trounin.ru

Что же происходило с Польшей? Как она стала на путь, не должный привести её к хотя бы удобоваримому результату? Об этом Сенкевич рассуждал словами Иеремии Вишневецкого. Но как сказать о том, насколько Польша нуждалась в сильном государе? Однако, поставь такого над панами, быть ещё большей беде, и Польша ещё скорее исчезнет с карты Европы, раздробленная подобно многочисленными немецким княжествам. Что же делать? Поставить над поляками дельного пана, способного сконцентрировать вокруг себя значительную силу, подчинив своей воле остальных панов. Отчего бы не стать королём Речи Посполитой Вишневецкому? Только говорить о том не имеет смысла. Исторически свершились иные события, о которых и следовало вести рассказ во второй части.

Борьба между поляками и казаками продолжалась. Но казаков в той же мере следует считать за подданных польского короля. Правда, в описываемый период, дело было в 1648 году, король Владислав Четвёртый умер, его место занял Ян Второй Казимир. Становилось непонятно, как следует поступать далее. Вдруг новый король удовлетворит требования Хмельницкого? Случись такое — истории течь по другому руслу. Знакомясь с таким изложением, читатель всё больше убеждался во мнении Генрика о Хмельницком, будто тот позиционировал себя прежде всего польским паном, тогда как казаком он был вследствие имевшейся под его рукой силы. Хмельницкий был готов сам пойти на уступки, только бы свести всю ситуацию во благо им затеянного дела. Неважно, каких успехов ему удалось добиться до того, сколь велики стали возможности. Сенкевич оценил численность войска казаков столь большим, отчего Хмельницкий мог завладеть польским троном.

Следовало ставить акценты иначе. Если мотивация Хмельницкого не расходилась с мнением о необходимости власти над ним польского короля, то другие представители казаков могли видеть это иначе. Так Сенкевич вывел вперёд фигуру Кривоноса. Рассказывать об этом казацком лидере Генрик мог в любой угодной ему форме, учитывая скоротечность жизни данного исторического лица. Чем бы не занимался на страницах Кривонос, он обречён погибнуть в год описываемых действий. Именно Кривонос становится особой фигурой, не имеющий качеств прочих казаков, отождествлявших себя с поляками, пусть и склонными к меньшей удали. Сенкевич это представил так, как только Кривонос не побоялся утратить достигнутый им почёт и уважение, способный обрести поражение. В чём-то Кривонос воплощал в себе именно польский дух — желавший ещё больше славы, не боясь принять смерть на поле боя. Что до прочих казаков — Сенкевич посчитал их не способными быть равными полякам, отчего Хмельницкому и не суждено продолжать одерживать победы.

Остальное во второй части касалось судьбы Елены. Эта пани сумела сбежать от Богуна посредством усилий Заглобы. Теперь им предстояло прятаться от преследователей, попадая в различного рода неприятности. Вполне можно даже предположить, Сенкевич мог рассказать отдельно про происходившее с Еленой, не разбавляя им повествование романа. Вышла бы замечательная книга, способная заставить читателя рассуждать вовсе об ином, нежели о политическом аспекте. Но кому-то может пожелаться вовсе не видеть панские распри, уделяя им меньше всего внимания. Или лучше считать иначе, Генрик Сенкевич стремился охватить широкий круг читателей, чтобы каждый смог найти в романе нечто своё, более близкое ему и понятное.

И вот наконец Иеремия Вишневецкий задумался о судьбе Польши. Своеволие польских магнатов до добра не доведёт, внутренние раздоры означатся ослаблением перед внешними врагами. Может оно даже к лучшему, что Хмельницкий шёл ратью на панов, хоть каким-то образом заставляя их понять — нужно забыть о личных интересах, покуда не потеряли всего. Впрочем, если исходить из представлений Сенкевича о польских мужах, всякий поляк рад любым трудностям. А некоторые из них даже целью имеют брать больше для них возможного. Например, срубить в бою три вражеские головы разом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Благородство у Сенкевича во всём. Но нельзя его героям жить, как не находясь в постоянных мыслях о подвигах на полях сражений или на любовных фронтах. Всякий поляк для Генрика — наделённый желанием блеснуть удалью. Такими же читатель видит казаков. И как тогда быть? Нельзя всем быть под властью короля, потому как они зачахнут от невозможности дать волю своим желаниям. Тот же Хмельницкий до конца произведения останется верен польскому королю. Биться он предпочтёт с прочими панами. Ситуация кажется за абсурдную. Но таковы польские реалии — придерживаться разных взглядов, сохраняя единство во мнении. Словно ничего в том нет особенного. Просто один пан — в данном случае Хмельницкий — утверждает своё право над другими панами, выступая против них вооружённым способом. Королю остаётся за этим наблюдать со стороны, потому как ситуация складывается внутри границ Речи Посполитой. А если кто укажет на союз Хмельницкого с татарами, так ведь и паны прибегали к помощи немецких наёмников.

Сенкевич развивал повествование способом нарастания конфронтации. Понимал ли он, до какого момента доведёт свой рассказ? И насколько ему казалось за допустимое рассматривать мысли и поступки Хмельницкого, одерживавшего победы? Понимая действия казаков в качестве одного из внутренних польских конфликтов — читатель не увидит в том противоречий. Генрик описывал то, что вполне можно назвать гражданской войной. Да вот в истории Польши, как и во многих других европейских странах, такое прежде случалось не раз, когда власть правителя не оспаривалась, зато представители высшего сословия не могли иметь общего согласия. Из этого следует, как, должное произойти после, в рамках содержания «Огнём и мечом» вовсе не просматривается. Читатель будет следить за внутренним разладом, ни к чему словно бы не должному привести. Хмельницкого если и следует понимать, то в качестве пана герба Абданк, желавшего взять больше, нежели ему соглашались дать другие паны.

Усвоив общую ситуацию, читатель брался понять используемые Сенкевичем приёмы. Так Генрик наполнял повествование юмором, придав изложению форму живого слова. До колик в животе можно наблюдать за добрыми перебранками действующих лиц, играющих с особенностями польского словообразования. Другой приём — наделение действующих лиц качествами мифических героев. Все они в равной степени неуязвимы, способные пережить любые опасности. Это касается героев-поляков и героев-казаков. Сенкевич даже из антагонистов сделал мифических героев, с которыми невозможно справиться никакими методами, поскольку всегда случится нечто, позволяющее им выжить. Прекрасный образчик этого — Богун, не раз должный умереть, постоянно восстающий едва ли не из пепла, словно его и правда окунули в воды Стикса.

Отдельное слово должно быть о любовной линии, в первой части произведения ещё не просматривавшейся. Тот же приём из мифологических сказаний, о чём сам Сенкевич не раз напомнит читателю. К тому же, значительная часть повествования будет построена вокруг пани Елены, столь же прекрасной, отчего предстоит произойти множеству событий, должным разбавить общую канву изложения.

Но кто скажет, будто Сенкевич писал произведение не таким образом, чтобы оно пришлось по душе читателю? Нужно обойти все условности стороной, приняв их за исходно нужное, невзирая на то, насколько автор придерживался исторической справедливости. Всё-таки, читатель не всегда о том догадывается, большая часть действующих лиц Сенкевичем выдумана. Генрик описывал события так, словно они могли на самом деле происходить. И главное при этом становится понимание внутренней раздробленности польского государства. Нужно остановиться и понять — Сенкевич писал о Польше, никак не подводя читателя к событиям, которые он не смог бы описать в духе взятого им за концепцию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всё свести под одно, отразив историю польского государства, решил Генрик Сенкевич, принявшись за описание череды сложных для Польши десятилетий, одно из начал которых свелось к противостоянию с казаками, требовавшими послаблений. Так из-под его пера вышел большой роман, ставший первой часть исторической трилогии о Речи Посполитой. Сенкевич брался за непростое дело, ему предстояло описывать период времени, когда Польша начинала испытывать усиление внутреннего разлада, должного привести к её разделению на части. Сообразуясь с этим, он начал повествование с народных примет, описав нашествие саранчи, солнечное затмение и мягкую зиму, вследствие чего ожидалась смута со стороны Дикого поля.

А что есть Дикое поле? Протяжённые ровные земли, где не существовало постоянных поселений. Если кто там и обитал, то казаки и татары. Это своеобразно понимаемая земля, где происходили события, о большей части которых история не сохранила свидетельств. И именно там Сенкевич решил найти истоки для повествования, предоставив читателю загадку. Вместе с тем, читателю внушалось, сколь одновременно сложны и легки исторические процессы, зависящие от случайностей. Сенкевич это представил как, будто бы не могло быть восстания Богдана Хмельницкого, по банальной причине, если бы его, полузадушенного, не спас Иеремия Вишневецкий, по рыцарской своей чести не стерпевший надругательство над беззащитным человеком, которого пытались убить вооружённые люди.

Величественность действующих лиц должна была воодушевить читателя. В польских пределах жили люди, подлинно пропитанные рыцарским духом средневековой Европы. Но всё объясняется сугубо обыденно, если вступить в противоречие с теми, кто считает Сенкевича за сторонника реализма в литературе. Содержание данного произведения такое мнение опровергает. Это произведение, написанное в духе романтизма, где каждое лицо наделено возвышенными чувствами, какие бы побуждения ими не двигали. Даже имеющие злые помыслы — всё равно остаются теми, кому читатель будет сопереживать, разделяя их боль от невозможности достичь желаемого. При этом, прочие упоминаемые действующие лица у Сенкевича являются расходным материалом, с чьими интересами никто не считается. Да и благородство присуще лишь персонажам, за чьей судьбой Сенкевич предлагал пристально следить. Судьба прочих Генрика вовсе не интересовала. Потому, какие бы многие тысячи воинов не сходились на полях битвы, редко о ком Сенкевич предлагал пожалеть.

Но пока читатель внимал вхождению в повествование, перед ним поставлена загадка. Кто этот полузадушенный воин? Воин не спешил открыть свою личность. Да и цель присутствия в данном месте он имел далеко не благородную. Читатель узнавал про его отношение к польской шляхте, так как он назвал свой род от герба Абданк. И тогда читатель понимал, куда склонял мысль Сенкевич, поскольку к гербу Абданк относился сам Богдан Хмельницкий. Только, зная историю сложности польской геральдики, к одному гербу может относиться значительное количество дворянских родов, хоть числом за несколько сотен.

То есть Сенкевич с первой главы давал нужное для понимания представление — польская шляхта состоит из благородных людей, не терпящих несправедливости, всегда поступая из высоких побуждений. А вот казаки — пусть и столь же благородные люди, но допускающие возможность предательства. Ведь Хмельницкий после спасения должен всячески обязаться более не выступать против Речи Посполитой и не требовать особых послаблений для казаков. Дав такой зачин, Сенкевич продолжит повествовать в том же духе, складывая историю из благородных поступков поляков и злонамеренных действий представителей казачества. В любом случае, привлечь внимание читателя у Сенкевича получилось. Стало интересно, каким образом события будут развиваться дальше.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Михалков для детей стихи писал — это известно. И разве это читателю не может быть интересно? Но сколько в том пользы… вот вопрос. Главное, лишь бы понял, кто не дорос. Потому как в целом мало, особого не сможешь взять. Разве только несколько стихотворений сможешь узнать. Но и того довольно, о чём бы вообще не творил поэт. Ценим ведь за малое, до прочего дела, как правило, нет. А берясь за чтение, кое-что узнаём. С чего, читатель, тогда дело начнём? Пусть из раннего будет упомянуто — стихотворение «А что у вас?» И ответом, конечно же, «А у нас на кухне газ». Или — «а у нас сегодня кошка родила вчера котят». О чём-то ведь стихи такие говорят? Или строчка — «дело было вечером, делать было нечего». Или строчка вот ещё одна — «а из нашего окна Площадь Красная видна, а из нашего окошка только улица немножко».

Не вникая в творчество для детей Михалкова глубоко, ибо вникать в поэзию для юного читателя не так легко, взрослый пройдётся, ища знакомый мотив, в памяти воспоминания о былом освежив. Возьмёт стихотворение «Мой щенок», где море озорства, не признав смысла в содержании сперва, пока не дойдёт до строчки той самой, которую он некогда читал в детстве собственном с мамой: «я не бегаю к врачу — я сама его лечу». Но в том стиль Михалкова поэта, привносить в стихотворение новое развитие для сюжета. Оттого порою стихи Михалков годами писал, безустанно чем-то вновь дополнял.

Ощутимей манера поэта по сказу о «Дяде Стёпе», начатая в тридцать пятом году. Узнавал маленький читатель, что написано было сему великану на его длинном роду. Кто же знал, кто гадал, как сей гражданин, прозванный Каланчою, страдавший от коротких рукавов и штанин, мучимый от того и сего, к чему Михалков возвращался на протяжении последующих лет, описав беды разные человека большого, кому зато море по колено, но более испытывает тщет. Как в кино ходил, его сесть на пол просили. А когда кто тонул, его спасти молили. Продолжит о нём Михалков писать и спустя годы долгие, в годы войны отправит дядю Стёпу на флот, да и после войны на службе в милиции пользу он принесёт.

Подлинно мало, но кое-что есть. «Песенку друзей» можно припомнить, как ехали они в далёкие края. Кому скажи, сразу вспомнят этот стих, выудив на свет его из забытья. Пусть в целом стих выходил на поверку безыскусным, простым. Да то не ясно взрослому человеку, ребёнку стих полон словами, не будет пустым. Михалков сам напевал, со словами играя: «Мы везем с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»

А накануне войны, когда оная в Европе вяло гремела, страна советская песни о пограничниках тогда пела. Кто про девушку, выходившую на берег крутой, а кто-то затягивал сюжет вовсе иной. Мальчишки, те должны «Андрюшку» читать были, взяв его за образец, ведь по сюжету парень-ровесник им молодец. Пришёл в магазин, выбрав в игрушки ружейную забаву. Михалков намекал детям, что послужит им вскоре на славу.

Так и о прочем, о чём бы не брался Михалков писать. Он с детьми разговаривал, с ними речь он желал поддержать. Потому пусть ребятня и решает, насколько стих Михалкова им потребен. Уж верно, ни в чём, абсолютно точно скажем, стих тот не станется вреден.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писали советские писатели, лауреаты Сталинской премии, придерживавшиеся социалистического реализма, о том же начали писать китайские писатели, придерживаясь духа точно такого же социалистического реализма. Отличие в единственном — в традиционных для китайской литературы отсылках к эпизодам их древней истории, по которым можно найти доказательство какого угодно мнения, потому как чего только в Китае за минувшие тысячелетия не происходило. Но, в сущности, взятое за пример произведение «Солнце над рекой Сангань» за авторством Дин Лин, по мнению ряда исследователей принято считать за первое, вслед за которым потянулись прочие китайские писатели. И это продолжалось до той поры, пока политика товарища Мао не претерпела поворот курса на омоложение партийных элит, вследствие чего сама Дин Лин подвергнется репрессиям. Впрочем, советские граждане всему этому были свидетелями, как курсу политики Сталина, так и развенчанию культа личности, поставившего прежние достижения под сомнение. Всё это коснётся и происходившего в Китае. Да и произведение Дин Лин окажется данью истории, описывавшем некогда светлые ожидания от будущего, должные пониматься скорее за эпизод проникновения доверием к возможному слому власти помещика над крестьянином. Пускай то само по себе может восприниматься за спорное.

Дин Лин показывает одну из бедствующих китайских деревень. Счастья над нею никогда не распускалось. Разве только солнце. Теперь же в деревне появился первый коммунист. После была организована коммунистическая ячейка. Крестьяне смотрели на происходящее, понимая единственное — императора над ними уже нет. Будет ли новый — непонятно. Кого считать за ставленника неба? В той же мере не имелось понимания. Зато коммунисты сказали — каждому бедняку отныне особый почёт. Если куда и направить развитие деревни, то согласно заветам товарища Мао. В представлениях крестьян рисовалась идиллия. Прочих точек зрения на деревне более не существовало.

Читателю рассказывается одно из старых преданий. Лет за шестьсот до того в Китае к власти уже приходил бедняк. Он стал сыном неба, императором. Зная о нуждах бедных людей, такой правитель должен был изменить жизнь к лучшему. Что произошло в действительности? Прежний бедняк, император уподобился находившимся у власти до него. Значит, Китаю не нужен человек, способный вновь стать императором. А кто тогда? Следует слушать наставления товарища Мао. Вскоре разгорится борьба с кулацкими элементами. Будут браться хозяйства зажиточных крестьян, после их разделят между бедняками. Казалось бы, последует разорение новых хозяев, не имевших представления о грамотном ведении хозяйства. Дин Лин о том не стремилась сообщать. Важнее показать необходимость борьбы с зажиточными элементами. Тут иное понимание — отнять имущество у каждого кулака, передавая его беднякам.

Оставалось подвести читателя к мысли об ещё одной опасности — о японской военщине. Как не облагораживай деревню, может явиться японец, разрушив благие начинания китайских коммунистов. Но и это можно нивелировать до незначительного эпизода китайской истории.

Так о чём Дин Лин взялась рассказывать? Нужно говорить о программном произведении. Читателю предлагалось ознакомиться с методами коммунистов, благодаря которым каждая китайская деревня получит возможность предпринимать нужные для её развития действия, тем приближая Китай к обретению того самого счастья, которое над ним никогда не распускалось, если рассуждать с позиции бедняков. А зная о происходившем в Китае после, путь тот становился ещё более тернистым, ведущим к голоду и нужде в течение ряда десятилетий.

И всё же, как не рассуждай, даже через тысячу лет будут говорить о китайских деятелях, чьи дела пришлись на период становления коммунистической партии, извлекая необходимые для того времени сентенции. Именно потому китайский соцреализм не окажется забыт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знал ли Михаил Салтыков, к чему ему следовало готовиться в жизни? Ученик Царскосельского лицея, поэт и литературный критик, попавший в опалу царя Николая I за мнение об изменчивости обстоятельств при сохраняющихся в неизменном виде проблемах. Это мнение Михаил пронесёт до смерти, застав изменение обстоятельств при Александре II, когда вслед за послаблениями не случилось ожидаемого разрешения проблем. После Салтыков видел сворачивание начатых реформ, вплоть до желания Александра III вернуть крепостное право. Всё это Михаил осмыслял в меру имевшихся у него сил, вследствие чего любой его текст заслуживал особо пристального внимания цензуры.

Будучи человеком, подготовленным для чиновничьей деятельности, он видел происходившее изнутри. Мешало Салтыкову единственное — неуживчивый нрав. Причём он мог действовать словом, либо привлекая на помощь других. Так, будучи чиновником, он запрашивал применение военной силы, потому как не находил общего языка с недовольными крестьянами. Ему казалось проще донести мнение через печатные издания, вступая в полемику с выступающими против оппонентами. Но доносил ли Михаил своё мнение? Это спустя годы, когда минули десятилетия и столетия, в словах Салтыкова может привидеться цельное зерно истины. Проблемы ведь сохраняются те же самые, отличающиеся лишь за счёт изменившихся обстоятельств.

Как не говори о проблемах, неизменно продолжающих присутствовать, обязательно обращаешь на себя гнев власть имущих. Михаил пошёл по пути наименьшего сопротивления, выбрав для себя форму аллегории. Проводником послужил город Глупов, полностью выдуманный. Так Салтыков стал сатириком, продолжая иносказательно повествовать на протяжении следующих двадцати пяти лет. Даже когда цензура ослабнет, Михаил не сможет отойти от сложившейся системы отображения действительности, чем породит сложности в понимании текста у читателя, далёкого от взятых им за пример обстоятельств. Например, повествуя о прыщах, Михаил рассказывал читателю о чиновниках, деятельность которых он наблюдал, как они быстро созревали и начинали изливать гной. Другой пример — о том, кому сопутствует успех. Только тем, кто действует решительно, не принимая в расчёт мнение народа. Потому как, ежели кто задумается о народе, того не поддержат.

Другое подмеченное Михаилом обстоятельство — наблюдение за спадом и активностью общественной жизни. Обычно десятилетие активной деятельности сменяется десятилетием пассивности. Допустим, в пятидесятых — подготовка к реформам, в шестидесятых годах — провисание из-за случившегося расцвета нигилизма, когда никто ничего не хотел. В семидесятых — нарастает недовольство общества, начавшего желать ещё больше свобод, тогда как в восьмидесятых — обратная поступь. Читатель волен не согласиться с Салтыковым, видя в этом обобщение ряда моментов, тогда как в других сферах жизни активность никогда не угасала. Точно можно быть уверенным в единственном — в слабой продуктивности от выражения собственного мнения по поводу политических процессов современности.

Как быть? К чему стремиться? Какую занять позицию? Вопросы — не имеющие ответа. Михаил ратовал за облегчение общественного бремени, при этом наблюдая за ответной реакцией — вылившейся в агрессивную форму недовольства. Сам Салтыков пострадал от воли Николая I, отправленный в ссылку. Настаивать на возвращении к прежним порядкам он не хотел. Но и свобода, данная Александром II, привела к печальной участи для самого царя. Оставалось вспомнить про деятельность Екатерины II, свернувшей все благие начинания, увидев в них угрозу для самовластия.

И это далеко не всё, о чём Михаил Салтыков думал и рассуждал. Его труды — подлинно философские. С ними тяжело знакомиться, но крайне необходимо. А если нет возможности уделить им достаточно времени, существуют труды исследователей, разбиравшихся с оставленным наследием писателя, творившего под псевдонимом Н. Щедрин.

Редкий выживший рассказывает правду, каким подлинным образом ему удалось справиться с обстоятельствами. Особенно многое скрывается, если выживать приходилось среди людей. И особенно — при неимении прочих источников питания. Например, чаще всего так происходит в затерянных уголках планеты, вроде труднодоступных гор. Но подобное ещё чаще случается в случае необходимости выживать на судне, контроль над которым отсутствует. Вот и Янн Мартел предпочёл вообразить, каким образом может выжить человек, потерпевший кораблекрушение. Взять за основу он решил историю мальчика-индийца, который будто бы решил поведать миру о с ним произошедшем. Этот мальчик сам не скрывал выдумки, предлагая ознакомиться с несколькими вариантами возможно происходившего. На деле же — нет необходимости верить в описанное Янном Мартелом, так как в его рассказ читатель поверит меньше, нежели в повествование французских писателей прошлого, любивших создавать произведения-инструкции по выживанию. Нужно честно признаться, «Жизнь Пи» никого ничему не научит. Разве только убедит в единственном неоспоримом суждении — фекалии, хоть даже тигриные, не стоит воспринимать за средство, возможное к утолению голода.

Смущает читателя постоянное упоминание Канады. Буквально с первой страницы Мартел расписывал прелесть канадской жизни. Рассказывал о самом себе? Или это мнение мальчика-индийца, чей тернистый путь привёл его в страну кленового листа? Об этом предстоит гадать. А может сам Янн настраивался, толком не ведая, откуда начнёт путь герой повествования. Он мог оказаться кем угодно. По итогу — мальчик-индиец. Но была ли у Мартела уверенность, как сложится его жизнь? Если судить по первой части повествования — Янн того не предполагал. Либо писал эту часть в отрыве от основного содержания, дополняя произведение до нужного объёма. Мальчик получился у него необычно разносторонне развитым. Причём настолько, что в стране, где верят в существование трёх сотен миллионов богов, он стал в равной степени исповедовать католические, мусульманские и индуистские верования. Для чего и зачем? Внятного ответа Янн так и не дал. Всё это стало сторонним наполнением, где важнее было показать любовь мальчика к животным. Тем более, отец мальчика владел зоопарком. И именно отец пожелал перевезти зоопарк из Индии в Канаду. Да был ли зоопарк в действительности?

Верит ли читатель вообще в описываемое? В ту гиену, считавшую за необходимое сожрать всех на спасённом при кораблекрушении судне. Или в зебру, испытывавшую нестерпимые муки от нанесённых ей увечий. Или в тигра, вальяжно лежавшего в стороне, привычно ожидая воздаяния, потому как никогда сам не добывал пищу. Придумав такую ситуацию, Мартел поместил мальчика-индийца в сложные для существования условия, в которых он словно был обречён. Вокруг него два хищника, тогда как он никогда не ел мяса. И Янн придумал, о чём стоит писать. Произведение стало пособием по тому, как есть обитателей океана, находясь на борту неуправляемого судна. Кого только мальчик не ел, о чём Мартел рассказывал с особым удовольствием. Насколько описание этого соответствует действительности? О том остаётся только гадать. А есть приходилось подлинно разное, как черепах и птиц, так и акул.

Читатель не видит связи между первой и второй частью повествования. Куда делась религиозность мальчика? Как верующий-католик, он должен был просить о смирении, покорившись воле провидения. Как мусульманин обязывался соблюдать полагающиеся ритуалы, чего он не делал. А как индуист — сесть в позу лотоса и стать особо священной особой, не сдвинувшись с место до прибытия к берегу. Вместо этого Мартел позволил мальчику думать о выживании, разнообразно питаться, после впав в безумие, когда ему и привиделось всё, прежде автором рассказанное. Как привиделось и дальнейшее, вроде голоса в голове и плотоядного острова.

Оставалось свести повествование к правдоподобности. Ян Мартел предложил читателю ещё одну историю, как будто бы всё на самом деле происходило. Сможет ли читатель ей поверить? Проще представить, как мальчик, или лучше считать его за юношу шестнадцати лет, в силу определённых обстоятельств сам убил всех спасшихся, питаясь их мясом вплоть до достижения им мексиканского берега. Но именно о таком выжившие никогда не рассказывают, оставляя это тайной за семью печатями.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев был призван на войну с Японией в качестве врача. Он так и не смог понять, для чего понадобилось его присутствие. Стоило боевым действиям подойти к развёрнутому госпиталю, как приходил приказ переносить госпиталь в другое место. Смотря на такое положение, Викентий вынес тяжёлое для себя и для страны наблюдение, о котором читатель уже должен был знать, будучи знакомым с «Севастопольскими рассказами» Льва Толстого и «Левшой» Николая Лескова. Складывалось такое же впечатление, когда русский народ превозмогает разлад в руководстве, должный на своём теле выносить все с тем связанные страдания. Будет уместно вспомнить философический посыл Салтыкова-Щедрина о постоянно преследующих Россию проблемах, неизменно повторяющихся, несмотря на изменение сопутствующих обстоятельств. Но как в случае с Толстым и Лесковым, когда народ просил позволить «не чистить ружья кирпичом», так и Вересаев вынес такое же суждение, о чём он написал в воспоминаниях, публиковавшихся с 1906 по 1907 год.

Война началась. Газеты кричали о японском милитаризме. Русская интеллигенция в традиционной манере желала России поражения, а население страны находилось на подъёме чувств, требуя повсеместно исполнять гимн, даже в театрах и на опере. Правительство объявило массовую мобилизацию, отрывая мужиков буквально от сохи, не проявляя заботы о должном случиться после. Пришли и к Вересаеву, дав пять дней на управление с делами и для обмундирования. Как и где успеть всё это сделать за отпущенный срок? Разве только существенно переплатив портным. Кого из врачей призывали? Без какого-либо разбора. Вересаев видел таких, кто никогда не имел врачебной практики, но кому полагалось нести службу по медицинской части.

Ехали на Дальний Восток голодными, озлобленными и замерзающими. Порою не ели по три дня. Тепла не давали, потому как не сезон. Не понимали многие и того, зачем России нужен был Китай. Из каких побуждений государство искало врага в Японии, словно бы отстаивая не собственные интересы? Всё это — риторические вопросы. Такие же, мало чем отличимые от извечных русских проблем. Например, игра со статистикой. На фронте болезней было две — простуда и энтероколит. Ни слова о брюшном тифе и прочем. Все и всегда почитались за здоровых. Только вот после дизентерийных больных матрасы не убирались, ведь нельзя пациентам лежать на голых досках.

Продолжая, Вересаев не видел положительного. Главней всего — приказы военных. Требовали от врача одеваться по форме и везде ходить с шашкой. Если рядом шёл бой, не разрешали возводить госпиталь. А учитывая затяжной характер войны, вовсе отказались от обустройства постоянных лечебниц. Получалось странное — врачи есть, но помощь они не оказывают. Рассказал Вересаев и про давний синдром годного к службе солдата, когда объявляли годным хоть хромого, хоть глухого, не считаясь с тем, каким образом этот солдат будет вскоре списан, а государство потеряет время и ресурсы.

Вересаев откровенно написал о воровстве главных врачей, о голодающих в лазаретах солдатах. Сами солдаты у Викентия вызывали непонимание. Этих людей следовало предварительно готовить, потому как гибли они от нелепых случайностей, чаще сами поступая себе во вред. Эти же солдаты могли разбирать шпалы, рвать линии телеграфа. Не во всём читатель будет склонен согласиться с Вересаевым, описывавшим не армию, а скорее толпу идиотов. Однако, Викентий видит причину в очевидном — Россия давно не воевала. Плохо были образованы даже офицеры и высшее командование. Японцы могли обойти русскую армию с фланга, о чём никто не пожелал даже подумать. При этом японцы сказали — двадцать четвёртого февраля они возьмут под свой контроль Мукден. Русский генералитет смеялся, в газетах вплоть до двадцать третьего февраля писали об успехах армии. А японцы взяли Мукден на следующий день.

Но почему Вересаев не пишет о проблемах русской армии с уважением? Взять того же Киплинга, безжалостно разбиравшего промахи британских военных, оставаясь в твёрдой уверенности правильности совершаемых действий. Киплинг не сомневался в необходимости проводимой политики, пусть и порою приводящей к поражению англичан. Если Британия потеряла всех солдат на подступе к Афганистану — это повод говорить о геройстве солдат. У Вересаева неизменный фатализм, который можно понять в качестве особенности мировосприятия русского человека.

Вот Вересаев видит процедуру награждения воевавших. Ему не нравится раздача наград по принципу — кто первым попался на глаза. Ценность таких орденов стремилась к нулю. В единственном Викентий кажется точно правым — в несправедливом отношении к фельдшерам, делившим с солдатами все тяготы войны, будучи с ними на передовой. Так как фельдшера меньше попадали на глаза, они практически не награждались, тогда как медсёстры всячески пестовались.

Об одном предупреждал Викентий Вересаев. Он как лесковский левша напоминал о должных последовать неудачах. Оторванные от сохи мужики теперь вернутся к разорённому хозяйству, недовольство продолжит зреть, а вслед за тем случится и нечто для страны более страшное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Гарри Поттер» | Книга №6

Роулинг могла писать о Гарри Поттере вечно, радуя читателя каждый год или спустя какое-то другое время. Гарри мог взрослеть на глазах, входить в действительную жизнь, тогда как Роулинг через книгу начала бы доносить особенности своего мировоззрения. Это должно было быть замечательным, поскольку Джоан не раз выступит против общественных установлений, противных её пониманию должного быть. Роулинг даже окажется в центре скандалов, связанных с расхождением в представлении о том, что и как должно происходить в придуманной ею вселенной. Если в книге об Ордене Феникса Джоан дала представление о политическом аспекте действительности, теперь дополнила новыми обстоятельствами, пусть и не со столь же глубоким смыслом. Роулинг предпочла сконцентрироваться на развитии истории, где Гарри оказался едва ли не второстепенным персонажем, тогда как главными действующими лицами стали Волан-де-Морт и Северус Снейп.

Ключевая линия повествования — погружения в омут памяти, позволяющие проследить путь Волан-де-Морта, сына изжившего себя рода, члены которого довели себя до безумия за счёт внутрисемейных связей. Потому безумие коснулось и самого Волан-де-Морта, поднявшего руку на предков. Читатель должен был увидеть, как Волан-де-Морт предпочитал подчинять своей воле других, действуя из одному ему понятных мотивов, будучи одурманенным жаждой обладать всем, до чего он способен дотянуться. В конечном счёте задумавшись стать абсолютно над всеми, подчинив каждое существо на планете. Напрямую не участвуя в повествовании, Роулинг таким образом сделала его главным действующим лицом, за чьей судьбой читатель прежде всего должен был следить. Может Джоан хотела объяснить поступки злодея, до которых обычно никто не нисходит, считая за полагающееся бороться с таковыми и полностью их искоренять, впоследствии ставя в укор следующим поколениям, кто задумается об аналогичном влиянии на мир. Однако, исторически установлено — подобные Волан-де-Морту были, есть и будут, как с ними не пытайся бороться, и каким образом не предупреждай повторение уже происходившего. Продолжай Роулинг писать о Гарри Поттере в последующие десятилетия, она бы обязательно отразила этот момент.

Вторая важная линия — поиски принца-полукровки. Роулинг вновь давала читателю загадку, над разрешением которой следовало гадать до самого конца произведения. Гарри и его друзья пытались установить, кем он мог быть. Читатель так бы не понял, не скажи ему Джоан о том прямо. Да и не таким то являлось важным обстоятельством. Просто требовался элемент загадки, имевшийся в каждой из книг о Гарри Поттере. Читатель может догадаться, если он внимательно наблюдал за описываемым в предыдущих книгах. Только это объяснение становится понятным далеко не сразу.

Читатель волен укорить Роулинг в нетипичном повествовании. Джоан уже не придерживалась прежней схемы изложения. Начало истории — знакомство нового премьер-министра с министром магии. Конец же — оборванный. Не прозвучало ни оценок каждому из факультетов, как не последовало и самого окончания обучения. Представленный вниманию мир стал рассыпаться, утратив целостность. Роулинг всё подготовила для решающей битвы, чтобы воздать злу в полной мере, либо уничтожить добро на корню.

Но Джоан не пишет прямолинейно. Действующие лица проживают на страницах полноценные жизни, а кто-то внезапно умирает. Ко всему этому читатель никогда не оказывается готов. Обо всём этом можно и нужно говорить отдельно, если у читателя появится к тому желание. Кому-то просто необходимо задуматься об отношениях Рона и Гермионы, иным восстановить мотивы поведения Драко, не помешает проследить за мотивами и делами профессора Северуса Снейпа. Впрочем, задуматься надо и над поступками Дамблдора, чья жизнь непомерно длинна.

Осталось понять, какой будет последняя битва с Волан-де-Мортом, чья душа сталась разбита на множество фрагментов. По сути, сказание о принце-полукровке остановилось на многоточии, ожидая продолжения, оформленного в виде отдельной книги.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Трилогия о солдате Иване Чонкине» | Книга №1

При определённом желании можно свести к чёрному юмору любое обстоятельство. Как Джозеф Хеллер уподобил невразумительному образованию американскую армию, написав сатирическую «Уловку-22», так и Владимир Войнович взял на себя смелость опорочить советскую действительность времён начала Великой Отечественной войны. Отчего бы не написать именно таким образом? Пусть за главного героя будет глуповатый парень, обстановка в военных рядах окажется представленной ещё глупее, и столь же глупыми будут остальные действующие лица. На такой почве должно получиться нечто, о чём советские писатели ещё не писали. Благо к тому располагало время, когда авангард хоть и порицался, но сами авангардисты продолжали творить с прежним усердием. Вот и Владимир Войнович ваял нетленное творение, сведя чёрное юмористическое восприятие к опереточному действию.

Если перед чтением ознакомиться с биографией Войновича, увидеть в нём диссидента и противленца сперва советской власти, а потом критика уже российских властей, легко понять, о чём и каким образом Владимир должен был писать. Раскрывая книгу, читатель буквально с первой страницы понимал — автор будет глумиться над советской действительностью. Вместо привычного для советского читателя сюжета о благости всяких начинаний, показывалась бытовая ситуация с посадкой неисправного самолёта на колхозное поле, где за главное считалось продемонстрировать не реакцию местных жителей, тогда как скорее их животных. Например, как свинья отреагировала на посадку самолёта. Когда дело доходило до вхождения в ситуацию колхозников, все они показывались в облике пьяниц, дегенератов и олигофренов. Председатель колхоза выходил человеком с навязчивой мыслью о преследовании его со стороны стоящего выше него руководства. И если Войнович стал давать действующим лицам какую-то характеристику, её ещё не раз обыграет.

Что касается Ивана Чонкина, следом вступающего в повествование. Он такой же дегенерат и олигофрен, подобный всем прочим, о ком пишет Войнович. Чонкин ни к чему не был способен, всё у него валилось из рук, команды он не понимал. К чему подобный гротеск в начале повествования, если в дальнейшем Войнович начнёт лепить из Чонкина невероятно способного и деятельного человека? Того требовал жанр повествования, дабы сперва рассмешить читателя нелепостью главного героя, а после возвеличить, показывая более нелепыми всех остальных. То есть изначально Чонкин не ладил с огнестрельным оружием, зато потом из него выйдет отчаянный боец, способный попасть в глаз белке хоть с какого расстояния. Прежде Чонкин не мог нормально упасть и отжаться, зато в последующем в одиночку одолеет любое количество наступающих на него войск.

Войнович посчитал за нужное постоянно вмешиваться в повествование. Он словно позволял читателю живее чувствовать описываемое. Владимир часто пояснял, почему всё происходит именно так. В нужном месте, по мнению автора, следовал текст о причинах, побудивших сделать Чонкина именно таким. А измыслив это, Войнович решил рассказать подробнее, перемещая взгляд читателя к становлению Чонкина, как он рос сиротой в доме у родственников, после продолжив становление в детском доме, и как в армии он занимался только развозкой дров. Теперь же Чонкин приставлен к самолёту, должный его охранять. Тем временем случится начало войны, про самолёт и Чонкина все забудут, а когда вспомнят — последует абсурдная операция по ловле дезертира.

Так и хочется сказать, когда Войнович лепил образ Чонкина и его окружения, видя в том возможность потешиться над советской действительностью военной поры, то другой писатель, Юлиан Семёнов, создавал образ преданного советской власти человека, готового пойти за неё в огонь и в воду, служа под прикрытием с осознанием имевшейся для него опасности. Неразумно рядом ставить Чонкина и Штирлица. Однако, пусть читатель сам решает, какой образ более мог соответствовать действительности. Либо вовсе о том не задумываться, правильно понимая произведение Войновича, описывающего парадоксальные ситуации, может в какой-то степени и имевшие хождение, только возведённые автором в абсолют.

Замысел у Владимира Войновича был, он его реализовал в первой части произведения. Затем взявшись дополнить ещё одним фрагментом, тем самым — опереточным, когда градус юмора снизился, а разумное осмысление повествования вовсе сошло на нет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее