. Полине Виардо: «О себе не могу сообщить вам ничего нового; здоровье моё посредственно, работаю много. Из-за оттепели прервано всякое сообщение, и я совершенно никого не вижу. К счастью, газеты всё же приходят, хотя и позже обыкновенного. Много занимаюсь также чтением».

В марте писал Колбасину: «Я ездил на праздники в Орёл — посмотреть на губернскую жизнь — и себя показать властям. Теперь я опять сижу дома и работаю — на дворе опять зима, страшные морозы, вьюги и снега». В конце месяца был в Москве, что ясно по письму Забелину. С апреля вновь писал письма из Спасского. Полине Виардо: «Здоровье моё по-прежнему так себе, словно заяц, получивший заряд мелкой дроби в ту часть тела, которую охотники называют «мешком». Думается мне, что я поправлюсь вполне лишь с возвращением хорошей погоды, то есть настолько вполне, насколько это вообще возможно, потому что я сильно подозреваю, что болезнь моя — довольно скверная штука, носящая на медицинском языке звучное и величественное наименование «рак привратника». Аксаковым о новой напасти: «Здоровье моё всё ещё неудовлетворительно — желудок мой находится в положении довольно скверном — однако я в течение последних десяти дней поправился и раза три был на охоте». В том же послании о холере: «уже несколько дней она давала о себе знать — а вчерашнего дня открылась и довольно круто. Человек 5 уже умерло. Что будет дальше — неизвестно — меры предосторожности взяты. Крестьяне, к счастью, получили доверенность к моей больнице — и тотчас являются, как только дурно себя чувствуют. Вероятно, холера и вас не оставила без своего посещения — вы так близко живёте от Москвы, где она до сих пор сильна».

В середине мая примечательное письмо о явлении в России нового таланта, написанное Миницкому: «Автор прелестной повести «Детство» — некто граф Л. Н. Толстой — живёт он в 10 верстах от Тургенева — но теперь он на Кавказе». О другом литераторе писал в конце месяца Анненкову: «Я вчера познакомился с Фетом, который здесь проездом. Натура поэтическая, но немец, систематик и не очень умён», «Читал он мне комедийку в стихах — плохую — это не в его роде, читал также переводы из Горация — отличные. Он ещё не совсем выдохся».

Значительная переписка остальной части года — незначительна по содержанию. Её можно охарактеризовать октябрьским посланием Анненкову: «Живу, батюшка, провинциальной жизнью, во всю её ширину. Впечатление подобное тому… но и не приищешь сравнения. И не потому, чтобы оно было дурно — а потому, что оно действительно ни на что другое не похоже». Ему же в конце ноября: «мне позволено вернуться в Петербург — и потому я об этом распространяться не стану. Мне весело, что я опять попал в общую колею — и я очень благодарен за это позволение — тем более, что и для моего здоровья оно очень полезно». В середине декабря писал письма уже из Петербурга.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иван Тургенев — Письма 1851-52

Тургенев Письма

В 1851 году Тургенев продолжал делиться сокровенными мыслями с Полиной Виардо. Так в первой половине января писал, сожалея о невозможности скорой встречи. Говорил на бытовые темы, рассказал и о возможности постановки в театре его пьесы. Во второй половине месяца писал о настигшем смятении: «Вообразите себе, меня вызывали с такими неистовыми криками, что я убежал совершенно растерянный, словно тысячи чертей гнались за мной, и мой брат сейчас рассказал мне, что шум продолжался добрую четверть часа и прекратился только тогда, когда Щепкин вышел и объявил, что меня нет в театре. Я очень жалею, что удрал, так как могли подумать, что я притворяюсь». В феврале писал Луи Виардо, прилагая 1200 франков на годовое содержание дочери.

Касательно Леонтьева можно проследить наставительный тон Тургенева. Иван имел постоянную с ним переписку на этот счёт. Так в июне он ему сообщал: «Начнём с Ваших гекзаметров. Прилагаю их к этому письму вместе с таблицей всех чисто метрических ошибок, найденных мною в Ваших стихах».

Бывая то в Москве, то в Петербурге, то в Спасском, в числе прочих писал Феоктистову и Миницкому. Но все примечательные письма были адресованы Полине Виардо. В декабре писал о тревожном известии из Парижа о государственном перевороте.

В январе 1852 года писал Полине и Луи Виардо об окончательном разделе имений с братом. Ивану достались владения, разбросанные по разным местам и отягощённые долгами. В апреле думал проехать по поместьям. В феврале писал Сергею Аксакову, говоря о необходимости публиковать «Записки ружейного охотника», не думая о проведении сравнения с прежде изданными «Записками об уженье рыбы». Тургенев видел успех и для данного произведения, как литературный, так и материальный. Рекомендовал продолжать работу над «Семейной хроникой».

В конце февраля писал Полине Виардо о постигшем горе: «Нас поразило великое несчастье: Гоголь умер в Москве, умер, предав всё сожжению», «За 10 дней до своей смерти он всё сжег и после совершения этого нравственного самоубийства слёг, чтобы больше не подняться», «Но какое право имел он унести все эти сокровища с собой? Разве они уже не стали нашим общим достоянием?», «Похороны его вызвали поистине всеобщую скорбь. Гроб не дали водрузить на катафалк. Толпа несла его на руках до самого кладбища», «Представьте себе, здешняя цензура запрещает уже самое упоминание его имени». Феоктистову: «Мне, право, кажется, что какие-то тёмные волны без плеска сомкнулись над моей головой — и иду я на дно, застывая и немея».

В конце марта надумал предпринять путешествие в Сибирь, о чём уведомлял Полину Виардо: «Хотел бы я знать, где я буду 1 января 1854? Возможно, на краю Камчатки, охотясь на белого медведя». Надумывал посетить Малороссию, где сделает с натуры несколько зарисовок для задуманного романа. Однако, за статью о Гоголе в «Московских ведомостях» Тургенев получил высочайшее повеление быть посаженным под арест, по истечении которого ему следовало отправиться на жительство в деревню. Сохранилось послание Великому князю Александру Николаевичу (будущему императору): «Осмеливаюсь удостоверить Ваше императорское высочество, что, отсылая статью свою в Москву, я не только не думал ослушаться начальства или противиться его воле — но не имел даже помышленья о том, что делаю что-нибудь противозаконное; я бы тотчас уничтожил эту статью, если бы хоть отдалённо мог предвидеть, что мой поступок будет сочтён за ослушание». Но было ли то из-за статьи, или Тургенев забыл о предостережении, которое ему посылали, когда он ещё жил в Париже?

В начале мая пояснял своё положение Полине и Луи Виардо: «я нахожусь под арестом в полицейской части — по высочайшему повелению — за то, что напечатал в одной московской газете статью, несколько строк о Гоголе. Это только послужило предлогом — статья сама по себе совершенно незначительна, но на меня уже давно смотрят косо, привязались к первому представившемуся случаю. Я вовсе не жалуюсь на государя: дело было ему представлено таким предательским образом, что он не мог бы поступить иначе. Хотели подвергнуть запрету всё, что говорилось по поводу смерти Гоголя, и кстати обрадовались случаю одновременно наложить запрещение на мою литературную деятельность. Через две недели меня отправят в деревню, где я обязан жить до нового распоряжения», «Покидая вас, я хорошо знал, что расстаюсь надолго, если не навсегда. Теперь у меня только одно желание: чтобы мне позволили свободно разъезжать внутри самой России. Надеюсь, что в этом мне не откажут».

В конце сентября писал Анненкову из села Юшково в Орловской губернии, из имения дяди: «Вы, вероятно, уже слышали о выходе в свет «Записок охотника», берегу назначенный для Вас экземпляр к Вашему приезду. Я рад, что эта книга вышла; мне кажется, что она останется моей лептой, внесённой в сокровищницу русской литературы, говоря слогом школьных книг. Я сам перечёл «Записки» на днях: многое вышло бледно, отрывчато, многое только что намёкнуто, иное неверно, пересолено или недоварено — зато иные звуки точно верны и не фальшивы — и эти-то звуки спасут всю книгу».

В начале октября уже в Спасском. Писал о погоде Полине Виардо: «Вообразите себе ураган, сложный смерч, который не падает, но несется, кружится, затемняет, воздух, хотя сам он и бел, и устилает землю до высоты человеческого роста». В конце месяца — Сергею Аксакову: «А зима уже настала — и какая! Такой ранней зимы никто не запомнит. Охоту мою она отрубила, как топором», далее в письме перечислял точное количество убитой им дичи. Тогда же писал дочери, используя для общения французский язык.

От скуки писал многим, в том числе Некрасову, говоря о разном, о быте, про погоду, сказал и про исполнившиеся тридцать четыре года. Уведомлял, что не чувствует хандры. Феоктистову писал так: «Я недаром состарился, — я успокоился и теперь гораздо меньшего требую от жизни, гораздо большего от самого себя. И так уже я довольно поистратился, пора собрать последние гроши, а то, пожалуй, нечем будет жить под старость. Нет, повторяю, я совсем доволен своим пребыванием в деревне».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иван Тургенев — Письма 1850

Тургенев Письма

В начале 1850 года мысль вернуться в Россию не оставляла Тургенева. Останавливало единственное — нехватка денег. Об этом он писал в январских и мартовских письмах Краевскому. Намеревался выехать из Парижа в мае, пока решив жить до того времени в Брюсселе. В середине апреля уведомлял Полину Виардо — обосновался в Куртавнеле, заодно сказав о чтении «очень любопытного сочинение Вашингтона Ирвинга о Магомете», выделяя такую особенность: «в характере этого необыкновенного человека весьма любопытно наблюдать смесь подлинного энтузиазма и хитрости, веры и ловкости». В начале мая был снова в Париже, писал оттуда Полине и Луи Виардо, рассказывая об обмане матерью брата, заставившей жениться, пообещав одарить деньгами, в то время как и сам Тургенев оставался без денег: «вот уже 18 месяцев, как я не получаю ни копейки». В Россию ехать опасался, рассказав о том, как его предупредили, что «как раз сейчас по всей России затевается настоящая облава на людей, в чём-нибудь заподозренных».

В середине мая написал Полине Виардо о твёрдом намерении ехать в Россию. В середине июня писал Герцену, обещая высылать газеты и журналы на имя девицы Эри. В начале июля писал уже из Москвы, уведомляя Полину Виардо: «С завтрашнего дня я начну вести нечто вроде дневника, который буду вам посылать». Выдержка из тех посланий такова: «Я как растение, которое поставили в темноту, прилагаю все усилия, чтобы дотянуться до света, но свет так далеко!», «И чтобы начать с чего-то необычайного и неожиданного, скажу вам, что я нашёл здесь — догадайтесь что? — мою дочку, 8 лет, разительно на меня похожую. Не могу описать вам ощущение, которое вызвал во мне её вид — представьте себе, что я даже не припоминаю черт лица её матери — говорю это нисколько не преувеличивая, — откуда же такое сходство, в котором должна была бы запечатлеться взаимная любовь?», «При рождении (в мае 42) ей дали русское имя Пелагея, которое обычно переводится, как Полина».

В конце июля и начале сентября писал Полине Виардо из родового имения Тургенево, объясняя, где его искать на карте, сведя к тому, что оно находится в десяти верстах от Мценска. Рассказал и о посещении той, которая подарила ему дочь: «Прежняя любовь чертовски изменилась и постарела (она вышла замуж и теперь уже мать троих детей). Её супруг весьма угрюмый и крайне мелочный господин». В конце сентября — уведомил о переезде в Москву.

В начале октября писал из Петербурга. Полон забот о ребёнке, думая, куда пристроить. Просил у Полины Виардо взаймы «2-3 сотни франков до Нового года», предупреждая о намерении отправить дочь на воспитание во Францию, прося «придумать ей сносную фамилию, вроде Дюмон или Дюран».

В ноябре начал письмо к Полине Виардо на немецком: «Привет вам, самая дорогая, самая любимая женщина, в семилетнюю годовщину нашей дружбы, привет вам в этот священный для меня день». В середине месяца: «Могу вам написать второпях лишь два слова: я только что получил письмо с известием, что моя мать при смерти, и сегодня же вечером еду в Москву». После писал: «Я приехал сюда вчера вечером и не застал уже мать в живых; она умерла в прошлый четверг, в тот самый день, когда меня известили о её болезни». В декабре — о желании разделить право на владение поместьями, планируя получать в год не меньше двадцати пяти тысяч франков дохода, писал и о впечатлениях от чтения дневника матери: «Какая женщина, друг мой, какая женщина! Всю ночь я не мог сомкнуть глаз. Да простит ей бог всё… но какая жизнь».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Чарльз Диккенс «Повесть о двух городах» (1859)

Диккенс Повесть о двух городах

Диккенс сам создал для себя проблему. Он взялся за выпуск еженедельного журнала. Теперь, хочешь или не хочешь, должен писать расторопнее. Ему сразу пришла гениальная идея романа о полутонах. Продолжи он придерживаться этой идеи, читатель мог стать свидетелем революции в литературе. Ведь уже само вступление — омерзительно прекрасно, удручающе восхитительно, несносно притягательно. Какого оттенка хотел больше видеть читатель? Диккенс словно желал призвать к ответу. Пусть читатель скажет, хочет ли он видеть омерзительное под видом прекрасного, либо восхитительное в удручающем изложении, или притягательное из-за несносной манеры повествования. А пока позволялось подумать, Диккенс добавлял полутона, уводя разговор к неясным до предельной чёткости представлениям. Показывая определённое, не желая называть его по присущему имени. То есть читатель практически видел привнесение в литературу чего-то нового, далёкого как от романтизма, так и от реализма. Тут нечто в мазках предчувствия, словно рукою Диккенса управлял Уильям Тёрнер, кому приписывают влияние на зарождение импрессионизма. Но Диккенс не мог удержаться от ухода в чёрный романтизм, который всячески старался изобразить в более светлых оттенках.

Как так получается? Показывая время, когда разбойники свободно ходили по улицам, и на них никто не мог найти управу, Диккенс быстро забывает, сколь мрачно он обставлял прошлое, одинаково ужасное по обе стороны Ла-Манша. Описывая мрачные порядки живших прежде людей, показывает читателю портреты, переполняющиеся от благородства. Каким образом? Самый злостный злодей — вовсе не такой. Всякий преступник — прекрасной души человек. Скорее всего читатель неправильно понял вступление к роману. Нужно было представлять не мир, где уживается плохое и хорошее, а мир, где всё настолько хорошо, отчего не может быть ничего плохого. Оперируя такими суждениями, легко заблудиться в закоулках мыслительного процесса. Отчего тогда жизнь текла при условиях, против которых люди всячески стремились выступить? Ведь не за черноту дней во Франции народ пошёл на баррикады? Надо понимать, человек устал от осознания прелести его окружающей жизни, когда всё для него важное уподобляли отбросам. Только не стоит делать каких-либо выводов, исходя из произведения Диккенса — это взгляд на мир через толстое стекло, через которое ничего нельзя рассмотреть.

Возможно, из-за красоты вступления читатель и поныне остаётся в трепете от знакомства с произведением. Да вот Диккенс создавал каждую неделю по новой главе. Придерживаться взятого изначально он не мог. Ему нужен был объём. Журнал не наполнишь пустыми строками, они должны быть заполнены хоть какими-либо буквами. Поэтому Диккенс отходил от основной задумки романа, погружая читателя в банальности ещё одной истории, теперь вот с историческим подтекстом. Требовалось малое, наполнять страницы событиями, после двигая повествование на некоторое количество лет вперёд, подстраиваясь под изменяющиеся реалии. Ничего в том сложного Диккенс не видел. Пусть читатель сам догадывается, отчего во Франции начала работать гильотина, из каких побуждений французы бросились на захват Бастилии. Это случилось от самой лучшей жизни, учитывая идеально выписываемые портреты действующих лиц. Страшный злодей вновь оказывался в ореоле светлых о нём представлений.

Не так важно, кто и ради чего присутствует на страницах произведения. Они обязаны были появиться. О них следовало непременно рассказать. И чем больше будет возможности сообщить о них, ничего не прибавляя, тем даже лучше. Вполне можно кого-нибудь отправить на суд, где выяснится лишь единственное — что ничего так и не было выяснено. Либо взяться за историю человека, проведшего десять лет в тюрьме. Почему бы не послушать его точку зрения? Если не читателю это будет полезно знать, то для заполнения страниц журнала точно пригодится.

После читатель может заново вернуться к разговору о том, насколько он повзрослел, чтобы наконец-то приняться за знакомство с творчеством Чарльза Диккенса. Если и «Повесть о двух городах» не смогла убедить в допустимости принятия повествовательной манеры писателя, то надо попробовать свои силы ещё раз, и лучше лет через пять или десять.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1 2 3 … 443