trounin.ru

Что происходит с миром, в котором разрушаются понимания идеалов прекрасного? Ничего. Должно восприниматься за привычное, когда следует искать прекрасное, даже в полном отсутствии оного. Вот нанесло на британский берег литературные творения 2005 года, среди которых было и произведение Джона Бэнвилла. Хорошее оно или плохое, ряд сочтённых за достойных, перебирая одно за другим, в силу необходимости посчитать нечто за прекрасное, предложили за оное счесть «Море». Писателю, выбранному в лауреаты Букеровской премии, значило обрести почёт и уважение. Как кто-то сказал из числа достойных его выбрать, «Море» станет тем образцом художественного творчества, к которому люди будут тянуться и спустя столетие. Может это даже будет с той степенью желания, как спустя время так и хочется взять в руки книги Пруста, Вулф и иже с ними. Или не хочется? Можно точно сказать — классиков пространного изложения тяжело читать и ещё труднее понять. А кто это умеет делать — тот же самый им почёт и уважение. Прочий читатель предпочтёт литературу, когда писатель излагал из желания доставить читателю удовольствие от чтения, без необходимости снимать налёт с наносного.

Кто желает понять, о чём ведётся речь в произведении Джона Бэнвилла? Сам автор не пожелал того объяснить читателю. Не обязательно, что его правильно поняли прочие, думающие, будто Бэнвилл написал о чём-то конкретном. Стоит ли обманываться? Произведение написано потоком сознания, сравниваемым со сновидением. Когда просыпаешься, уже не можешь вспомнить, какую именно мысль имел в голове, никак не способную быть выраженной. Или произвести действие, никаким образом не совершаемое. Так и произведение Джона Бэнвилла — оно о чьих-то мыслях. Вполне человека, приехавшего на море, угнетаемого мыслями о разбитом настоящем. Не желая смотреть в будущее, он мается от воспоминаний, напоминающих тот самый сон, где смешалось настоящее и никогда не существовавшее с бесконечной вереницей из слов, обрывающихся на первой странице. Таким окажется самое верное осмысление содержания, прочее становится лишь наносным — чужим мнением, имеющим отношение к произведению сугубо в мыслях условно сумевших понять. Да и то — разобранное ими между строчек.

Между строчек можно рассмотреть горестное событие — самое явное из текста. Углубляясь, получается заметить фрагменты долгого детского счастья. Порою возникают школьные годы, отношения с девушкой. В том же междустрочии читатель понимает об уже случившемся горе, терзающее главного героя. У него нет стремления смириться со случившимся, перешагнуть через горе и жить дальше. Бэнвилл желал раскрыть печаль утраченного. Кто его на то мог вдохновить? Может Грэм Свифт, такой же лауреат Букеровской премии, нашедший почёт и уважение через борьбу с призраками прошлого. Излагая аналогичным сумбуром, Свифт переплетал настоящее в прошлое, имея целью развеять былое. У Бэнвилла главный герой закопался с головой в песок, не думая искать спасения.

Сумев разобраться с этим, читатель приходит к мнению о неутешительности рассказанной ему истории. Такого рода история имеет право быть изложенной. Она станет отдушиной для других, кто находится в столь же тяжёлом положении. Душевные терзания притупятся. Читатель смахнёт печаль своих дней, вдохнув полной грудью, поблагодарив писателя за откровение. Но всё это было бы, повествуй Бэнвилл с желанием быть услышанным. Мало кто станет вникать в хаос разбросанного текста, суть которого разве и можно понять между строчек, при этом полностью игнорируя сюжетное наполнение. Как «Море» — есть море: пришло и ушло, словно его и не было, пока перед тобою наносное… но и оно, через ряд мгновений, окажется скрытым от внимания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

И вот Панкратов придумал своего Фродо, который понесёт кольцо к Ородруину. Этот Фродо не получит в сопровождающие Вергилия. Он станет карабкаться на самый верх пирамидальной виртуальности по типу Вавилонской башни в представлении Теда Чана. А когда читатель поймёт, что суть бытия — это высшая ступень Сумрака из цикла о Дозорах Сергея Лукьяненко, тогда и «Севастополист» станет восприниматься за нечто понятное в способности быть разумно осмысленным. В ходе построения такой цепочки суждений могут возникнуть лакуны непонимания. Но зачем их объяснять, если каждый читатель, считающий себя сведущим, сможет понять суть устроения сложного, в идеале всегда состоящего из простых элементов бытия. А если всё кажется остающимся за сложно воспринимаемое, тогда лучше «Севастополиста» ничего не будет. Потому как проще уже быть не может.

Теперь представьте — у вас есть лампочка. С этой лампочкой вы получаете возможность продвигаться по уровням. Каждый уровень приближает вас к цели. Всё предельно ясно. За единственным исключением — вам неизвестно, что ожидает вас уровнем выше. Надо ли вам туда идти? Если довериться Панкратову, лучше принять с вами происходящее за самое лучшее из возможного. Как бы вам не было плохо — это лучшее из вам доступного. Ежели вам кажется, будто кому-то живётся лучше — вам это только кажется. Стоит вам оказаться вне доступных вам возможностей — ваши возможности рассыпаются у вас же в руках. Такого рода суждение наглядно подтверждается содержанием «Севастополиста». Никто не говорит, словно Панкратов предлагает правильную позицию понимания бытия. Ведь сам писатель живёт в плену иллюзий того уровня, где он остановился. Достигни он большего, за него бы говорили другие, тогда как он сам — не проронил ни слова.

Отставим философию в сторону. Перед читателем мир будущего. Города изолированы. Над представленным вниманию возвышается башня. Попасть туда — мечта каждого. Но кому-то суждено её осуществить. Тогда ему дают лампочку, с которой полагается идти всё выше, пока лампочка не будет утрачена, либо не достигнута последняя локация, где можно вкрутить лампочку. По легенде — там же получится достигнуть просветления. Парадокс же изложения в том, что каждый последующий уровень хуже предыдущего. Кто это понимает, тот вовремя останавливается, оставив попытки лягушки в молоке, предпочитая утонуть, нежели сбить масло и спастись. Так ли это в действительности? Когда Панкратов об этом думал, он должен был отвечать отрицательно. Пусть читатель волен сам определиться — быть ему в числе подвергнутых забвению виртуальных ристалищ… или он добровольно предпочтёт очнуться от заблуждений в виде мечтаний о сладкой доле.

Читатель может думать больше. Башня — не есть строение, вытянутое по вертикали. Это иллюзия, возведённая в качестве испытательного полигона. Некогда придуманный Панкратовым мир был поделён на части. Каждая часть отныне существовала отдельно. Таким образом удалось уберечь человечество от самопоглощения. То есть принцип Вавилонской башни сработал против людей. Если в прошлом общение на одном языке грозило гибельным концом, вследствие чего они разучились друг друга понимать, со временем даже различие языков стало для них гибельным, вследствие чего понадобилась принудительная изоляция обществ. Так родился мир, придуманный Георгием Панкратовым.

Об одном Георгий забыл — о стремлении человека искать проблему, если не в окружающих, то тогда он будет её искать внутри себя. На этом пути человек сломается, особенно в случае одиночества. Но главный герой шёл постоянно вперёд, борясь с искушениями и убегая от его страшившего. В итоге он пришёл не туда, куда мог желать. Потому читатель никогда не поймёт окончания произведения, приведшего его вовсе не к камню на пересечении путей. Просто наступит пробуждение.

Очнись, Фродо! Ты был придуман.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Островский к самому концу жизни, пройдя через череду заслуженного отношения от почитателей таланта и неприязненного отношения со стороны театральной дирекции, смог стать выше его ограничивающих обстоятельств, но по слабости здоровья уже не мог с этим справиться.

В марте 1885 года — Писареву: «Моё здоровье очень плохо; два сильных припадка удушья разбили меня: я уж едва двигаю ноги и без провожатого выехать из дома не смею. Меня душит и днём и ночью; доктора говорят, что сердцу стало тесно. Надежды на выздоровление я не имею никакой; если доживу до лета, так к осени, может быть, получу некоторое облегчение». В апреле писал брату: «Веришь ли, мне не так страшна смерть, как страшны невыносимые страдания, которые причиняет удушье. Точно тебе закрыли рот подушкой и, когда ты уж начинаешь терять сознание, тебе дают несколько передохнуть, потом закрывают опять. Начало этой болезни, конечно, кроется в моём организме, но она поддерживается и питается постоянным душевным волнением, которое я по приезде из Петербурга ежедневно испытываю».

В сентябре писал брату: «Да разве я просил при театре почётного звания? Разве, после моих беспрестанных трудов по театру, доводивших меня до забвения всего окружающего (я два лета не видал природы и дальше сада никуда не выходил из кабинета), я могу ограничиться почётным званием? Для меня теперь уж нет ничего другого: или деятельное участие в управлении художественной частью в Московских театрах, или — смерть», «Мне говорили, что я буду главным устроителем и начальником школы и что мне же будет поручено руководство художественной частью в Московских театрах; только эта надежда и давала мне энергию в непосильных кабинетных работах для будущности русского театра, только эта мечта и оживляла моё тело в борьбе с тяжкими болезнями», «Кроме теоретических работ, я занимаюсь постоянно чтением множества пьес, которые мне шлют со всех концов России, я всем авторам отвечаю, много пьес возвращаю назад, некоторые подробно разбираю, критикую и даю авторам советы, как их исправить; а вот уж два лета и зиму я занимался этим усиленно, и у меня уж готово пять, исправленных по моим указаниям, хороших пьес, а одна — просто шедевр, и все начинающих писателей; с этим подарком русской драматической литературе я и желал дебютировать. Когда я представлялся государю, он сказал мне: «Наша драматическая литература бедна; поощряйте молодых писателей и руководите ими». Я не смел считать этих слов просто любезностью, — я считал их приказаниями. Я думаю, что я имею право если не требовать, то просить, чтобы мне дали возможность исполнить приказание государя, которое я могу, желаю исполнить и всё делаю для того, чтобы его исполнить. Я и прежде постоянно занимался этим; государь только угадал мою заботу и её санкционировал».

Второго января 1886 года писал Петрову: «Вчера я вступил в должность; окунулся в самый омут, — не знаю, как выплыву», «Забвения самого себя, сознания важности служения искусству у меня хватит; но я немощен, — я могу утомиться, могу притти в отчаяние в борьбе с интригой и систематическим хищничеством. Не оставьте меня своей поддержкой и защитой и благословите на подвижническую жизнь». Третьего января — Лукину: «Я действительно теперь полный хозяин репертуара Московского театра и всеми силами постараюсь быть полезным, главным образом начинающим писателям, обнаруживающим талант. Но до окончания настоящего сезона власть моя парализована распоряжениями прежнего начальства».

В конце января — Мысовской: «Я простудился на репетициях «Воеводы» и расхворался; у меня страшный катар и постоянное удушье: залиты лёгкие, я не сплю ночи и каждую минуту боюсь задохнуться». После, практически до самой смерти, никому не писал о проблемах со здоровьем, вероятно принимая их за само собой разумеющееся.

В мае — брату: «Мне нужно полнейшее спокойствие и тишина, — малейшее волнение или раздражение могут произвести мучительный припадок. Значит, мне нужно укрепиться, чтобы не сделалось припадка. А в Щелыкове мне нужно спокойствие и уединение, чтобы до меня ничего не доходило».

Двадцать девятого мая последнее послание в виде телеграммы из Кинешмы от Островского Владимиру Минорскому «Доехали благополучно. Мне лучше».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Чего ждал Островский, свершилось. Он получил возможность справиться с финансовыми затруднениями благодаря назначенной ему государем пожизненной пенсии. Об этом в феврале 1884 года он писал ответное письмо Петрову: «Ваше извещение о монаршей милости, которой я имел счастие удостоиться, застало меня в очень тяжёлые минуты моей жизни: сам больной и осуждённый видеть невыносимые страдания жены моей, я доходил до последних пределов отчаяния и был близок к помешательству. Как только я пришёл в себя и опять получил способность мыслить, я прежде всего почувствовал, как много я Вам обязан и какой долг лежит на мне по отношению к Вам, как к главному виновнику моего благополучия и совершенно неожиданной семейной радости. Я должен благодарить Вас не на словах и не на письме; всё это ничтожно в сравнении с Вашим одолжением; мой долг: поселить в Вас уверенность и доказать Вам на деле, что в благодарность за Ваше доброе расположение ко мне я употребляю все мои силы, чтоб оправдать его».

Но радость меркла перед душевными и физическими терзаниями. В сентябре писал брату: «Теперь у меня всё разбито, нет ни цели в жизни, ни надежд; жизнь души убита, остаётся только мучительное физическое существование. Я брожу по дому, как тень, заняться ничем пристально не могу; если задумаюсь над чем-нибудь, — лезут непроизвольно в голову странные мысли и воспоминания, и я в них путаюсь; читать ничего не могу, даже газет».

Сентябрь подкосил здоровье пожаром в имении. Бурдину Островский писал об этом так: «Я едва в состоянии держать перо в руках, чтоб описать тебе наше горе. Вот уж прошла неделя, а я только в первый раз пришёл в себя и могу писать и рассуждать. В ночь с 13-го на 14-е число у нас зажгли гумно разом в семи местах; я ещё не спал, Марья Васильевна была уж в постели; увидали сверху Маша и гувернантка, увидал и приказчик из флигеля; но пока успели добежать, уж всё пылало в разных местах. Через десять минут это был ад. Хорошо, что было тихо; если бы северный ветер, который только что затих, не было бы никакой возможности спасти усадьбу. Омёты соломы, сараи, крытые соломой, до 30 т. снопов хлеба в скирдах, если бы всё это понесло на усадьбу! Сбежался народ, но все были пьяны по случаю местного праздника, Воскресенья славущего. Я не отходил от Марьи Васильевны, сначала у ней отнялся голос, потом начались нервные припадки и обмороки. Меня точно кто-нибудь сильно ударил в грудь, всё ноет, весь трясусь, отвращение от пищи, отсутствие сна; сегодня только я прихожу в себя и чувствую, что опасность миновалась; но уж здоровье надломлено — я в одну неделю сильно постарел, и мне уж не поправиться. Всё лето копили здоровье и стали было поправляться, особенно Марья Васильевна, одна ночь разбила всё. Убыток для меня огромный, тысяч более трёх — разоренье; где я их возьму!»

Брату писал в ответ на его мысли об учинивших пожар: «Это дело простое: побуждением к злому делу служит всегда и везде злость. Я думаю, ты слыхал не раз: «Бойся его, он злой человек». Такие люди бывают и в деревнях, их все знают, и все боятся, и при всяком поджоге всегда первое подозрение падает на них. Второстепенные побуждения: водка и безнаказанность».

В октябрьском письме писал брату о продолжающейся по отношению к нему опале со стороны театральной дирекции: «Москва не успокоила мои нервы, а ещё более расстроила; в театре — мерзость невообразимая, публика негодует, артисты чуть не плачут. Как я предсказывал, так и вышло: моя пьеса «Без вины виноватые» снята с репертуара. Такое нарушение приличия, справедливости и авторских прав возмущает душу; они и умереть-то не дадут покойно. Пьеса имела громадный успех, большинство публики её не видало; я приезжаю из деревни и узнаю, что публика требует мою пьесу, что артисты несколько раз просили поставить её на репертуар, и она всё-таки не ставится. Ко мне являются совсем незнакомые люди и спрашивают, когда пойдёт моя пьеса; я отвечать ничего не могу, потому что ничего не знаю: я не выезжаю из дому. Распространился слух, что пьеса снята по распоряжению цензуры или высшего начальства; может быть, и так… Стоит ли писать?»

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1883 года Островский писал Бурдину в меру радостное письмо, удовлетворённый тем, что были услышаны его слова о необходимости воздать драматургам за их труды: «В прежнем письме ты мне писал, что Потехин просил тебя известить меня, что моё дело решено, что я буду получать по 2% за акт за старые пьесы и избавлен от обязательства отдавать их в исключительное пользование императорских театров. Кем это решено, в какой форме решено, — мне ничего неизвестно», «В ожидании обещанных мне милостей я не получаю ни с одного театра с августа месяца по-спектакльной платы и живу в долг; я затянулся так, что не вижу выхода. Ничего подобного в жизни со мной не бывало». В другом январском письме сообщал: «За «Красавца» я денег получать не желаю, эти 600 руб. нисколько не поправят мои дела и только спутают мои расчёты. За сезон с 7 января я получаю деньги постом, и они идут на прожитие летом в деревне. Я должен до 5000 руб.; мне нужно знать, сколько я получу от театра, чтобы рассчитать, сколько я за прожитием могу ежегодно отчислять на проценты и погашение долга». В конце месяца писал о проблемах со здоровьем: «Дня три или четыре тому назад у меня явились новые припадки — замирание сердца: болезнь, убивающая физически и нравственно. И самому знать и видеть по испуганным взглядам окружающей семьи, что жизнь твоя на волоске — не легко. Но я не стану об этом распространяться, будь что будет».

В июле Бурдину сообщил о рекомендации врачей побывать на юге России: «Моя поездка в Крым ещё не решена окончательно». Брату Михаилу писал следующее: «После мариенбадских вод я несколько поправился, стал чувствовать себя легче и живее; но это ненадолго. Для того, чтобы получить хоть временное облегчение от моей тяжкой грудной болезни, нужно спокойствие; а его-то не было и нет у меня. Я испытываю всё лето такое душевное угнетение, какого не испытывал в самые горькие минуты моей жизни; я удивляюсь только, как я его переношу. Вот когда я узнал, что жизнь не мила».

В августе писал брату об условиях своего существования следующее: «Меня непомерно начинает одолевать моё одиночество, нападает мучительная тоска. Я отвык от людей и знаю только кабинет. В Москве кабинет и в деревне кабинет, которые мне пригляделись и опротивели донельзя. Но вот горе: от всяких других впечатлений я приобрёл какую-то особого свойства лень: пойдёшь погулять или поедешь в Кинешму, — уж и тяжело, и тянет опять в тот же противный кабинет. Это одиночество и сиденье действуют угнетающим образом на душу. Мне нужно встряхнуться, и доктора советуют. Теперь во мне происходит борьба: хочется освежиться и испытать новые ощущения, — вероятно, в последний раз в жизни, — и боюсь: привычка к покою и скуке крепко держит меня. Я уж приготовил и деньги на поездку, и собрался было поехать в Крым, но компаньон мой отказался, а одному ехать невозможно: я соскучусь по семейству и вернусь с половины дороги. Сделай милость, возьми меня с собой на Кавказ: в Тифлисе меня давно ждут, там есть люди, которые мне покажут всё интересное за Кавказом». Достигнув договорённость, писал в конце месяца Бурдину: «Поездка моя на юг состоится непременно, если только я буду жив; но я в Крым ехать раздумал, а поеду за Кавказ с братом Михаилом Николаевичем».

В конце сентября писал Бурдину: «Хотя из Москвы на Кавказ и не одна дорога, а, например, через Рязань, Воронеж и Ростов даже несколько ближе, но мы поедем через Курск. Выезжаем мы в среду, 28-го числа, со скорым поездом, в 12 ч. 30 м. дня. Я не просплю и выйду к тебе на станцию».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С 1881 года читатель всё больше интересуется здоровьем Островского, но сам Александр об этом говорит гораздо меньше. В редкие моменты он ссылается на приступы грудных болей или невралгию, сообщая о том лишь в моменты не столь частых обострений. Но с каждым годом заболевания прогрессировали, причиняя Островскому всё больше мучений. В январе Александр писал Соловьёву: «Здоровье моё плохо; никак нельзя выехать из дома, дней пять тому назад выехал и получил жабу. Состояние духа отвратительное, да не может быть иначе, в два дня умерли четверо моих знакомых: Писемский, профессор Лешков, Ф. Б. Миллер и Исаков — наш лучший декоратор». Бурдину в конце января: «Я очень занят и нездоров; простудился на похоронах Писемского: долго стоял на кладбище без шапки, а день был морозный».

Беспокоило Островского ухудшение финансового положения. Он продолжал отстаивать необходимость справедливой оплаты труда драматургов при постановке пьес. В мае писал Соловьёву: «Приостановка спектаклей расстроила мои денежные расчеты, и я не знаю, как выбраться из этого положения». Майкову в октябре: «Я нахожусь пока в положении критическом. Недобор, по случаю траура, с императорских театров около 2000 руб. и лишняя затрата почти такой же суммы на деревню, по случаю абсолютного неурожая, — значительно расстроили мои финансовые расчёты. Всё это заставляет меня просить Вас об одолжении, но не о таком, каким я пользовался от Вас до сих пор; я прошу у Вас одолжения без всяких льгот и поблажек. Я прошу Вас ссудить меня деньгами, но непременно на вексель и непременно за проценты, которые равнялись бы тому доходу, который всегда можно получить с денег, т. е. не менее 6%. Это для меня будет большое и самое приятное одолжение».

Усугублялось отношение к Островскому театральной дирекции, не желавшей считаться с авторитетом драматурга. К концу 1881 года относится такое послание Всеволожскому: «Когда кто-нибудь из общества спрашивает театральных начальников, отчего так редко идут мои пьесы, — они обыкновенно говорят, что мои пьесы успеха не имеют. Да разве это оправдание? В этом я не виноват, а виновата передо мной и перед публикой дирекция. Она не дозволяет других театров, так должна иметь такую труппу и такую постановку, чтобы мои пьесы имели успех. В них есть все качества, нужные для успеха. Отчего же на частных театрах — какую из этих пьес ни возобновят, она имеет успех и даёт полные сборы? Стоит только проглядеть афиши Пушкинского театра: «Бедность не порок» в прошлый сезон шла несколько раз, шла по уменьшенным ценам в утреннем спектакле в последнее воскресенье перед масленицей, а на другой день, в понедельник на масленице, один из артистов не побоялся дать её в бенефис, по возвышенным ценам, и взял полный сбор».

Островский не оставлял желания помогать молодым драматургам. Если не его пьесы, тогда пусть ставят те, которые прошли через его руки. В октябре 1882 года писал Всеволожскому: «На днях один из более даровитых современных драматических писателей, П. М. Невежин, кончил комедию «Старое по-новому». Эту пьесу я смело могу рекомендовать Вашему вниманию: она писана под постоянным моим наблюдением и представляет произведение хорошее по мысли, не лишенное художественных достоинств и живого интереса. Не знаю, как в Петербурге, а в Москве в настоящее время хорошая пьеса была бы не лишнею; публика ещё ждёт хороших пьес; поставленные доселе, как я слышал от многих лиц, публику не удовлетворяют».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Гарри Поттер» | Книга №7

К седьмой книге о приключениях Гарри Поттера читатель уже ничего не может сказать сверх, нежели им уже обдуманно. Но может приметить отстранённость самой Роулинг. Имелись ли у Джоан представления, к чему она хотела подвести повествование? Стремясь обойтись без запутывания сюжетных линий, Роулинг наполнила действие случайными событиями, где одно никак не исходило от другого. Это порождало хаотичность повествования. Подобное можно связать только с отсутствием явного понимания, чем действующим лицам предстоит заниматься. Если прежде перед каждым стояло понимание о необходимости проучиться ещё один год в школе, либо нечто в аналогичном духе для остальных персонажей, то теперь того нет и близко. Хотя, Джоан не остановила учебный процесс, да и министерство магии продолжило функционировать. Ничего словно бы не поменялось, за тем лишь исключением — всё это не имело значения для описываемого. Произведение следовало вести хотя бы к чему-то явному. Так, подводя читателя к финалу повествования, Роулинг свела сложность миропонимания к излишнему упрощению. Оказалось, великий гений зла пал в силу неосведомлённости об очевидном для всех.

Читатель отметил и излишнее присутствие на страницах уже погибшего профессора Альбуса. Какие бы его тайны Роулинг не показывала читателю, они мало в чём могли раскрыть действие. С таким же успехом можно было раскрыть значительную часть персонажей произведения, имевших хоть какое-то влияние на прежде описанное. Поведи Роулинг изложение в таком ключе, перед читателем предстало бы очень продолжительное произведение, читать которое можно несколько дней без остановки. Читатель ждал другого — продолжения поиска фрагментов души Волан-де-Морта. Проблема заключается в тайне этого действия для всех. То есть не всем миром предстояло бороться со злодеем, а группе ребят, взявшихся за выполнение непосильной задачи, справиться с которой они заведомо не могли.

Говоря о поиске фрагментов, читатель, например, из России, отмечал знакомый ему сюжет, когда герою повествования следует отправиться неизвестно куда, чтобы добыть неизвестно что, а по пути пройти череду испытаний, где старуха Яга пожелает его съесть, или что-нибудь ещё, а после надо будет победить змея о трёх головах и, желательно, некоего бессмертного Кощея, чья жизнь спрятана в игле, которая спрятана ещё в чём-то, и то спрятано тоже в чём-то. Чем не крестраж? Вот и у Роулинг, действующим лицам надо отправиться неизвестно куда, чтобы добыть неизвестно что. Вместо старухи Яги их направляют другие персонажи со злыми или добрыми намерениями, возникающие часто из ниоткуда. Допустим, спрятался Гарри Поттер в глухом лесу на долгое время, ничего не зная и не ведая о происходящем, а мимо него вдруг да пойди существа, знающие ему нужное, или включит радио, где как раз обсуждали для него необходимое. В таком хаосе Роулинг развивала повествование, вероятно сама уже излишне устав, не совсем понимая, каким образом подвести к окончанию.

Читатель понимает — книга наполнена важными для ознакомления событиями. Роулинг пишет чрезмерно красивую историю, с которой приятно ознакомиться. Это происходило на протяжении всех книг о Гарри Поттере, начиная с самой первой. Потому и говорить по сути о содержании ничего не требуется. Достаточно сказать о необходимости ознакомиться с текстом, не задавая лишних вопросов. Если всё случилось именно таким образом, то никаких возражений не последует. Напиши Джоан продолжение, читатель обязательно бы с ним ознакомился.

А может оно и правильно, когда злодеи, которые вызывали трепет и страх, заканчивают своё существование в результате цепочки событий, показывающих всю присущую им никчёмность. Это может сформировать с детского возраста понимание, насколько паршиво иметь злые мысли и творить непотребства, когда после о тебя, при каждом воспоминании, просто-напросто будут вытирать ноги.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В огне и под сапогом немецким Украина. Проливал Первомайский слёзы по ней — слёзы сына. Было больно ему, он страдал, от мучений сгорал. Но стихами он горечь сильней в себе пробуждал. Мнилась ему «Земля», снопы он видел на полях, и видел он осенний ржавый шлях, и всё ему кругом за милое — то Украина: что чернозём, что глина, что поле дикое, и что калина, что труд людей, да хоть машина. Всё горестно и всё едино — народ постигла трудная година. Звереет немец в родной из родных Леониду земель. Прошло немало с начала бед тех недель. Видел поэт зверства немецкие, как вешали и сжигали Украины сынов, и потому он сказал — родиться отныне снова готов. Отметил «День рождения» для с немцем отныне и вовек мщению, в борьбе той не дозволяя быть примирению.

О том писал Леонид, побуждая других. Этим пропитан каждый им написанный стих. Где не мог довести тяжесть дней, объяснял из прошлого примером, и становилось ясней. Как в бою добывать теперь славу, любовь и почёт. Оттого поэт в бой с товарищами твёрдо идёт. Верит он, вернётся домой, на Полтавщину ему родную, под сапогом немецким познавшую горечь существования злую. Пройдёт, свободу краю своему дав, после вернувшись с полей сражений. В то верил Первомайский, не испытывая вовсе сомнений.

Душа рвалась за Украину, за Полтавщину, за родной край. Уверенно шёл вперёд, враг как его землю не уничтожай. У него рядом с сердцем хранится партийный билет, ценнее чего словно бы нет. Пусть погибнет, истерзанным останется тело, партбилет для него сберечь — первейшее дело. Как любит свой край, так ценит к партии принадлежность. А врага — врага ждёт потому неизбежность. Подобен поэт всем созданиям земным, защищает ему близкое когда. Протечёт, просочится, пробьётся и врага одолеет всё равно он тогда.

Пафос речей. Или боль человека. С какого всё это тянется века? И неважно, сколь речь человека проста, блещут иль не блещут его словеса. Есть рифма, а то и рифма проста. Прежде прочего — важной должна быть душа. От чистых помыслов, иначе никак, говорил Первомайский. В том отличительный знак. Можно подумать — прямолинейно и просто. Изложенным покажется процентов на девяносто. Ни азарта, ни дельной мысли, один лишь порыв. Так и время было — вспученный до боли нарыв. Да и о чём писать мог поэт, чья Родина под немецким сапогом? Когда враг разорил отчий кров, сжёг селения и твой дом. Да и молчал Леонид об отсутствии выбора, даже он пожелай, если нацисту было велено — евреев прежде прочих убивай. Нет выбора у поэта, да и родную ему любил Украину, поистине вступившую в очередную тяжёлую для неё снова годину.

Дорога к мщению — тот ржавый шлях. За огонь ответит немец на полях. За смешанный с грязью край родной, стало для Первомайского это отныне судьбой. Пройдут годы, свободен станется край. Чего ещё больше поэт тогда пожелай? Свободен дух, расцветай душа поэта. Но мало слов найдётся для ответа. Желающий воли народ, с тысячелетий под чьим-то влиянием, забывающий былое под чуждым старанием. Но когда приходит горе, поэты взывают об обретении счастливой доли. Плачут об утраченной под чужим сапогом воле. Потому, так складывается борьба, поэта Первомайского после им безразлична судьба. А кто, вдруг откроет сборник его военных стихов, пусть будет вспомнить былое готов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэзия Востока — как поэзия Востока, и жестока она, и не жестока. О вечном она, и не о вечном она, о дне насущном, и дне, идущем из древних лет. О мире она, и для мира она. И о злобе она, и о счастье она. О мечте, о к прекрасного стремлению. Как писали до, как пишут теперь, как писать будут после. Сядешь с книгой на ковёр, мудрого поэта возле. Изольёт он родник, осыплется рисом, и чай поднесёт, умастив то халвой, и солёных слёз смахнёт с лица печаль. А после… только после… придёт понимание — то есть и остаётся поэзией Востока, где радость горестно жестока, где боль душевная превозмогла страдание. Обо всём этом Гулям напомнил, о его терзавшем для прочих понимание.

Есть страна — среди путей. Идут туда караваны множество дней. Проходят страну, оставляя песок. Для жителей беда и тяжкий то рок. Как ветер степной, проносило народы. Носило и в самые древние годы. Ходили тут люди великих ролей. И каждый каждого к людям был злей. Всему этому предстояло пропасть, когда установилась над степью советская власть. Караваны ушли, железная дорога теперь. И жизнь наладилась, гостям распахнута дверь. «На путях Турксиба» Гулям стих от радости сложил, и путь теперь из Пекина до Рума стал ему мил. И до Москвы да до Киева славен стал путь. И до Сибири столь славен же путь. Ушли в былое батыр, что губил, и батыр-поработитель, теперь в степи славный Турксиба строитель.

Но счастье и горе — как брат с сестрою. Мир всегда идёт под руку с войною. Потому, сколь не рад жизни Гулям, он знает, Гитлер несёт людям смерть. И потому не рад жизни Гулям. «Я — еврей»: ответ немцам и прочим, до власти над народами в жажде охочим. «Я — человек, — говорит всем Гулям. — Представитель людской расы». И верит Гулям, вскоре исчезнут с Земли и расы, и классы. А Гитлер — вампир, чьи предки, когда скот погоняли, бычьим скальпом башку ведь венчали, ни соли и ни огня они даже не знали, когда евреи славились, и Тору когда они написали. Жар исходил от Гуляма. Не остывал жар, исходивший от Гуляма.

Не раз Гитлера в других стихах поминал, называя словами разными, отщепенцем его прозывал, и делами позорил безобразными. О себе говорил Гулям, что рос едва ли не сиротой, с пяти лет забывший про сон и покой. Для него — Москва подобна Полярной звезде, а фашиствующим шайтанам потому не обрести покой никогда и нигде. Уверен Гулям, взовьётся флаг советский над Рейхстагом. Уверен, под советским он окажется стягом. А до поры той пусть терзает немцев мороз, одна из опаснейших для противников России угроз. Обо всём таком сказывал Гулям, давая понять это и всем своим советским друзьям. Всё хорошо будет, «Адольф-янычар» уйдёт во мрак — к запустению. Оттого Гулям его прибавлял к ещё одному стихотворению.

После войны все будут достойны судьбы. Встанет страна, праздник везде. Потекут крымские вина за кровь на войне. Украинский хлеб золотой. И всё благо народов союза! Как дастархан своей широтой, каждому счастье. Сброшена во имя счастья тяжесть отягощавшего груза.

Так прочитан сборник Гуляма, что с Востока шёл к каждому из нас. Славны дни, и может настанет снова тот светлый час. Уверен был Гулям в счастье, оное познав. Хорошо жить, счастье в жизни познав.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кто скажет, будто Гюнтер Грасс написал «Жестяной барабан» в традициях магического реализма, тот ошибётся. Повествование в романе ведётся от лица психически нездорового человека, воспринимающего мир присущим ему извращённым способом. Проводить параллели с действительностью при этом не потребуется. Надо говорить только об игре больной фантазии, ничего путного в сущности не сообщающей. Но это один из вариантов восприятия книги, тогда как каждый волен предложить личную интерпретацию. Однако, в данном конкретном случае, восприятие построено через умственную отсталость главного героя, от чьего лица повествовал Гюнтер Грасс.

Читатель должен поверить, будто главный герой значительную часть жизни провёл в теле трёхлетнего ребёнка, который никогда не выпускал из рук жестяной барабан. При этом мозг его продолжал расти, как и репродуктивная система. Главный герой уверял, ему была присущей способность кричать столь громко, отчего лопались стёкла. На момент начала изложения ничего подобного нет. Главный герой уже успел подрасти, способность пронзительно кричать утратил. Доказательств сообщаемого у него нет. Да и откуда они у него будут, если он в подробностях знает, как его бабка и дед познакомились. Причём дед, тогда ещё молодой человек, убегал от полиции, спрятался к, тогда ещё молодой, девушке под третью или четвёртую юбку, нечто там произвёл неупомянутое, вследствие чего через положенный срок родилась мать главного героя. Повествуя далее, главный герой подвёл к моменту собственного рождения, запомненное им от и до, вроде как он продвигался головкой вперёд по родовым путям, какие именно лампочки, освещавшие помещение, увидел при рождении. Читатель всё это воспринимает однозначно — за фантазии.

При повествовании Гюнтер Грасс словоизбыточен. Глава с фотоальбомом наполнена всё теми же фантазиями, никак не проясняющими и не дополняющими содержание романа. Можно предположить про болезнь главного героя, вероятнее всего подверженного приступам графомании. Да и большой вопрос, как всё, им излагаемое, уместилось на пятистах листах, предоставленных ему санитаром. Главный герой настолько подвержен графомании, что ничего не зачёркивает и не переосмысливает, считая единожды сказанное за должное быть доведённым до сведения других. Непонятной останется для читателя история с супом, куда напрудили дети, а главный герой, зная об этом, его съел, а после его вывернуло. Этому уделено изрядное количество страниц.

Вполне допустимо предположить, главный герой сошёл с ума во время власти национал-социалистов, что стало своего рода защитной реакцией. Его разум помутился, и все словно бы принимали его за трёхлетнего ребёнка. А этот ребёнок воображал себя борцом с режимом, отбивая ритм на барабане. Читатель мог надеяться на особое описание того исторического периода. Однако, главный герой, при будто бы зрелом уме, живёт в придуманном им мире. Да вот читатель понимает, такого рода «жертва компрачикосов» могла при власти Третьего рейха прежде прочих быть умерщвлённой. Быть психически неполноценным в то время — прямая дорога на кладбище. Значит, Гюнтер Грасс допустил вольное трактование былого. Описываемого им персонажа свели бы в могилу уже за факт его физической ущербности. Поэтому, время и место жизни главного героя настолько условны, отчего у читателя может быть единственная мысль — главный герой не просто психически нездоровый, он опасен для общества в виду маниакальных наклонностей.

Не стоит удивляться, когда у человека, рост чьего организма остановился в трёхлетнем возрасте, рождаются собственные дети. И совсем не приходится удивляться, видя беседы главного героя с ожившими изображениями младенца Иисуса Христа, с которыми главный герой вступал в спор, доказывая физическое превосходство. Нет удивления и краткому повествованию от лица санитара — в театре сюрреализма абсурдно абсолютно всё. А уж когда главный герой, приняв на себя образ Иисуса Христа, решит окружить себя учениками и сформировать джаз-бенд, терпение у читателя должно закончиться окончательно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее