trounin.ru

В марте 1887 года Салтыков вновь думал о продаже собрания своих сочинений в частную собственность за пятьдесят тысяч рублей, при этом приобретатель должен с 1889 года приступить к изданию полного собрания, при этом оговаривалось о запрете перепечатывать то, о чём сам Салтыков не упоминал. В мае писал адресатам из Серебрянки, куда переехал отдыхать на лето, жалуясь на здоровье, вследствие чего ему очень трудно писать. Говорил о постоянном кашле. Стасюлевичу писал: «Целое лето провёл в неслыханных страданиях и те же страдания ждут впереди с осенним и зимним мраком, с болью сердца и беспричинною тоскою. С 25 августа и по 3 сентября я пробуду в квартире совсем один, и так как все знакомые разъехались, то одиночество будет самое полное. Заняться я ничем не могу; весь я дрожу, голова болит. Недостает, чтоб я сделался сумасшедшим, и, кажется, похоже на то, что это случится. Эта ужасная мысль просто убивает меня, и я всегда всего больше этого боялся». В сентябре — Соболевскому: «Представьте себе, Плещеева я уже более полугода не видал. В газетах тоже помалчивают обо мне, и об моей новой книге — нигде ни слова. Точно я уже давно умер, да забыли похоронить». Самому Плещееву: «Я до того забыт, что ни в одной газете о моей книге — ни гугу».

В феврале 1888 года писал Белоголовому: «Состояние моего здоровья, однако ж, нимало не улучшилось. В особенности же беспокоят почки. Четыре раза я испытал прохождение камней, а о песке и говорить нечего». Ему же в начале июня — собрался отдыхать на даче Розенбаха, что в трёх часах езды от Петербурга по Варшавской железной дороге на станции Преображенская. О здоровье: «Почки замучили меня: моча мутная, как бульон у скверной кухарки». В декабре писал Белоголовому о больных зубах. И это самые примечательные из писем, тогда как прочее — сугубо деловая переписка.

В начале марта 1889 года — Стасюлевичу: «Совсем погибаю». Соболевскому: «Я приступил к изданию моих сочинений. Сам я не занимаюсь этим делом, а обратился к благосклонности М. М. Стасюлевича, который и взял его на себя. И к Вам обращаюсь с просьбой: заявить в «Русских ведомостях» о предстоящем издании, что оно будет состоять (включительно с «Пошехонской стариной») из 9 компактных томов, которые будут окончательно отпечатаны к началу будущего года». В середине марта — Стасюлевичу: «Мне не только не легче, а совсем худо».

В середине апреля — Белоголовому: «Целый день задыхаюсь, сплю и потею. Ослабел до того, что не только ходить, но стоять не могу».

Последним известным письмом считается апрельское послание сыну — Константину: «Милый Костя, так как я каждый день могу умереть, то вот тебе мой завет: люби мать и береги её; внушай то же и сестре. Помни, что ежели Вы не сбережёте её, то вся семья распадётся, потому что до совершеннолетия вашего ещё очень-очень далеко. Старайся хорошо учиться и будь безусловно честен в жизни. Вот и всё. Любящий тебя отец. Ещё: паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому».

При всём обилии сохранившейся переписки, читатель волен ознакомиться с письмами при удобной для него возможности, увидеть и лучше понять Салтыкова. Но нужно предполагать, многие из писем Салтыкова затерялись в безвестности, а добрая их часть — вероятнее всего — уничтожена, хотя бы в силу нежелания адресатов привлечь к себе внимание.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пережив закрытие «Отечественных записок», пересобрав мысли, Салтыков начал печататься, и за его статьи и произведения теперь приходилось отвечать другим. В начале января 1885 года писал Стасюлевичу про ставшее известным ему экстренное заседание совета по делам книгопечатания, касающееся одного из «Пёстрых писем» в «Вестнике Европы». Внимательно относились не только к Салтыкову, такова была политика правительства, закрывавшего издания за «вредное направление». Написал Соболевскому о закрытии газеты «Светоч». В февраля писал Михайловскому о двухмесячном карантине в связи с болезнью сына скарлатиной, дополнил словами о Толстом: «И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пёс на блевотину смотрит, а деньги за издание этой блевотины берёт хорошие».

В мае писал Белоголовому — собирается в середине июня выехать в Эльстер. Двадцать первого июня — о прибытии и о проблемах со здоровьем: «почти совсем не ем. Я уже не о смерти думаю, а о том, что очень тяжело». Первого июля находился в Висбадене, гостил у Белоголового. Тринадцатого июля — Стасюлевичу: «Главные мучители мои: одышка, по временам, ежеминутная, бессонница и ослабление самосознания и памяти. Последнего я боюсь, как бы не обратилось в сумасшествие. По временам нападает неимоверная тоска и полная неспособность чем-либо заниматься». Через два дня — Анненкову: «Насилу хожу, задыхаюсь, забываю слова, ничего не могу сообразить».

К августу относится письмо Соболевскому в виде трагедии «Смерть от телеграммы», где доктор Белоголовый, Салтыков и служанка Луиза получают от Соболевского телеграмму о должном быть высланном почтой письме. Что это за письмо? Салтыков ответил: «Которое никогда не посылают». Когда же письмо доходит, оно оказывается пустым. Для трагикомизма Салтыков умирает до его получения, воскрешает при получении, но, видя пустой лист, снова умирает.

Восемнадцатого августа писал Белоголовому о прибытии в Берлин. Ему же двадцать первого августа — вернулся в Петербург. Последнее примечательное письмо за 1885 год датируется сентябрём. Писал Михайловскому о намерении продать собрание всех своих сочинений в полную собственность, планируя выручить пятьдесят тысяч наличными, куда входит всё им опубликованное и подвергшиеся цензурному запрету сказки. Прочее своё творчество Салтыков оценил как: «Всё остальное, мною написанное, яко дермо, желаю предать забвению». А ежели ещё успеет к тому моменту написать что-то, то будет принадлежать издателю. Сам же не думал прожить далее 1887 года.

В первой половине 1886 года переписка крайне скудна. В марте Салтыков уведомил Белоголового — собирается лето провести в финской Новой Кирке, что в восемнадцати верстах от Боткина. В начале июня писал Пантелееву уже оттуда, сказав, что люди могут легко умирать, тогда как он вынужден страдать: «Вот Островский — любезное дело! Вздохнул и умер». Про себя — Белоголовому: «руки дрожат (я каждые три строки отдыхаю), ноги дрожат, конвульсии, жар в груди, в голове, и в заключение беспрерывный понос. Сухой кашель ежеминутно». В начале июля — Пантелееву: «Последние шесть ночей почти не спал, а точно в тумане лежал от 3 до пяти часов в совокупности». Белоголовому: «Я даже застрелиться не в силах, потому что рука так слаба, что спущенный курок не разбивает пистона», рассказал и про сложности отношений с женой, для которой он стался безразличен, она готова ехать куда угодно, не думая о его состоянии. В начале августа — Пантелееву: «Семья моя сегодня уехала в Гельсингфорс на неделю. Так, неизвестно с чего. Остался я один, без всякой помощи, весь в ревматизмах, с ужасной одышкой».

В конце августа вернулся в Петербург. Вёл деловую переписку касательно «Мелочей жизни» и последующих трудов. О политике в письмах не рассуждал вовсе, разве только о публикациях, затронутых цензурными правками и запретами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с перепиской Салтыкова, читатель отмечал обязательный акцент внимания на проблемах со здоровьем. Но это объяснимо, если адресатом выступал врач, вроде Белоголового. И вот в начале января 1884 года Салтыков написал Гаевскому: «Ты скажешь, может быть, что вот уж восемь лет, как я угрожаю умереть и всё не мру, но, право, уж тут я не виноват и совершенно искренно думаю, что конец недалеко. В течение двух месяцев у меня однажды отнимались ноги и однажды — совсем прекращалось дыхание. Кажется, признаки достаточные».

За прошлые годы Салтыков писал ещё и о том, что сгущаются тучи над ним и над «Отечественными записками». Стало известно об особом положении журнала среди политических заключённых. Это было не просто так, потому как начались аресты сотрудников Салтыкова, вследствие чего журнал вскоре будет закрыт. Об этом Салтыков не раз писал в деловых письмах, но думая, что закроют скорее из-за его собственных статей, нежели по какой-либо другой причине. Так в середине января писал Елисееву: «происшествие, взволновавшее меня, заключается в том, что 3-го января арестован Кривенко. Хоть и есть надежда, что дело кончится благополучно, но до сих пор его не выпускают, и может быть вышлют из Петербурга». О том же в феврале писал Толстому: «Представьте себе, что теперь я в редакции — совершенно один. Редакция из трёхчленной превратилась в одночленную, ибо Елисеев безнадёжно болен и уже 3 года живёт за границей, а Михайловский выслан из Петербурга. Вдобавок, в январе арестовали Кривенко, который отчасти мог заменить Елисеева».

Двадцатого апреля писал Елисееву: «Сегодня в «Правительственном вестнике» напечатано распоряжение о совершенном прекращении «Отечественных записок». В последующей деловой переписке начал давать распоряжения, часть должного быть опубликованным передавал в другие издания, передавал даже подписчиков. Писал Белоголовому: «журнал прекращён не за содержание, а за то, что некоторые из сотрудников его арестованы». В начале мая Анненкову: «Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И всё это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссийским дураком», «В городе разные слухи ходят: одни говорят, что я бежал за границу, другие, что я застрелился; третьи, что я написал сказку «Два осла» и арестован». Кавелину написал обиду на литераторов, из которых никто не выразил сочувствия в связи с закрытием журнала, будто бы они забились в угол и думают «как это ещё нас бог спас!»

Что делать в такой ситуации? Белоголовому одиннадцатого мая написал об уменьшении ежегодного дохода на двенадцать тысяч рублей, говорил, как ни один из журналов не возьмёт его в качестве сотрудника. Это было крайне болезненным для Салтыкова, он желал продолжать «периодически беседовать с читателем» — писал Боровиковскому: «при старости и недугах моих я сделался мизантропом и даже любить отвык. Только и любил одно это полуотвлечённое существо, которое зовётся читателем».

В двадцатых числах мая уехал из Петербурга на взятую в аренду дачу на станции Сиверской по Варшавской железной дороге. Оттуда писал Анненкову, говоря о неблагодарности Островского, чьи пьесы пятнадцать лет украшали первый выпуск январских журналов, и Толстого, за месяц до закрытия хвалившего содержание «Отечественных записок»: «могли же они хоть несколькими строками заявить мне — письменно, а не печатно — что понимают нечто. Нет, ни один ни слова. Вот почему мне вспомнился Тургенев, который совсем не так бы поступил». Писал и о себе: «Буду ли печататься и где именно — не знаю». В июле написал Анненкову об угрозах, если где будут печататься сотрудники «Отечественных записок», тогда тот «журнал проживёт недолго». В середине июля Елисееву: «Положим, что я начну писать — вопрос, где печататься. Моя работа журнальная, а какой же можно указать подходящий журнал. «Русская мысль»? — но ведь это чистейшая окрошка. «Вестник Европы» — тараканье кладбище». При этом Вольф пригласил Салтыкова печататься в должном начать выходить с ноября журнале «Новь», но Салтыков отказался. При этом задумался о возможности печататься в «Русских ведомостях», чуть позже с редактором этого издания — Соболевским — Салтыков начнёт активную переписку.

В конце августа вернулся в Петербург, в конце месяца написал Белоголовому о здоровье: «Из комнаты в комнату переходя, задыхаюсь, а чтобы дойти до ватерклозета, раза три отдыхаю; стою упершись в стену и вылупивши глаза. Надо утром видеть, что со мной происходит. А врачи, видя меня, восклицают: какой у вас сегодня прекрасный вид! А я, по крайней мере, раза четыре в день по получасу лаю, как собака».

Примечательным можно считать письмо редактору зарубежной газеты «Дейли Ньюс», где была опубликована заметка бульварного содержания, которое Салтыков опровергал. Он отказывался считать себя главой республиканской партии и отрицал слух о проведённом у него обыске.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с письмами Салтыкова, можно найти ряд интересных ко вниманию слов. Оные обязательно в определённый момент вызовут интерес у читателя. Так в конце января в письме к Белоголовому Михаил жаловался на «драхеншус», под которым медики последующих поколений понимали люмбаго, то есть простреливающие боли в пояснице. В этом же письме — об обязательстве беспрерывно писать: «Точно вечный жид: кончу одно и сейчас же должен начинать другое». При этом же жаловался: «А книги мои, между тем, совсем стали. Вот уж два месяца, как ни один книгопродавец ни одного экземпляра не берёт».

На протяжении 1882 года Салтыков имел прежнюю продуктивную деловую переписку, изыскивая для «Отечественных записок» труды именитых и начинающих писателей. Интерес представляют послания на иные темы, как вроде мартовского письма Тургеневу: «Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо ещё, что я не читаю газет и только в «Московских ведомостях» узнаю, что я безнравственный идиот».

Лето провёл на отдыхе в Ораниенбауме. В письмах переполнялся от пессимизма, жаловался на здоровье, говорил о должном вскоре последовать покое в виде смерти, более даже от усталости видеть всё происходящее. О загранице в этом году он и слышать не хотел.

В декабре опять писал Островскому, с просьбой о пьесе для январского номера. В том номере состоится публикация произведения «Красавец-мужчина». Примечателен декабрь и согласием Салтыкова напечатать в «Отечественных записках» очерки «Золотуха» за авторством Мамина-Сибиряка, для чего ожидал получение одобрения от писателя с условием гонорара в виде ста рублей за печатный лист.

1883 год начал с письма первого января Гончарову. Салтыков поздравил с пятидесятилетием служения русскому обществу и литературе. В том же письме сказав про себя «Я в русской литературе — изгой». А в самом конце января писал Боровиковскому о получении «Отечественными записками» второго предостережения. После следующего — последует закрытие журнала. Ему же писал в марте: «Представьте себе, я осужден на непечатание. Штука очень простая. Феоктистов самым наивным образом заявляет: как только в «Отечественных записках» что-нибудь появится Салтыкова, то сейчас же арестовать книжку. Согласитесь, что ни в каком государстве до такой простоты не додумались бы». Из-за этого писал Елисееву «Скучно жить под угрозой, и, право, было бы лучше, если б положение выяснилось окончательно». Продолжая говорить о планируемой женой поездке за границу, собирался в другой путь: «Может быть, на тот свет соберусь. Это единственный просвет».

Случившаяся опала имела разные слухи. В провинции думали, будто Салтыкова выслали из Петербурга. Его спрашивали, куда теперь писать письма. В мае написал Елисееву: «вчера в «Новом времени» (без оговорки) перепечатано было из «Одесского вестника» известие, что я уже проехал через Одессу в Тифлис на жительство».

Однако, в июне Салтыков начал собираться в заграничную поездку, недель на семь, о чём написал Боровиковскому, после в главное управление по делам книгопечатания, уведомив о замещении его Плещеевым. И в конце июня — Михайловскому, думая отказаться со следующего года от редакторства: «Во-первых, с двумя предостережениями журнал издавать совсем немыслимо, а во-вторых, я совсем измучен и физически и нравственно».

Пятого июля выехал в Баден-Баден, о чём написал Елисееву. Двенадцатого июля Боровиковскому: «Теперь пишу к Вам из Баден-Бадена, где бедствую на биваках и благодаря отвратительнейшей погоде всем нутром болен». Девятого августа из Кларана Белоголовому: «весь скрюченный прострелом. Боль невыносимая, ни согнуться, ни разогнуться», «Всё остальное здесь превосходно. Озеро — изумительное, горы — волшебные; отели — похожи на дворцы». Тринадцатого августа Шассену — уже в Париже. Двадцать седьмого августа из Петербурга Ясинскому — вернулся из поездки.

В середине сентября Белоголовому — о приготовлениях к похоронам Тургенева: «Во-первых, тело его повезут со станции по Обводному каналу; во-вторых, военным строго воспрещено всякое участие; в-третьих, такое же воспрещение простирается на университет и вообще учебные заведения. Шум идёт большой; ругательства раздаются в изобилии — это против Тургенева, которого на Пушкинском празднике сам епископ Амвросий называл чистым голубем». Добавив о себе: «Я человек маленький и, конечно, не рассчитываю, по смерти, иметь похороны, сколько-нибудь подобные тургеневским. Но средние похороны, вероятно, будут. Однако, и это мне претит. Непременно куплю себе где-нибудь к будущему лету угол, и когда почувствую потребность умирать, то удалюсь туда. Там умру и велю себя похоронить. Тихо, смирно, благородно. Никого, по поводу моей смерти, не заушат, никого не сошлют в места не столь отдалённые».

В октябре написал традиционную просьбу Островскому — о пьесе для первого номера следующего года. Островский представит для публикации текст произведения «Без вины виноватые».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Первая половина 1881 года — обильная деловая переписка. Так в конце января Салтыков просил Михайловского написать некрологи на смерть Писемского и Достоевского. Его же просил присутствовать на похоронах Достоевского, поскольку сам этого сделать не сможет, причина чего в плохом самочувствии, да и от «Отечественных записок» обязательно должен кто-то быть. В июне уведомил главное управление по делам печати — уезжает за границу, заместителем оставляет Скабичевского.

Пятого июля отправил первое письмо из Висбадена Белоголовому, рассказав об ухудшении самочувствия: «Кашель у меня усилился и какими-то пароксизмами раз шесть-семь в день по получасу. Отделения густые. Перед сном и утром после сна очень тяжко», «Очень мне плохо; с каждым днём всё больше и больше слабею. Исключительное что-нибудь может ещё оживить меня на время, но потом опять хуже». Думал ехать в Париж. Седьмого июля Михайловскому: «Кашляю как никогда, но лечиться не желаю. Просто надоело». Одиннадцатого июля Белоголовому: «Что касается до меня, то, мне кажется, я совсем кончаю карьеру. Главным образом, сердце угнетено, и причина этого явления, сколько могу судить, заключается в акте передвижения, которое всегда действует на меня угнетающим образом», «в течение 9 дней моего пребывания здесь я двух строк выжать из себя не могу», «Боюсь, что помру в Висбадене. Представьте себе, насилу хожу».

Пятнадцатого июля Елисееву: «Устроился я здесь очень хорошо; платим за 5 пансионов, имеем 6 комнат, утренний кофе или чай, обед из 4-х блюд и вечером чай с лёгким (весьма) ужином. Комнаты прекрасные, вид прямо в парк, бесподобный. Платим по 7 марок с рыла по-моему, недорого. До сего числа жили в бель-этаже, а сегодня перегнали в нижний этаж, потому что весь бель-этаж наняли под Лорис-Меликова». Писал и о том, как собирается на короткое время съездить в Баден-Баден и Тун, после отправится дней на двадцать в Париж. Двадцать пятого июля Белоголовому: «С тех пор, как я выехал из Петербурга, я ни от кого из сотрудников и товарищей ни одной строки не получил, хотя писал и к Елисееву и к Михайловскому. Так что не имею ни малейшего понятия о том, что делается в редакции, и в каком положении находится Елисеев». Двадцать девятого июля писал Белоголовому про учреждение в Петербурге Дружины спасения, должной исследовать и истребить нигилизм, допуская даже устранение Гартмана, Кропоткина и прочих.

Четвёртого августа Михайловскому: «Вообще со мной что-то творится. Слова забываю. Хочу сказать: дайте туфли и не могу припомнить слово. Боюсь, чтоб не кончилось худым. И когда пишу, сознаю, что совсем не то слово под перо попало, а настоящего найти не могу. Никогда этого не бывало». Двенадцатого августа Белоголовому в связи с закрытием «Новой газеты» выразил уверенность: «Я почти не сомневаюсь, что и «Отечественные записки» перестанут существовать через 2-3 месяца».

Девятнадцатого августа уже в Париже, согласно письму Шарлю-Луи Шассену. Через два дня писал Лорис-Меликову, рассказав о поездке по немецким землям до Парижа с неисчислимым количеством постоянных пересадок. Тридцатого августа Гаевскому: «все эти десять дней в Париже проливные дожди, сырость, слякоть, а я не остерёгся, ходил в театры и схватил жесточайшую простуду».

Двадцать второго сентября уже в Петербурге, сразу письмо Островскому с традиционной просьбой о пьесе для первого номера в следующем году. Этой пьесой станет произведение «Таланты и поклонники». Тридцатого сентября Елисееву: «Уже 9 дней как пропекаюсь в Петербурге, но не писал к Вам потому, что крайне болен. С самого приезда буквально ни одной ночи более 4-х часов не спал. Одышка, неестественный кашель не дают покоя. Одну ночь положительно думал, что не доживу до утра: совсем задохся», ему же рассказал об удивлении Льва Толстого, будто бы пренебрегавшего чтением русской литературы, пока в его руки не попал журнал «Отечественные записки», тексты на страницах которого принял за превосходные и искренние. Толстой даже выразил намерение печататься именно в «Отечественных записках».

Восемнадцатого октября Салтыков писал Елисееву о визите к министру внутренних дел, передавшему ему мнение государя о непозволительности печатания третьего «Письма к тётеньке», потому как оно неуместно и возбудит много неудовольствий. Было высказано мнение о явной социалистической направленности «Отечественных записок», что сам Салтыков истолковал как «подследственные политические беспрестанно ссылаются на статьи из «Отечественных записок», хотя его мнение было следующим: «усилия нашего журнала направлены к исследованию современного положения народного быта, и что ежели картины выходят неудовлетворительные, то ведь и правительство не находит их удовлетворительными, беспрерывно возбуждая вопросы о помощи народу».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1811 год — Наполеон творит угодное сугубо ему. Надо всей Европой есть только воля Наполеона, тогда как прочее — дела стран не периферии. Но пока читателя это не должно интересовать. Как случайным образом сам Толстой вспомнил — не делами европейскими жила российская политика. Оказалось, один из позабытых персонажей, дуэлянт Долохов — проходил службу на персидских рубежах, где с 1804 года шла активная фаза противления Персии и России, связанная с интересом к кавказским владениям. Но читатель не слышал от Толстого ни про осаду Эривани, ни про борьбу за прикаспийские земли. А ведь была необходимость распределять силы. Если бросить всё на границы с европейскими странами, Персия возьмёт прежде занятые Россией владения. Как же книга «Война и мир» могла быть велика и многогранна… Вместо этого: Пьер Безухов — масон, Андрей Болконский — человек Сперанского, Николай Ростов — то в армии, то дома.

Говоря о Пьере, читатель не понимал, каким образом он становился влиятельной фигурой. Наследство от отца того не объясняет. Пьер именно обладал правом владеть умами других. Так он, словно почитаемый за мудрого, мог дать совет Болконскому, которого тот мог ослушаться, тогда как остальные — вынуждено соглашались. Основной интерес к восьмой части (согласно очерёдности) читатель проявлял в связи с всё-таки написанной Толстым скандальной истории — о падении нравственности у Наташи Ростовой, сманенной блеском обещаний Анатоля Курагина, вследствие чего её намеченные отношения с Болконским утратят сам намёк на возможное продолжение. Да и сам Пьер в данной ситуации поступал неблагоразумно, выступая третейским судьёй, вновь проявлял симпатию к девушке, которой важно нечто другое, нежели он сам.

Почему Наполеон стал угрожать России? Если придерживаться хронологии от Толстого — установить то невозможно. Важен сам исторический факт — Наполеон в 1812 году осуществит масштабное вторжение. Значит все начнут за то переживать. Так старый князь Болконский будет с негодованием относиться к французам в своём окружении, считая каждого за шпиона. И всё же Толстой не спешил отходить от задуманной им темы описания различных дворянских увеселений. Как-то сообщив о проведении бала, потом о различных сельских забавах, теперь возвращался к более привычному — к светским разговорам. К скандалам! Именно сейчас Толстой решил очернить восприятие Наташи Ростовой, извратив представление о разумной девице в девушку неопределённых желаний, в ветреную натуру. Если влюблённость в Андрея Болконского читатель хоть как-то понимал, то увлечение Анатолем Курагиным — тот самый ход Толстого для действующих лиц: благоразумие сменяется опрометчивым поступком. Всякий персонаж «Войны и мира» является заложником такого подхода Толстого к изложению.

Теперь читатель задумывался об ещё одном моменте — Толстой не описывает быт крестьян. Умея это делать, составивший ряд замечательных историй, Толстой вовсе никак об этом не говорил. Если и рассказывал, то всегда в общих чертах, как в случае описания боевых действий — безликая масса, полностью покорная воле командования. Так и в случае мирной жизни — существуют где-то вне страниц произведения. Разве только Пьер Безухов проявлял заботу о быте крепостных. Да, опять же, о крепостных в общей массе. Толстому хотелось говорить о другом, например, об опале Сперанского, чью деятельность оспорили, хотя исторически именно она станет залогом реформ царя Александра Николаевича.

Оставалось красиво описать полёт кометы, считаемую теперь за предзнаменование случившегося в 1812 году: Наполеона это сподвигло на вторжение в Россию, что сам Наполеон считал за предвестие его будущей победы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что Пьер Безухов на пути масонства, что вот — описание дворянских забав на селе: никак не истолковываемые моменты «Войны и мира». Может это желание Толстого отойти от темы как Безухова, так и Андрея Болконского. Есть ведь Николай Ростов, вполне себе один из главных героев повествования. Только вот его судьба на страницах не складывается. Какие надежды на него следовало возлагать? Путь Ростова — армия, где он обожает императора, и длительные увольнительные, когда с ним ничего существенно важного не происходит, кроме разного рода досадных ситуаций, в которых он оказывается виновным в силу того, поскольку военным полагается в такие неприятности попадать, вроде участия в азартных играх, после оставаясь должным выплатить крупную сумму из проигранных средств.

Так к чему Толстой повёл речь о дворянских забавах на селе? Маститый исследователь творчества тут скажет — Толстой решил отобразить широту тогда бытовавшей жизни. Не всё балы и разговоры на светские темы, в летний период каждая дворянская семья обязательно уезжала в родовые имения. Мужчины там более интересовались охотой. Вот про охоту Толстой взялся рассказывать особо подробно. С тем азартом, на который впоследствии можно сослаться, указывая на сходные черты, будто при таких же обстоятельствах охотились царские персоны. В охоте той важным считалось не самому подстрелить дичь и не загнать её, просто провести время, наблюдая за естественным действие — как одомашненное животное-охотник настигает жертву.

Птичья охота — не столь интересовала семейство Ростовых и их соседей, они предпочитали использовать собак. Чья собака окажется на охоте лучше. Горечь и досада, ежели соседская сможет загнать и одолеть не хотя бы зайца, а вполне даже волка. Все с интересом наблюдают за процессом, живо обсуждают происходящее, испытывают разные эмоции. Будь желание, Толстой потом мог не раз вернуться в воспоминаниях действующих лиц к охоте, случись провал в повествовании. Описание охоты получалось сочным и красочным. А вот сторонние участники непременно радовались лицезрению действия. Но охота — мероприятие жестокое, поскольку жертвы собак всегда погибают, как гибнут на охоте и сами собаки.

Удовлетворив желание высказаться по поводу охоты, не сумев превзойти талант Сергея Аксакова по оставленным им «Запискам ружейного охотника Оренбургской губернии», Толстой мог отправить действующих лиц на рыбалку, но и тогда бы он не сумел превзойти того же Аксакова с его «Записками об уженье рыбы». Выбор пал на другое — на прочие сельские забавы, вроде участия в околонародных песнях и плясках. Ведь к этому должны были склонять досуг дворяне, никак не к распрям уровня, схожего с наполнением пьес Александра Островского. Дети пусть играют в ряженых, занимаются гаданиями, в том числе с посещением бани. Пригодится гадание и для Наташи, чья судьба оставалась для читателя непонятной.

А как же Николай Ростов? Можно рассказать и о нём. Пусть он на селе забавляется с девицей Соней, с которой рос при попечительстве отца. Ни к чему существенному данный сюжетный ход всё равно не приведёт, как и всё содержание очередной части произведения — считаемой по порядку за седьмую. После Николая снова можно отправить в армию, без какой-либо конкретики. Про войну Толстой основательно забыл, не считая происходившее после поражения при Аустерлице за важное. Потому и Николай, если и служит, то вдали от сражений.

Оставалось перешагнуть ещё через несколько лет — к обстоятельствам 1811 года. Упустив развитие событий, Толстой переходил к воспринимаемому за вскоре должное произойти.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Заключён мир в Тильзите, после чего Четвёртая коалиция распалась. Пройдёт два года, Россия выступит на стороне Франции в войне Пятой коалиции, поддержав притязания Наполеона на укрепление его позиций над Австрией. Толстой полностью проигнорирует данное обстоятельство, не давая представления и о жизни действующих лиц. За прошедшие четыре года, после поражения под Аустерлицем, отложились для читателя разве только принятием Пьера Безухова в масоны с последующей его хозяйственной деятельностью. Но и теперь — неясно, как и к чему вести повествование. Изначально Толстой мог не рассчитывать довести рассказ до Отечественной войны 1812 года. Теперь же, раз разговор коснулся масонов, следовало говорить о происходившем в Империи вообще.

По-прежнему основное внимание Пьеру. Из всё тех же непонятных побуждений Пьер становится едва ли не главным масоном России, достигнув положения главы петербургской ложи. Чего он хотел добиться на данном посту? Может, переломить понимание масонами устройства бытия. Увидев, насколько масоны погружены в иллюзии, реализуемые ими через стремление к познанию мистического, Пьер пожелал внести ясность. Дабы заручиться поддержкой, Толстой отправил Пьера за границу, где тот вёл некую деятельность, но по возвращении обратно — встретил прежнее непонимание. Таким образом тему масонства можно было закрыть. Толстой посчитал, что вполне обосновал мнение, согласно которому масоны являлись организацией по интересам, а из себя — ничего вовсе не представлявшие. Поэтому Пьер вышел из данной организации сомнительного качества и полностью бесполезной.

Другое дело, Андрей Болконский. Его Толстой отправил на встречу со Сперанским, после с Аракчеевым. Как в случае с Ростовым в армии, глазами Болконского Толстой планировал показать деятельность правительства. Андрей получит задание от Сперанского — работать над разделом о правах в рамках пересмотра установленных в Империи законов. А раз Болконский — глаза в правительстве, то его можно породнить с глазами в армии — Николаем Ростовым. Вероятно, по данной причине, у Толстого родилась идея дать развитию новое обстоятельство — скандальное. Всё-таки Толстой будто бы забыл про общество, излишне уйдя в проблематику понимания масонства.

Мало кем и когда вспоминаемая, Вера, приходившаяся сестрой Николаю Ростову, достигшая уже двадцати четырёх лет, остаётся в девицах. К ней подбивался столь же редко вспоминаемый Берг, воспринимаемый за классического проходимца, кому дай сперва приданое, а на свадьбу он придёт… или не придёт. А вот Наташа, чьи детские годы читатель вспоминает с теплом, не кажется за персонажа, должного иметь хоть какое-то значение для повествования. Что в ней такого? Милая девушка, в чём-то прелестна, легко танцует и знает французскую речь. Этого достаточно, чтобы считаться за достойного члена высшего света. Ожидая решения Бориса вот уже четыре года, легко решит переменить мнение. Толстой устроит бал, на котором Наташа всех в себя влюбит. Что до самой Наташи — она крайне влюбчива в малейший блеск для неё приятного. Зная о её судьбе наперёд, читатель должен воспринимать Наташу негативно, видя в ней не заложницу ситуаций, а легкомысленную натуру, не имеющую жизненных принципов.

Можно предположить, из-за Наташи должны были рассориться Пьер и Андрей. Толстой мог о том задуматься. Но не сейчас — для того не настала пора. Пусть пока Наташа, прождавшая Бориса четыре года, станет ждать Андрея в течение ещё одного года. А там и ещё кого-нибудь подождёт. То есть Толстой предлагал читателю перескочить через несколько лет. Не будет ли от этого хуже? Если сейчас упустить из внимания проводимую Наполеоном политику, тогда вовсе читатель не сможет понять, почему он — после союза с Россией в войне против Англии и Австрии — решит перейти к прямому вторжению.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война? О войне без многих слов. Россия по неким причинам ввязалась в войну Четвёртой коалиции. Стороной от читателя прошло сражение при Прейсиш-Эйлау. Может по причине случившейся опалы Кутузова, про которого забыл даже Толстой. В это время Кутузов исполнял обязанности киевского военного губернатора. Значит нет толка описывать сражения под руководством Беннигсена, к тому же имевшие неопределённый результат. О проигранном Фридландском сражении в той же мере не имелось необходимости подробно рассказывать. Следовало разве вновь через обожание Ростова показать лицезрение императора Александра, заключавшего в Тильзите мир с Наполеоном. Попутно Толстой сообщал о бескормице в русской армии. Солдатам приходилось буквально питаться подножным кормом, вроде машкиного корня, отчего у всех случалось несварение. А почему? Потому как и через пятьдесят лет армейское начальство на всех уровнях будет заниматься расхищением, о чём Толстой прямым текстом уже прежде писал в «Севастопольских рассказах».

Как ясно из упоминания войн Четвёртой коалиции, в очередной части повествования Толстой рассказывал про события 1807 года. Основное внимание уделялось обстоятельствам жизни Пьера Безухова. Чем-то следовало занять мысли этого молодого графа, неожиданно для себя разбогатевшего, прославившегося за рогоносца и, вот теперь, из неустановленных побуждений вставшего на путь масона. Надо полагать, Толстой пожелал отразить феномен масонство, должного тогда влиять на неокрепшие умы России, закладывая в них имевшие хождение в Европе суждения. И если в Европе то когда-то привело к волне революций, и может даже побудит ещё не родившихся будущих декабристов к восстанию, пока речь шла только про ослабление сложившихся в России порядков.

Читателю снова непонятно. Вот показан лишённый духовности Пьер, с ним вступает в беседу старик-масон. Не убеждая, старик-масон оказывает влияние на Пьера. И Пьер, прибыв в Петербург, сразу становится членом масонской ложи, проходя полагающийся обряд посвящения. После, не делая ничего для масонства, начнёт понимать нужды ордена на собственный лад, придя к мнению — русские масоны далеки в представлениях от мысли масонов европейских. Об этом Толстой ещё успеет рассказать. Лучше следовало сообщить о, может быть, передовых взглядах Пьера, посчитавшего за необходимое гуманно относиться к крепостным. Было ли то влиянием масонов? Очень даже сомнительно. Скорее тут следует говорить об устремлениях самого Пьера. Правда, масонство могло проповедовать человеколюбие. Да говорилось ли масонами о равных правах для каждого? Ведь Пьер был привлечён в орден, будучи имеющим большое состояние, тогда как находящиеся под крепостной зависимостью масонов не интересовали.

Пьер на глазах читателя становится хозяйственником. Он старается управляться с делами, видя огромные сопутствующие траты. Пьер перестал считать себя богатым человеком, потому как его доход был меньше, нежели приходилось тратить. А хотел Пьер наладить жизнь крепостных, обустраивая их быт. Тут можно даже припомнить деятельность самого Толстого, желавшего вывести некогда подвластных ему крепостных в люди. Сам же Толстой видел, сколько трудов не вкладывай — путного результата не получишь, так как всё поймут на собственный лад, извратив до невозможности. Как не облегчай, хорошо, если не станет хуже.

Оставалось показать устремления Пьера через разговор с Андреем Болконским. Пьер ему говорил, что надо жить для других, тогда как Андрей — жить нужно для себя и своего окружения. Получалось, Пьер жил аналогично для себя, под чем понимал всё ему подвластное. А как быть с возможностью предоставить крепостным волю? Пьер мог отпустить каждого, ничем не обеспечив. Андрей считал — так поступать нельзя, сперва нужно предоставить равные права и состояние. Но к чему была эта беседа? Просто желание Толстого порассуждать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Больше хаоса в повествование! Россия проиграла под Аустерлицем, значит каждый должен чего-то лишиться. Кутузов — степени доверия к его способностям. Пьер Безухов — верности жены. Николай Ростов — крупной суммы. Долохов — здоровья. Андрей Болконский — жены, умершей в родах. Наташа и Соня — женихов. А если кто чего лишается, значит он приобретёт другое. Кутузов — веру в него государя. Пьер Безухов — удачу на дуэли. Николай Ростов — надежду на успехи России. Долохов — крупную сумму. Андрей Болконский — сына. Наташа и Соня — испытают симпатии к прочим. То есть Толстой продолжал писать в духе от хорошего к плохому и через плохое к хорошему.

Как вообще воспринимать совершаемые действующими лицами глупости? Которые тяжело объяснить, пытаясь их адекватно воспринимать. Ладно, если дело касается девичьих забав. Девушки идут на подлинные безумства, никогда не имевшие разумного объяснения. Вот у Толстого они могут прижечь себе руку горячей линейкой, будто бы тем показывая наглядное доказательство их дружбы. А что в голове у Пьера? Прознав о неверности жены, он вызывает на дуэль Долохова, опытного бретёра и отчаянного гусара. Приходится недоумевать. Тем более, когда Толстой указывает на неопытность Пьера, никогда не державшего в руках пистолет. То есть для Пьера жизнь могла закончиться аккурат сейчас. Толстой счёл иначе. Пьер ранит Долохова, тогда как тот после не находит возможности прицельно выстрелить. Такая же мысль относительно Долохова, чью жизнь Толстой сберёг для других дел. Хотя произведение должно было лишиться одного из них.

А держался ли Пьер когда-нибудь за жизнь? Став теперь обладателем огромного состояния, приближенный к императору, он не должен был идти на дуэль, что грозило ему потерей лица перед государем. Даже в данном обстоятельстве Толстой потворствовал Пьеру. Почему тогда не дал счастья в личной жизни? В жёны Пьеру досталась Элен, женщина вольных взглядов, падкая на отношения с мужчинами. Готовый прощать многое, именно такое Пьер стерпеть не мог, пойдя с женой на временный разрыв. Охладев, он решит уехать, занимаясь прочими делами. Наблюдая за этим, читатель в очередной раз недоумевал, сколь нескладной получается жизнь Пьера Безухова, впадающего в крайности.

На деле, Толстой перебирал действующих лиц. Можно предположить, время вне военных компаний просто следовало чем-то занять. Случившиеся события — одни из обстоятельств, вполне имеющие возможность произойти. Толстой ещё не раз пойдёт по пути изложения спонтанно возникающих мыслей, делая их будто бы важным элементом повествования. Не лучше ли добавить историчности? Да о чём писать? Лишний раз использовать фигуру императора Толстой не желал, особенно при обстоятельствах, участником которых он в действительности не являлся. Задействовать Кутузова? Разве только взять смелость воспользоваться представлением о Багратионе, как он вёл себя в дни, свободные от военных будней, показав сетования на сложность мирной жизни, тогда как ему проще ходить по вспаханному снарядами полю.

Остаётся сообщить о взлётах и падениях дома Болконских. Когда сперва думали, будто Андрей погиб, после он вернулся, но умерла в родах его жена. Думал ли тогда Толстой, к каким взлётам и падениям он поведёт Андрея дальше? Особенно к тому позору, каковым окажутся последующие отношения с Наташей Ростовой. Впрочем, нарратив Толстого уже стал читателю понятен: как от опрометчивого поступка до успеха в делах всего один шаг, так и от славы до позора — тот же самый шаг. По данной повествовательной формуле всегда пишутся произведения, должные заставлять читателя сопереживать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее