trounin.ru

Наполеон занял Смоленск и наступает, русская армия продолжает отходить в двух направлениях, должная вскоре объединиться, чтобы дать большое сражение при Бородино. Толстой продолжал рассуждать об этом, словно всё происходило случайно и нечаянно. И ничего бы не изменилось, будь командующим кто другой, а не Барклай-де-Толли и Багратион. Даже не будь по итогу фельдмаршалом Кутузов — всему предстояло неизменно случиться согласно должного произойти. Толстой таким образом уходил от любых оценочных суждений, не допуская мыслей о том, что было бы, если бы оно случилось иначе. Как тот же насморк у Наполеона, из-за чего французская армия не сумела одержать победу. Всё это не так — выражал уверенность Толстой. Без насморка у Наполеона хватало причин, почему сражение завершилось определённым образом.

Теперь Толстой показывал разброд внутри русского общества. Вернее, в армии считали за полагающее бить французов. Что надо считать за само собой разумеющееся. Иначе обстояло с прочими, как в высшем свете, так и среди крестьян. Толстой дал понимание через клубы по интересам, стоявших на противоположных позициях. Где придерживались противления французам, там отрицательно относились к проявлению всего французского, в том числе за французскую речь. Разное отношение у крестьян Толстой вывел через крепостных из различных имений князей Болконских, когда в одном имении готовы были выражать сопротивление, а в другом — пойти на сговор с французами.

Интересен подход к пленению солдат соперника. Прежде читатель видел, как пленённый Андрей Болконский без особых затруднений вернулся домой, до Русской кампании отказывавшийся продолжать служить в армии. Так в 1812 году сохранялось благостное расположение французов к русским, когда ими пленённые через короткое время получали возможность вернуться в расположение. Причём, опять же, пленённые могли видеться с Наполеоном, вести с ним беседы, после о том рассказывая сослуживцам. До какой степени читателю следует воспринимать подобное за достоверное?

А как воспринимать Пьера? Совсем недавно он гадал на цифрах, теперь отправился принимать участие в сражении под Бородино. Это тот самый Пьер, без меры обрюзгший. Его присутствию там никто не противится, ему обо всём рассказывают и всё показывают, и в пекле боя Пьер словно молодец. Пусть ничего путного им не делалось. Да и показать его глазами Толстой сражение не сумел. Потому как честно сказал читателю — никаких особенностей то сражение не имело, поскольку битва происходила в чистом поле, где одна масса солдат шла на другую.

Как же складывались действия армий под Бородино? Сами по себе. Как Наполеон требовал одного, и из этого ничего не было выполнено. Так и русское командование добилось таких же результатов. Толстой в который уже раз убеждал читателя — всё случилось само по себе. В таком сражении не должно было находиться места благородству. Или Толстой переворачивал восприятие мира, когда французы сохраняли благородство, а русским он в таком чувстве отказывал, показав на примере Андрея Болконского, желавшего убивать каждого француза, отринув какое-либо к ним проявление человечности.

Толстой уделил много внимания сражению при Бородино, толком о нём не рассказав. Показывая метания Пьера, в какой-то момент даже придавившего француза, Толстой подвёл к необходимости избавить «Войну и мир» от присутствия Андрея Болконского. Читателю оставалось полагать, то произошло из-за случайности, должной стать подтверждением мыслей Толстого. И эта случайность сведёт в одном лазарете Андрея и Анатоля, некогда соперников из-за любви к Наташе, а теперь обречённых стать калеками и даже принять участь неизбежной смерти от осложнений.

Оставалось заключить повествование словами Наполеона о том, как добейся он успеха в Русской кампании, то Европу тогда ожидало наступление золотого века. Но тут можно сказать в духе Толстого — того не могло случиться в силу миллиона других причин, даже осуществи Наполеон всё им задуманное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Том «Войны и мира» теперь считаемый за третий, теперь же разделён на три крупные части, охватывающие начало 1812 года, вплоть до сдачи Москвы французам и первых пожаров. Писать об этой поре кажется за самое продуктивное, как оно и оказывается в исполнении Льва Толстого. Изменялся авторский подход к изложению — главы укорачивались. Толстой делал зарисовку, тут же переходя к дальнейшему обсуждению и последующему представлению рассуждений в виде художественного повествования. Так Толстой приступил к размышлениям о побудительных причинах к началу Русской кампании Наполеона. Заключение было сделано аналогичное предстоящим наблюдениям — сошёлся миллион причин. Каким образом не считай, иного быть не могло. Не судьба аннексированного Францией Ольденбургского герцогства и не континентальная блокада Англии, а сошествие всего под одно: Толстой стремился убедить читателя именно в таком мнении.

Показывая переход Наполеона через Неман, означившего вторжение в Россию, Толстой отразил пафос восприятия личности французского императора. За Наполеоном шли фанатично преданные ему люди, готовые за один взгляд или взмах руки правителя броситься на верную гибель. Следовало бы проследить за изменением в самосознании участников Русской кампании, как они от обожания императора переходили к отторжению его бегства из Москвы. Может Толстой не посчитал то за нужное. На страницах «Войны и мира» лишь нарастание пафоса — французы всегда и во всём благородны. Порочности в них читатель так и не увидит. То есть Толстой и в данном случае поступал согласно традиционным русским представлениям о действительности — своё ругать, тогда как чужое следует нахваливать.

Чем же тогда хороши действия французов, перешедших Неман без объявления войны? Толстой на этом делает особый упор. Дабы пересилить восприятие этого за подлость, читателю показано благородство царя Александра, сказавшего, что если Наполеон уйдёт обратно, тогда всё будет воспринято так, будто ничего не произошло. Может следовало рассказать о мотивах Наполеона? Толстой предпочёл сообщить о его слабостях. Почему Наполеон пошёл на Россию — неведомо, зато известно — при трепете чувств у Наполеона подёргивалась левая икра.

Касательно персонажей произведения. Читатель видит действия Андрея Болконского, искавшего на молдавском фронте Курагина, думая отомстить обидчику. После Андрей среди отступающей армии. Толстой глазами Болконского смотрел на ситуацию изнутри. Так царь Александр находился при войске, но не осуществлял руководства. Не имелось единого штаба. Как не имелось плана действий. Одни настаивали на необходимости отступать, другие — нападать. Кто из них прав? Толстой никого не поддержал. Как не рассуждай, всё должно было сложиться определённым образом, вне зависимости от сделанного выбора. Насколько Толстой прав в подобного рода суждениях? Ход его мыслей можно уподобить философии рыбы в воде, предпочитающей плыть по течению.

Толстой уверен — всё не так, как о том рассказывают. Им был проанализировать подвиг Раевского, пожертвовавшего сыновьями. Сделать это решил с точки зрения Николая Ростова, познавшего на себе суть рассказа о якобы проявленной им отваге. На деле оказывается совсем иначе. Если кому и было дело на поле боя до поступка Раевского, таких от силы можно насчитать числом в десять, да и им в тот момент было не до лицезрения совершаемого другими. Подтвердил свои слова Толстой ещё одним подвигом Николая Ростова, пленившем неопытного молодого француза, быв за это приставленным к награде.

Но самыми примечательными главами, по мнению исследователей наследия Толстого, становятся те, где описываются страдания Пьера Безухова по нумерологии. Насколько описываемое объективно? Пьер находил подтверждение догадкам, пользуясь французским алфавитом, на котором словосочетания «император Наполеон» и «русский Безухов» давали число зверя. Читателю оставалось поблагодарить Толстого за отказ увлечь Пьера френологией, иначе пришлось бы знакомиться с анализом расположения шишек на голове. Касательно Пьера более следует увидеть постоянные трансформации. Теперь он изрядно толст. Ничего в нём не выдаёт той твёрдой натуры, способной выдержать нахождение во французском плену.

Что до прочих персонажей, то Наташа остаётся столь же ветреной, а Петя Ростов рвётся защищать страну.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

А почему бы не рассказать в едких тонах о британской образовательной системе? В мире ведь сложилось мнение, сколь великолепно обучают новые поколения в ведущих университетах Англии. Взять тот же Кембридж. Да, Кембридж — это не университет. О том Шарп и сообщит читателю, поведав про один из университетов, расположенных как раз в Кембридже. Вовсе не имеет значения, каким образом его называть. Тем более учитывая, что в оригинальном исполнении это одно, тогда как переводчики могли посчитать за возможное его переиначить. Вот есть университет в Кембридже, славный своими традициями. И Шарп ставит на вид: есть ли чем британскому образованию славиться? При всех минусах — есть в нём всё перевешивающие плюсы. Но о минусах обязательно надо рассказать во всех красках. Том Шарп так и поступил, создав повествование в духе чёрного юмора.

Беда британского образования в косности мышления. Принципы стоят превыше всего. Например, среди студентов не должно быть женщин. Ответ очевиден — вместо обучения, студенты будут думать о половых излишествах. Буквально, они начнут сходить с ума, не имея способности проявить решительный отказ от зова плоти. Ещё одна беда — финансовые возможности. Будучи бедным, студент может не закончить университет. Да и будучи слабым по умственной части, университет как раз закончить сможет. Ответ тут в той же мере очевиден — благодаря денежным вливаниям, прикрываемым благим помыслом участия в различных полезных для университета программах.

Какие ещё могут быть беды? Вагон и маленькая тележка. Дабы это нагляднее показать, Шарп ввёл в повествование прогрессивного ректора. Первым действием ректора становится разрушение устоявшегося уклада — отказ профессуре участвовать в совместных обедах. Как же так, простите? Зададут ректору разумный вопрос. А ректор даст более расширенный план задуманных им мероприятий по преобразованиям. Одно помешает этому. Та самая ограниченная финансовая возможность. Продолжай отказывать в возможности поступить за денежные вливания, разоришь университет. Прочие инициативы будут терпеть аналогичный крах. Шарп станется жестоким в показываемом развитии событий, сведя часть действующих лиц в могилу, заставив их перед смертью изрядно натерпеться.

Будет ли читатель смеяться над представленными для его внимания сценами? Отчасти. Если он является поклонником английского юмора. Шарп высмеивает примитивное, когда на страницах происходят невразумительные ситуации. Может показаться за странный путь одного из действующих лиц, страдающего от похоти, вследствие чего вынужденного искать презервативы, а раздобыв оные — пытаясь от них избавиться. Смешно ли это на самом деле? Том Шарп в последующих произведениях сумеет рассказать о мытарствах с резиновыми изделиями с гораздо большим задором. Пока же, читатель вынужден знакомиться с излишествами страсти молодого человека, по воле автора шедшего по опасной для существования дороге.

Над чем британцы смеются, от того недоумевают остальные. Но призывал ли Шарп к необходимости с весельем воспринимать им описываемое? Скорее ставилась на вид проблема британского образования. Шарп говорил гораздо мягче, нежели о том могли рассказывать другие писатели. Нет на страницах описания чрезмерных нравов, скорее заменяемых на представление ситуации в общем. Читатель внимает абсурдности происходящего, всё-таки не думая поверить в возможность существования подобного в действительности. При этом можно сказать о некоторых моментах, должных восприниматься с предельной степенью серьёзности. Или лучше поступить проще — проблему собственного образования пусть в Кембридже воспринимают самостоятельно. Читателю достаточно показываемого абсурда.

И чем же Шарп решил закончить повествование? Самым обыденным для британского образования способом. Наличие проблем — это не повод к их искоренению, потому как они являются неотъемлемой частью учебного процесса, согласно веками сложившихся традиций.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №7

Проблематика балканских государств остро встала после начала распада Османской империи, постепенно сдававшей позиции, уступая напору Австро-Венгрии и России. Внутренние конфликты привели к взаимному обострению, вылившиеся в постоянную агрессию. Это должно быть интересно для каждого, кто проявит внимание к данному региону. Однако, сложность состоит в том, что очень трудно найти художественную литературу, способную приковать внимание читателя. Не смог об этом рассказать и Юлиан Семёнов. Причина его неудачи — стремительное погружение в события, которые невозможно понять без подготовки. Если читатель в курсе происходившего на Балканах хотя бы с конца Первой Мировой войны до начала следующего большого вооружённого конфликта, тогда такой читатель оценит беллетристику Семёнова. Иной же читатель сможет понять единственное — в случае нападения Третьего рейха на Югославию, должно последовать нападение на Советский Союз.

Семёнов начал повествовать с отвлечённой темы — с журналистских будней. Кому война, а кто-то пишет репортажи с места, находясь в отдалении от любых происшествий, получая нужную информацию посредством общения с причастными лицами. Съехавшись на Балканы, журналисты не ведут непосредственной деятельности, предпочитая драться за сосиски и пиво. Лишь журналисты из Советского Союза имеют выдержку, с презрением наблюдая за безумством западной пишущей братии. А ещё советские журналисты смотрят на политическую карту Европы, представленную преимущественно в коричневых оттенках разросшейся территории под контролем Третьего рейха. И среди прочих оказывается Штирлиц, опять ведущий деятельность по информированию Москвы. Но какая его задача на этот раз? Ему точно не по силам остановить разлад внутри Югославии, грозящий должным последовать развалом.

Пишет Семёнов в прежней манере — быстро, плотно и без определённой цели. На страницах появляются политические фигуры, ведутся беседы. После их место занимают другие фигуры, говорят почти о том же. Можно предположить, Юлиан желал донести до читателя сложность взаимоотношения югославских внутренних образований. Видно участие ведущих сербских и хорватских политических деятелей. Каждый хочет чего-то для себя и для своего народа, готов рассматривать варианты продолжения политики под протекторатом Третьего рейха или Советского Союза. Семёнов всё более наполнял страницы, не давая пояснений происходящему. Читателю оставалось сетовать: коли автор в достаточной мере разобрался в показываемой ситуации, тогда отчего не дал дельных рассуждений по рассматриваемому вопросу? Из-за этого понимание у читателя происходило в моменты появления известных политиков, чьи интересы могли распространяться на Югославию.

Читателю в «Альтернативе» больше прочего интересен Штирлиц. И если довелось дойти до данной книги, значит сохраняется интерес и к творчеству самого Юлиана Семёнова. Удаётся установить следующее: Штирлицу тридцать один год, он занимается исключительно самоедством, в каждом поступке опасаясь быть раскрытым. Штирлица можно вовсе убрать со страниц, содержание произведения от этого нисколько не пострадает. Семёнов использовал его сугубо для связки предлагаемых историй, должных быть связанными одним сквозным персонажем. Но убери из текста Штирлица, интерес читателя мог вовсе не коснуться «Альтернативы». Получалось, Семёнов окончательно стал заложником придуманного им литературного героя, словно не планируя развивать писательский талант.

Самого главного Семёнов не расскажет. Юлиан описывал подготовительную почву для действий Третьего рейха. Югославские политики всё-таки войдут в сферу влияния Гитлера. А что дальше? О том читатель пусть узнаёт из сторонних источников. Тогда ему станет известно, как описываемое Юлианом Семёновым не будет иметь значения, поскольку всё рухнет буквально через два дня после подписания акта о присоединении Югославии к договору между Третьим рейхом, Италией и Японией.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Реальный мир сломался. И в плане литературных перспектив это стало иметь большое значение. Теперь писать не о чём-то возвышенном, прекрасном и далёком, или таинственном и противоречивом, чему полагается воспарить над обыденностью. А писать на потребу чьего-то запроса. Лукьяненко об этом сказал — он желал совместить фантастику с фэнтези, придумав планету, на которой может существовать магия. Но кому такой сюжет нужен? Разве только для детской книжки с картинками. Сергей нашёл возможность сместить акцент в тогда им создаваемом романе, сократив текст и создав сцены, пригодные для иллюстрирования. Самое главное при этом то, что книга должна была понравиться юному читателю, будь он мальчиком или девочкой. Потому как Лукьяненко повествовал о бравых рыцарях и их подвигах, пусть и в окружении бластеров.

Не имелось в произведении важного — смысловой нагрузки. Это история о дружбе и отваге. Более ничего в тексте искать не следует. Читатель видел крепость, из которой выходит храбрый воин восемнадцати лет, неопытный в боях, должный теперь выполнить определённое действие, но у него ломается меч. Позже читатель узнает о специфике населения планеты. Каждый её житель относится к определённому цвету. Главный герой изначально считался носителем зелёного цвета, каковым наделялись способные исцелять. Он же повёл себя, словно его цветом являлся жёлтый, относимый к рыцарству. Что всем этим Лукьяненко хотел сообщить читателю? Если читатель юн и интересуется историей Рима и Византии, тогда знает о возможности разделения общества по цветным предпочтениям. Может и Лукьяненко планировал нечто похожее? Лишь в общих чертах, да скорее это является совпадением.

Нужно отложить разумное осмысление текста в сторону. Главный герой сражался в одном ряду с рыцарем, с которым тогда же сдружился. Тот рыцарь был пленён. Теперь главный герой собрался отправиться на спасение нового друга. Стоит ли это делать? Главный герой уверен — обязательно нужно спасать. Наставления старших он слушать не желал. К сожалению, Лукьяненко оставил развитие повествования вне читательского интереса. Если о чём и говорить касательно книги — об авторском замысле мира с упором на цветовое разнообразие.

Что могло пойти не так? Вновь в происходящее вмешиваются земляне. У Сергея это словно стало особенностью восприятия будущего. Некогда жители Земли освоили космос, а после сами забыли о значительной части ими затронутых планет. Они прилетают в описываемый мир словно в первый раз, удивляясь присутствию магии и пытаясь понять принцип её возникновения. Останется для читателя непонятным: к чему это всё потребовалось касательно описываемого сюжета. Словно просто из необходимости совместить фантастику и фэнтези, допустив к существованию кажущееся за невозможное. И может из этого могло получиться нечто дельное, если бы не означенный заранее небольшой размер повести. Впрочем, это не обязательно. Пока Сергей не писал больших текстов, пусть вскоре и создаст относительно крупное произведение.

Однако, следует остановиться на последнем моменте, интересном читателю. Какой цвет у радуги может считаться за восьмой? Его оттенок останется невыясненным. Для описываемого мира значение имеет суть, налагаемая на цвет. Лукьяненко посчитал за нужное выделить людей, способных на самопожертвование. Собственно, когда главный герой решил пойти на выручку другу-рыцарю, он уже тогда наделялся не жёлтым цветом, а тем самым — восьмым. И пусть иллюстраторы думают, каким образом это лучше всего показать. Спасти их сможет только чёрно-белое или бело-серое оформление. На удивление читатель осознает — ни один из этих цветов в радужный спектр не входит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Лукьяненко-студент, увлекающийся фантастикой, пишет «Пристань жёлтых кораблей». Как к молодому автору — к нему особое отношение. Предпринимались поиски, на кого его стиль всё-таки похож. Читателю это может быть малопонятно, потому как проводить аналогии не всегда уместно. Сам же Лукьяненко ссылался на Крапивина. Сергей так и говорил — вновь увлёкся чтением этого писателя. И прочие, неизменно, подводили разговор на такую же тему. Всем виделся Крапивин. Но насколько можно быть в этом уверенным? С годами, когда о Крапивине знает уже не так много читателей, мало кто задумается, будто Лукьяненко мог черпать вдохновение, основываясь на его творчестве. Наоборот, о чём нигде не сказано, зато читателем считывается лучше всего — схожесть «Пристани жёлтых кораблей» с чем-то вроде сюжетной основы «Хроник Амбера» Роджера Желязны. А на деле всё гораздо проще — во всякой литературе можно найти похожее, и делать на том определённые выводы. Но чаще это происходит, если о самом произведении не можешь толком сказать ничего путного.

Вчитывавшиеся в текст, разбирая содержание на составляющие, установили: главный герой попадает в обстоятельства временных коллизий, стремясь внести изменения в одно из событий, благодаря чему удастся остановить ход времени. Но это подсказка сверху. Сам читатель вникает в текст, представленный его вниманию подобием хаотично возникающих ситуаций. Даже кажется, Лукьяненко написал космооперу, где в век высоких технологий продолжают сражаться с помощью холодного оружия. Только представляемый на страницах мир словно застыл в прошлом. Однако, в ходу бластеры и прочее, используемое фантастами для отражения должного происходить в будущем. На первый взгляд — Лукьяненко смешал в кучу эпохи, позволив всему существовать одновременно.

Выясняется другое — есть патруль безвременья. Тут бы передать привет Полу Андерсону, в книгах которого фигурировала похожая структура. У Лукьяненко патруль действует иначе, перемещаясь во времени, стараясь не вмешиваться в происходящее. Всем известно, кем они являются, для каких целей функционируют. Парадокс происходящего в другом. Главный герой мог повздорить с патрульными, а после с ними встретиться ещё раз. Причём, он с ними уже встретился и повздорил, тогда как для патрульных данное событие ещё не наступило. При таких обстоятельствах можно накрутить и перекрутить, вызывая у читателя головокружение. Да вот Сергей ещё не обрёл талант к созданию глубоких историй, ограничиваясь поверхностным представлением описываемого.

Как в таком мире жить? Можно попасть в определённое время, приняв условия существования в оном. Хочешь, живи в подобии средневековья или в веке высоких технологий. Держись при этом вдали от точек временных разрывов, если не желаешь перенестись ещё куда-то. Кто-то выражает несогласие, используя для своей выгоды технологии будущего, применяя их в прошлом. А главный герой решает замкнуть петлю времени, поскольку вскоре с Земли полетит корабль, из-за которого всё описываемое и начнёт происходить: о чём все заблаговременно осведомлены. Старт корабля нужно отложить.

Читатель должен отметить, у Лукьяненко была возможность дать зачин миру временных коллизий. В нём следовало развивать различные сюжетные линии. На выходе получилась бы частично самобытная авторская вселенная, о которой после предстояло сказать много раз. Этого не случилось. Как Сергей прежде говорил — вытянуть замысел до размера романа у него на первых порах не получалось. Старайся Лукьяненко писать обильнее, из-под его пера предстояло выйти водянистому тексту, в котором его талант сочинителя был обязан утонуть. И Сергей продолжал совершенствоваться, придумывая новые обстоятельства для рассказов и повестей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что и в какой последовательности было написано из раннего творчества? Повесть «Тринадцатый город» принято относить к 1986 году. Да и сам Лукьяненко говорил, изначально он хотел писать романы, но не имел для того соответствующей возможности. Поэтому «Тринадцатый город» нужно считать недописанным романом. А ещё лучше принять за пробу пера. Ведь на кого-то Сергей равнялся. Чьи именно произведения он мог взять в качестве примерных? Обычно говорят о Стругацких. Читателю может скорее привидеться стиль Станислава Лема. Для читателя то не несёт существенной важности, если сам читатель не склонен считать себя знатоком фантастики определённого периода создания. Гораздо лучше на примере «Тринадцатого города» увидеть стремление Лукьяненко к созданию произведений, основанных на фантастических допущениях.

Есть мнение о том, как лучше всего попробовать силы в писательском ремесле. Нужно взять произведение состоявшегося писателя, переписав его под себя. Полученный результат никому нельзя показывать, с ним следует сразу же распрощаться. Переписывая чужое произведение, можно понять сам механизм создания художественного текста. Впрочем, существуют писатели, продолжающие переписывать под себя, добиваясь широкого читательского внимания. Но писатель, претендующий на большее, обязательно усвоит урок, постепенно вырабатывая собственный стиль. Понимая всё это, проще смотришь на «Тринадцатый город». Пусть и не умея определить, насколько подобные рассуждения могут быть соотнесены с текстом повести.

Нужно говорить о другом, Сергей писал «Тринадцатый город» в духе антиутопии — о том будущем, где человек продолжит думать о необходимости подстраивать общественные интересы под собственные. Дабы это лучше понять, в созданных для человечества условиях оказывается постороннее лицо, воспитанное в другом понимании должного быть. Неся свет, как такому лицу желается думать, он начинает пытаться изменить действительность. Такое воспринимается за обыденный сюжет для фантастического произведения. Сколько было таких героев, бросающихся нести людям доброе и вечное, никак не желая понять причины, побудившие общество сформироваться определённым образом.

Может на Лукьяненко оказала влияние обыденность советского государства, где порицалось любое отклонение от принятого за норму. Сергей довёл это до крайней степени неприятия. Допускается определённое, тогда как прочее порицается, вплоть до остракизма. Каждый член общества должен быть равен другому, причём абсолютно во всём. Насколько такое может быть реализуемо? При определённых порядках — без возражений. Будь желание, в обществе у всех будет один цвет волос, и вполне вероятно — даже рост. Может быть запрет на проявление чувств: кто заплачет, того сразу подвергнут изгнанию.

Раз столь строгие порядки, значит должны быть тому противящиеся. Поэтому Лукьяненко разделил представленное им общество на проживающих в городах и вне их. Вне города человек может плакать и иметь разный цвет волос, и он осведомлён о запретах среди городских жителей. А вот населяющие города — не владеют информацией об ином понимании бытия. И что с этой информацией следует делать? Потому-то и мнится читателю стиль Станислава Лема. Создав ситуацию, писатель обязывается рассуждать над её разрешением, пока не сможет всего уяснить, после чего будет поставлена точка. Исключение тут в том, что у Лема человек исходит из минимума у него имеющихся возможностей, порою он полностью зависим от обстоятельств. У Лукьяненко на планету с такими порядками прилетел землянин на хорошо оснащённом вооружением корабле, угрожая применением силы, вплоть до уничтожения городов, если с его мнением не захотят соглашаться.

Как быть людям? Некогда мир пережил тяжёлую войну, большинство людей ушли под землю, приняв решение пересмотреть смысл человеческих побуждений. Боясь новой войны на истребление, они создали общество, где подавлялось проявление чувств и эмоций. Было вытравлено и понятие любви, благодаря чему удавалось избежать первичного проявления озлобления. Против этого решил выступить землянин, несущий свет освобождения, думая каждому позволить существовать на планете по собственному разумению.

Текст «Тринадцатого города» желается понимать именно благодаря такому ходу рассуждений, отказавшись рассматривать событийность и содержательность. На страницах произведения происходят утомительные телодвижения действующих лиц, не способствующие развитию мысли у читателя. Разве только Лукьяненко подведёт к тому, что на планете всё-таки есть место, где понимают и осознают происходящее, живя без каких-либо ограничений — в том самом городе, чьё существование подразумевается в названии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тогда ещё молодой, едва перешагнувший за двадцатилетие, Лукьяненко горел желанием созидать литературные произведения в жанре фантастики. Годом ранее Сергей уже публиковался. Но форма рассказа — это проба пера. Следовало создать произведение большего объёма. Таковым стала повесть «Атомный сон», она же — «Отложенное возмездие». Судя по основному названию, читатель должен принять описываемое за грёзы наяву. Сергей писал по наитию, может не имея чёткого представления о должном получиться результате. Как и после в других небольших произведениях, Лукьяненко стремился дать неожиданное окончание истории, вызвав тем у читателя ощущение восторга. Потому как, читая «Атомный сон», нельзя отделаться от мысли, словно представляемое вовсе не имеет значения. Автор просто представлял вниманию очередную фантазию на тему разрушенного мира, в котором людям требовалось овладеть навыками по выживанию.

Каким может быть будущее после атомной войны? Допустим, человечество частично одичает, утратив едва ли не всё из ему доступного. Часть задумается о сохранении знаний на прежнем уровне, тогда как другие люди предпочтут воплотить принцип, когда выживать полагается сильнейшему. Эти две стороны сходятся у Лукьяненко случайным образом, где один идёт по пути саморазрушения, понимаемого им дорогой к постижению совершенства, а второй — представлен в качестве осколка былой жизни, думающий об обязанном наступить улучшении. Кто из них окажется прав? Сергей так и не даст ответа на этот вопрос, посчитав придуманное завершение истории за лучшее из им тогда измышленного.

Есть ли необходимость вникать в описываемое будущее? Того не требуется. Лукьяненко показал вариацию человеческого общества, основанного на силе. А так как война случилась несколько десятилетий назад, полной трансформации ещё не произошло. Человечество продолжало существовать по инерции, основываясь на памятных людям событиях. Сергей посчитал за нужное описать сам момент катастрофы, который предпочёл оставить, создав лакуну в развитии повествования. Читатель на это закроет глаза, если не желает запутаться в созданной для него истории.

И какова эта история? Встречаются два одиноких путника, воинственно друг к другу настроенные. По воле авторского желания они продолжают идти вместе. Куда? Значения не имело. Описывая одного из путников, Сергей хранил тайну касательно другого. Кто он? И куда держал путь? Вероятно, Лукьяненко написал концовку перед началом работы над произведением: именно так хочется думать читателю. Остальное стало напластованием. То есть Сергей использовал приём писателей, создающих детективы. Придумал развязку, утаив детали для её преждевременного раскрытия. Только читатель не испытает восторг. Однако, современник Лукьяненко обязательно думал о варианте, когда мир разрушенного будущего не раз подвергнется новому разрушению, даже посредством отсутствия человека на планете. Но может благоразумие возобладает. К чему Сергей и старался подвести читателя.

Как же лучше понять содержание? Нужно предположить самое очевидное. Писатель, или кто-то из описываемых персонажей, ехал в поезде, начитавшись предостережений о последствиях холодной войны. После привиделся сон о постапокалиптическом будущем. Досмотрел ли этот кто-то свой сон до конца? Есть вероятность, всё было додумано по пробуждении. Достаточно самого факта сновидения, прочее стало авторским дополнением. Как развитие событий, происходящих без особой для них надобности, за исключением последних глав, которых могло хватить для написания поучительного рассказа. Тогда бы и нить рассуждений у читателя складывалась иначе. Потому как, оценивая именно содержание «Атомного сна» в целом, показываемое в качестве окончания сновидения становится возникшим из ниоткуда авторским желанием привнести в повествование неожиданность.

В любом случае, повесть не имела окончания. Случившийся эпизод станет одним из событий, которое в том мире никто и никогда не вспомнит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Маркес поставил на вид вопрос: как жить, если условия постоянно ухудшаются? Сам Габриэль воспользовался возможностью и уехал в Париж. Именно там, перебиваясь мелкими заработками, он снова вспомнил о Колумбии. И написал повесть о событиях, которые показывали современные годы. Но кто об этом прочитает, чтобы на краткий миг задуматься: каково людям жить в Колумбии? И если не вдаваться в подробности, воспринимая содержание оторванным от действительности, перед читателем выходило печальное повествование. Настолько беспросветное, что впору и думать, словно человеку нужно жить, пока он ещё может существовать. Поскольку после он окажется вынужден выживать, так как человек может и способен жить лишь ограниченное количество лет, и более в нём уже нет необходимости.

Стоит ли затрагивать моральные аспекты? Вот перед читателем повесть «Полковнику никто не пишет». По её сюжету есть старик-полковник и его жена-старуха. Они влачат жалкое существование, до кого нет дела государственным мужам. Читатель скажет: о стариках должны заботиться их дети и внуки. Но Маркес ответил заранее: сына убьют полицейские. Что ожидает стариков? Голодная смерть. Их существование пока способен скрасить оставшийся от сына бойцовский петух, которого старики стараются кормить, питая надежды только на него. Или этого петуха можно продать, выручив некоторое количество средств. А можно просто съесть, хотя бы на сейчас насытить брюхо. И после всё равно предстоит умереть от голода. Жестоко? Таковы показываемые Маркесом реалии.

Но может не всё так печально? Габриэль излишне очерняет действительность? Тогда можно обратиться к истории Колумбии, увидев расслоение общества по ряду вопросов, где важное значение отводится двум политическим предпочтениям. Однако, ни одно из них не показывает стремление проявить заботу о людях. Великое счастье не занять сторону победителей, а скорее умереть на очередной гражданской войне, хотя бы таким образом считая себя за свершившего благое дело. Однако, тот же сын старика-полковника, имевший определённые политические предпочтения, погибший в перманентно-растянувшейся гражданской войне, теперь пребывает в вечном посмертии. Старикам при этом место среди подросших поколений вовсе не находится, и они продолжают сохранять надежду на лучшее.

Что может быть лучше? Маркес ещё расскажет, как уже как-то рассказывал, об одной иностранной компании в Колумбии, преимущественно имевшей банановые плантации. И когда люди стали требовать улучшения условий труда, всех массово расстреляли. Поэтому, показывая полковника, полвека продолжающего надеяться на начисление ему пенсии, Маркес внушал необоснованные надежды. Впрочем, людям ничего не оставалось, так как выступить против системы невозможно, учитывая перманентно продолжающуюся гражданскую войну.

Как быть? Прочитать об этом в повести «Полковнику никто не пишет», поверив Маркесу, либо выразив сомнение. Но как не сомневайся, в редкой стране старики способны рассчитывать на щедрые пенсионные отчисления со стороны государства. Эти отчисления помогают прожить до следующего месяца. Взирая на описываемое в Колумбии, это всяко лучше, нежели когда старикам вовсе не выделяется средств. Оттого сложно внимать представляемой для читателя ситуации. Подлинно воскликнешь подобно старику, в сердцах отвечающему, что питаться им скоро придётся испражнениями, потому как они допили остатки кофе и скормили петуху последний маис. Теперь разве только отведать куриной похлёбки.

Такому миру осталось недолго существовать. В «Палой листве» Маркес предрёк гибель Макондо от урагана. В «Полковнику никто не пишет» этого ещё не ясно. Но именно в год описываемых событий Маркес вскоре решит наслать на Макондо тот самый ураган. И более писать будет некуда. Да никто бы и не стал писать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С чего начать чтение Маркеса? Не с рассказов, и не с «Палой листвы», не с «Полковнику никто не пишет» и ни с чего-то другого. А начать следует со «Ста лет одиночества». И может даже остановиться, не продолжая чтения. Или продолжить читать, находя нюансы творчества писателя. Но уж точно начать следует со «Ста лет одиночества», дабы многое из упоминаемого Маркесом стало понятнее. Даже удивительно, сколь Габриэль был прозорлив. Он словно знал и понимал, к чему сведёт некоторые из своих трудов, уже сейчас описывая важные для внимания моменты. Так на страницах «Палой листвы» читатель увидит то, что относится к выдуманному Маркесом Макондо. Или не выдуманному, а ставшему средоточием всех мыслей писателя, касавшихся происходившего, происходящего и должного произойти в Колумбии.

Маркес парадоксален. Им представлена ситуация — человек свёл счёты с жизнью, теперь должен быть похоронен. Хоронить его не хотят, всячески это отдаляя. За необходимость предать земле стоит всего лишь несколько человек, с кем никто не хочет считаться. А почему всё именно так? В этом и предстоит разобраться, так как Маркес будет постоянно возвращаться назад, дабы внести ясность в повествование.

Что видит читатель? В первую очередь — труп. После видит окружающую обстановку. Читатель следует в дом, где как будто никто не жил. Маркес даёт к обозрению вытянувшееся на кровати тело. Представляет его — доктор. Рядом с телом гроб, куда индейцы гуахиро ссыпают известь. А что дальше? Маркес смещает акцент в повествовании, предлагая смотреть на описываемое глазами другого персонажа. И если читателю знакомы сюжетные линии «Ста лет одиночества», в трупе доктора ему так и хочется опознать Алирио Ногеру, либерально настроенного жителя Макондо, жертву большой гражданской войны. Но это не он. Тогда читатель видит в сеньоре Ребеке ту самую затворницу из семейство Буэндиа. И в одном из основных лиц повествования — безымянном полковнике — читателю мнится полковник Херинельдо. Впрочем, полковников со времён войны осталось чрезмерно много.

Так кем был умерший доктор? Некогда он приехал в Макондо с письмом от полковника Аурелиано Буэндиа, долгое время прожил у безымянного полковника, после чего повёл себя не самым красивым образом, вследствие чего удалился на другое место жительства, став с той поры затворником. Но ненавистью к нему жители Макондо пропитались в единственный момент, когда доктор отказался помогать раненым, доставляемым к дверям его дома. Доктор счёл себя за безумного, кто давно забыл медицину, отчего ему проще жить, не выглядывая за порог дома.

Будь Маркес последователен в годы написания «Палой листвы», уже эта повесть могла перерасти в роман, продолжи Габриэль описывать не взгляд ряда действующих лиц, а растяни он повествование на каждое упоминаемое лицо. Пусть свою историю расскажет алькальд, да сам доктор мог оставить какие-либо записи о жизни. Или может стоило вернуться более назад, увидев полковника Аурелиано Буэндиа, писавшего письмо для доктора, воспользовавшись спиной одной из подложенных под него юных девиц. Но нет необходимости требовать такое от Маркеса, достаточно и его попыток практиковаться в создании художественных произведений, благодаря которым он сможет написать «Сто лет одиночества».

Почему именно так? На страницах «Палой листвы» Маркес говорит немного об основании Макондо, о первых годах его существования, о пришествии в поселение священника. И чем далее углублялся Маркес, тем более низводил изложение в подобие содержания написанных им рассказов — именуемое ныне стилем магического реализма. Запершийся доктор питался только травой. Питался травой и качался в гамаке. Питался и качался, считая то за высшее проявление благости судьбы. И заключал Маркес заранее им уготованной судьбой для Мокондо — быть разрушенным ураганом.

Так стоит ли начинать чтение Маркеса с «Палой листвы»? Только при условии обязательства прочитать следом «Полковнику никто не пишет» и «Сто лет одиночества». А лучше — в обратном порядке.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее