trounin.ru

С 2025 года литературная премия «Ясная Поляна» примечает произведения, где, как следует из официального источника информации, «наиболее достоверно отражён и выразительно описан женский опыт». Может в силу того, что с достоверностью не каждый год задаётся, либо надо дать, потому как больше некому. Да и понять бы, каким именно образом нужно понимать непосредственно «женский опыт». Это становится вовсе непонятным, если взять в качестве примера произведение за авторством Светланы Павловой. Тут если о чём и следует говорить, то сугубо о беззаботной жизни, непонятно каким образом случающейся. Обычно человек, без чёткого представления о жизни, не имеющий твёрдой почвы под ногами, проводит дни в монотонном труде, приходя домой с единственной целью — уснуть после тяжёлого дня. В этом есть, был и будет женский опыт. Но внимать страданиям барышни, не державшей ничего тяжелее ручки, периодически имеющей беззаботные отношения со случайными половыми партнёрами — это не есть отражение женского опыта. Да и с выразительностью не задалось.

Светлана Павлова пишет, ничего не стесняясь. Если надо представить главную героиню в виде недалёкой умом — так и поступит. Пусть эта барышня не знает ничего о жизни, словно бабочка, порхающая с одного цветка на другой. Но ведь читателю пытаются дать ликбез касательно заболеваний, передающихся половым путём. Вот тебе, читатель, наглядное пособие, как бывает, если не предохраняться во время сексуальных утех. Сложно представить, чтобы читатель не знал, чем это может грозить. Читатель удивится другому, представленная ему барышня сама не знает. Она где-то услышала слово «ВИЧ», сразу обнаружила у себя болезнь студента третьего курса медицинского университета, найдя все полагающиеся по описанию симптомы. Удосужилась бы узнать больше, совсем бы впала в печаль. Потому, получив результат теста на ВИЧ, вздохнула с облегчением. В этом моменте читатель расшиб себе лоб рукой, возведя глаза к потолку, думая, сказать ли барышне о других заболеваниях, вроде гепатита.

Будем считать, Светлана Павлова описывает женский опыт. Не совсем женский, и не очень опыт, но нечто — очень отдалённо — похожее. Пусть в плане отношений с мужчинами. Читателю предлагается ряд историй, где барышня выступает безвинной жертвой, которой добиваются мужчины, после чего довольно быстро растворяются в безвестности. Раз за разом барышня не задумывается об их необходимости, живущая согласно принципа — сегодня с одним, а завтра будет с другим. Она не ставит никаких условий. Лишь бы был мужчина, под которого будет заточен ход её мыслей. Прочее сложится само собой.

Утомит читателя описание обыденности. В будущем, если кто возьмётся за чтение книги, потребует сносок. Потому как обстоятельства жизни человека третьего десятилетия двадцать первого столетия могут быть не совсем понятны. Только бы никто не стал судить по данному произведению, будто таким образом жили люди в описываемый Светланой Павловой период. Скорее, жили в конкретно взятом для рассмотрения месте. Или жили, пусть и несколько иным образом. Впрочем, не имея похожего в окружении, тяжело усвоить и понять подобное. Остаётся полагать, в «Сценаристке» описана некая условная данность, имеющая отношение к иллюзорным представлениям о действительности, пропитанная ложным пониманием происходящего, изначально основанная на чужом мнении, столь же условном.

Для верности Светлане Павловой стоило быть более жёсткой. Если представленная ею барышня вела беспорядочный образ жизни, должна назидательно пострадать. Или читатель должен обрести уверенность — до добра такое в современном мире не доводит. Ничего подобного предложено не было. Отчего читатель не станет задумываться, какой сложится судьба барышни далее. Потому как пусть не ВИЧ, то другое ЗППП у неё точно есть. Вероятно, Светлана Павлова напишет продолжение, иначе читатель не успокоится. А вдруг барышня всё-таки больна…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Однажды Фредрик Шёберг решил написать о себе, своих увлечениях и о шведском энтомологе Рене Малезе, повествуя, как тот подался на Камчатку, где изучал мух-пилильщиков. Сам Шёберг предпочитал изучать мух-журчалок. Интерес оправдан и хорошо представлен для читательского внимания. Двадцать лет спустя Максим Привезенцев пишет о себе, своих увлечениях и российско-польском этнографе Брониславе Пилсудском, сосланном на Сахалин за участие в покушении на царя Александра Александровича. Связи между их увлечениями нет никакой. Максиму интересен сам Сахалин, откуда он родом, а на момент повествования интерес коснулся маяков, которые было решено посетить. Пилсудский занимался изучением быта и традиций айнов и нивхов. Максим повествовал о событиях с 2023 по 2024 год, тогда как о жизни Пилсудского рассказал в форме внутренней повести, изредка сбиваясь на воспоминания из собственного детства. По итогу получилась душевная книга, лишённая возможности быть жанрово определённой по любой из систем классификаций.

За плечами Максима множество путешествий и посещённых мест, довольно он имеет и свершений, каковые не каждому могут быть под силу. Не раз он писал книги, в качестве отражения совершённых им на мотоцикле вояжах. Он был подготовлен к любого рода испытаниям. Может поэтому в очередном изложении впечатлений, коим стала книга «Маяки Сахалина», нет подробностей, проведённых им в различного рода размышлениях. Кое-что встречается, чаще касаемо непосредственно взятой за основу темы. Только читатель увидел не опытного человека, а путешественника, которого вели по заранее намеченному маршруту. Были на этом пути и ошибки, которые сам Максим считал за фатальные случайности. Да и его путь завершается сломанной рукой. Что касается маяков, читатель разве только узнал, что они есть, но в большей своей части перестали функционировать.

Вставки о Пилсудском можно принять за посещавшие Максима сны. Словно он закрывал глаза, непосредственно во время поездок между маяками, либо уже когда взялся писать книгу, к нему приходил образ российско-польского революционера, кому казнь заменили ссылкой на Сахалин. Рассказав ещё раз о посещении очередного маяка, Максим вновь закрывал глаза, представляя, как Пилсудский трудился на каторге, и был у него другом нивх, защитивший его от суровых каторжных порядков. Снова о маяке, после об интересе Бронислава к айнам и нивхам, проживание с ними, внебрачная связь, дети. Перемежая одно с другим, Максим выводил повествование к окончанию русско-японской войны, сообщая о переселении Пилсудского в Японию, затем в Европу. Максим даже придумал обстоятельства, вследствие которых Пилсудский трагически погиб в водах парижской Сены. Читатель так и не поймёт, насколько такие включения оправданы. Может по причине видений во снах именно Бронислава Пилсудского, а не Антона Чехова, запомнившегося на Сахалине проведением переписи населения, и даже не Василия Голованова, современного путешественника, посещавшего острова Северного Ледовитого океана.

Дополнил Максим повествование местным фольклором, чем вовсе уводил понимание читателя от ему излагаемого. Всё это хорошо в виде отдельных произведений. Поэтому книга получилась вне жанра, если каким словом и следует именовать, то дать характеристику эклектичного. Единственная связующая тема — Сахалин. Максим мог написать о чём-то ещё, чего делать не стал. Главное, книгу «Маяки Сахалина» заметили, отметив наградой, приятной для каждого писателя — выбором читателей. А это уже особого рода заслуга, ставящая произведение выше прочих.

Продолжит ли Максим писать о новых местах и впечатлениях? Конечно. Пусть он не Гарун Тазиев, зато у него иное — своё собственное — очарование.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель может рассказывать ёмким, сочным и лаконичным языком, как Дуглас Адамс в «Автостопом по галактике», где Земля стала проектом мышей, желавших получить от суперкомпьютера самый главный вопрос бытия. А может писатель излагать подобно Гюнтеру Грассу — пространно, запутанно и словоизбыточно. Выбор за читателем, чего он хочет — лёгкого и умного чтения, способствующего пробуждению важных вопросов, либо с нагромождением всего и вся, чтобы попытаться вычленить хотя бы нечто, на основе чего сделать какие-либо далеко идущие выводы. Если склоняется к последнему, может смело приниматься за чтение «Крысихи». Только должен быть готов к безудержному потоку сознания, не знающему ограничений. У Грасса хватает парадоксов, от которых закружится голова. Причём, это произойдёт от чрезмерной надуманности.

Всегда есть здесь и сейчас. Прошлое — безвозвратно ушло, допускающее многовариантность понимания. Будущее — неопределённо, каким бы достижимым оно не казалось. Грасс решил перемешать всё в кучу. Он расскажет обо всём, не начиная с самого начала, скорее выхватывая потребовавшиеся ему моменты. С первых страниц читатель понимает, представленный мир рухнул. Земля вымерла в результате антропогенного воздействия. Приходится быть где-то вне её, видеть сны и общаться в оных с крысихой. Данная крысиха расскажет о многом, отчего-то ей известном. Причём знает как о событиях зарождения Вселенной, так и сложности жизни крыс при динозаврах, ведает и про дела Ноя, отказавшегося взять крысиную пару на ковчег, что не помешало им выжить и оставить помёт на Арарате. Почему бы не рассказать, как крысы сопровождали армию Наполеона в походе на Москву? Где ещё могли отметиться крысы? О чём пожелает, о том Грасс обязательно счёл нужным рассказать, не чураясь сказочных сюжетов, вроде заклинателя крыс. Насколько такого рода фантазии могут быть интересными читателю?

Неоднозначно читатель воспримет часть, где Грасс проводит сравнительные параллели между крысами и евреями. Ещё более неоднозначно, когда крысы-протестанты вступят в жаркий спор с крысами-католиками. Из всего этого можно делать определённые выводы, пожелай читатель размышлять о тексте более, чем ему предлагает непосредственно Гюнтер Грасс. Всё столь же странно и малозначительно, как авторские отступления в дебри. Внимать неумеренное количество страниц о проблемах с мочевым пузырём, о сложностях использования катетера для отведения мочи. Для чего читателю такие отступления? Или мир настолько сошёл с ума, отчего его оказалось не жалко уничтожить? Да вот внимая таким книгам, немудрено разжечь костёр, найдя для них хотя бы такую пользу. Причём, сколь бы это странным не звучало, значительную часть страниц из «Крысихи» щадить точно не следует, пусть лучше послужат на подлинно благое дело — обогреют людей в миг холода, печали и усталости от бессодержательного наполнения.

Единственный момент, правильно затронутый Грассом, — человеческое стремление избавляться от крыс. Неважно, насколько крысы необходимы, как и любой живой организм, занявший пригодную для своего существованию нишу. Важно именно желание человека избавляться от следствия, не пытаясь бороться с причинами. По Грассу получается, что это является для крыс насущной проблемой, не считающих своё существование помехой для человечества. Наоборот, не будь крыс, не вымерли бы динозавры, не получили бы развитие теплокровные, и не быть тогда человеку. Да как уже было сказано, всегда есть здесь и сейчас, прочее — предмет для бесплотных разговоров. Впрочем, такой разговор с читателем Грасс ведёт на всём протяжении повествования.

Как же поступить? Уговорить доброго человека отсеять лишнее, предоставив выдержку в достаточном объёме, чтобы чтение доставило удовольствие. Потому как нет ничего интеллектуального в чтении книги, наполненной ворохом из спорных предположений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждое время примечательно своими особенностями, по ним можно судить благодаря литературным произведениям. Возьмёт читатель знакомиться с «Отцом Сергием» Льва Толстого, увидит острые социальные проблемы, связанные с не менее острыми вопросами религии. А если возьмёт читать «Отца Серёжу» Марины Чуфистовой — увидит произведение молодой девушки, пропитанной романтическими представлениями. И вроде бы, если судить по названиям, должны писать о чём-то схожем. Только Толстой был серьёзен, создав произведение в духе жития. Чуфистова поступила иначе — повествование более похоже на женский роман. Как бы не претило читателю разделение литературы на женскую и мужскую, но с этим ничего не поделаешь. Просто в одном случае акцент делается сугубо на идеализировании отношений между действующими лицами, тогда как в другом — на рациональном осмыслении этого же.

Перед читателем сказка о девяностых, случившаяся двадцать лет спустя. Предложен рассказ о некоем священнике, чем-то провинившимся перед высшими церковными деятелями, вследствие чего его сослали в глубинку. С другой стороны — повествование об авторитете, отжимающим под свои нужды земли и расположенные на них помещения. Как тут не сыграть на чувствах читателя? Если читатель при этом имеет понимание об основах показываемой ему ситуации, он удивится едва ли не всему, чем наполнено произведение. Самое главное, с какой поры служение в глубинке воспринимается за наказание? Авторская интерпретация сразу же уводит читателя от религиозной составляющей. Для священника должно быть за радость, если он пострадает за веру. Впрочем, при желании можно уйти в религиозные споры века этак пятнадцатого, касающегося распрей между стяжателями и нестяжателями. И читатель понимает — представленный ему священник является явным сторонником красивой жизни.

Чуфистова этого не скрывает. Она целенаправленно показывает читателю священника за человека, ценящего внешний лоск. Не так важно, сколь он религиозен. Главное, ездит на дорогой машине. Однако, ценящими внешний лоск показаны даже прихожане, для того и посещающие церковь, чтобы не в прегрешениях исповедоваться, а поглазеть на милого лицом батюшку. Получается не повествование об отце Серёже, а латиноамериканская мелодрама. Такого рода особенностей разбросано достаточно, когда читатель не может свести ему рассказываемое с допускаемым к действительности хотя бы на самую малость.

Можно оставить без внимания аллергию на кошек. Описанный на страницах пример не выдерживает критики. Дело ведь в кошачьей слюне. Чуфистова этого перепроверять не стала. Но как быть с примером скорой медицинской помощи, оперативно приезжающей на вызов в течение восьми минут, дабы с проблесковыми маячками отъезжать с пациентом от дома? В идеале — может быть. На практике — если стоит у соседнего дома. Про это пусть говорят другие. Достаточно понять, автор излагает в удобной для него манере, допуская повествование в той степени, как кажется удобным для изложения. Не губило бы это общее восприятие.

Произведение перенасыщено от не влияющих на повествование эпизодов. События происходят по желанию, должные дополнить необходимое для полноты количество текста. Тут и похороны в Москве, до которых надо ехать на поезде, напиваясь до отсутствия сознания. Или о судьбе Машеньки, пережившей достаточно неприятных инцидентов. Сложилось бы это в общую повествовательную канву. Чего не происходит. Зато читателя ждут события, достойные возведения в пример свершившего чудо, должные способствовать канонизации после смерти.

«Отец Серёжа» не оставит у читателя приятного послевкусия. Когда-нибудь потом Чуфистова напишет произведение, способное быть достойным читательского внимания. Пока же, «Отца Сергия» продолжат помнить, а вот «Отца Серёжу» очень быстро забудут.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Есть в литературе феномен, когда несколько писателей объединяются вокруг коллективного псевдонима, созидая фигуру нового персонажа, выдавая его за реального человека. Самым знаменитым таким феноменом в России является Козьма Прутков, чьим именем подписывались Алексей Константинович Толстой и братья Жемчужниковы. В Португалии таковым стал Карлуш Фрадек Мендеш, результат труда сразу семи писателей, показываемый за своеобразно воспринимающего мир поэта, склонного к авантюрным поступкам. Через сто тридцать лет от появления его имени в печати, свой взгляд на восприятие Мендеша предложил Жузе Эдуарду Агуалуза, писатель из Анголы. Будучи пропитанным общей атмосферой трёх континентов, между которыми раскинулся Атлантический океан, Агуалуза сплёл эпистолярное повествование, основанное на воззрениях вымышленного поэта.

Португалия, Бразилия и Ангола поныне крепко связаны. Не столько тем, что в данных странах говорят на португальском языке, а именно исторической действительностью. Не слишком радужной, если задуматься. Речь касается рабства. Агуалуза повествовал как раз про это, ничего иного не предлагая к обсуждению. Перед читателем сплеталась действительность прошлых столетий, когда начали появляться мысли о необходимости гуманного отношения к людям. Поэтому Агуалуза созидал миф, должный иметь за основу нечто имевшее место быть на самом деле. Ведь не всякий плантатор заботился об извлечении прибыли. Были и такие, кто задумывался о необходимости справедливого отношения к другим, чтобы человек не эксплуатировал человека. Такие люди были повсеместно, открыто выражая мнение, подкрепляя своими действиями. Вроде США, где страна погрузилась в гражданскую войну, в представлении потомка сугубо на почве стремления отменить рабство во всех штатах. И мало кто знает, если не интересуется португальской историей, как дело складывалось в Анголе и Бразилии.

Кто помнит аболиционистские романы, вроде «Хижины дяди Тома», представляли масштаб трагедии. По факту получалось, население считало за рабов собственных детей. Порою раб рождался белокожим, но воспринимался за вещь. Аналогичное решил описать и Агуалуза. Только в «Креольской нации» раб скорее являлся наёмным работником, потому как, какой бы не имел общественный статус, мог за десять или двадцать лет заработать достаточно, чтобы выкупить себя из рабства. В конкретно описываемой ситуации процесс по отмене рабства шёл со стороны рабовладельцев, имевших передовые представления. Они имели развитое сельское хозяйство и производство, обладали заводами, при этом стремились освободить из рабства всякого, кем они прежде владели.

Внимая этому, читатель видит не взгляд из прошлого. Это не письма Карлуша Фрадека Мендеша, человека прошлых столетий. Это повествование от человека века двадцатого. Агуалуза описывал так, как ему хотелось самому воспринимать былое. Что было делать гораздо проще, учитывая взятого им за основу персонажа. Когда рабство осталось в прошлом, легче мыслить в позитивном ключе. Нежели той же Гарриет Бичер-Стоу, писавшей о тяготах рабства, не имея твёрдого представления, насколько от него возможно отказаться.

Несмотря на сказанное, «Креольская нация» сложна для чтения. Представленная для внимания проблема — очевидна. Мотивы и поступки действующих лиц — не совсем. К тому же сам стиль изложения — эпистолярный — не способен сформировать определённого видения ситуации. Читатель только и замечает, как перед ним раскрывается ход мысли экстраординарного человека, задумавшего прикупить земель, наладить хозяйство и обустроить производство, вслед за чем озадачиваясь необходимостью предоставить рабам свободу. Не знай автор о скорой отмене рабства, то и представленному им герою не быть столь самоуверенным в поступках. Впрочем, надо быть специалистом по португальской истории, потому как рабство отменялось постепенно. Отчего бы всему и не быть таким, как о том взялся рассказывать Агуалуза.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кажется странным, когда в современном мире человек продолжает искать ответы в религии. Но с этим ничего не поделаешь, потому как на эту тему в здоровом обществе отныне запрещено говорить: это может задеть чувства верующих. И вот читателю предстоит знакомиться с романом от Сергея Шаргунова, сыном священника. Может показаться, могли быть задействованы личные переживания. Однако, действие происходит в близкий для автора день. Используются несколько иные реалии, заставляющие читателя отказаться воспринимать повествование хоть самую малость близкой непосредственно к Шаргунову. Скорее нужно говорить о знакомой для автора среде, в которой он сам взрослел. Значит, повествование должно отражать реалии текущего дня. Было бы всё прекрасно и замечательно, повествуй Шаргунов с более открытым сердцем. По итогу не вышло ни подросткового бунта, ни отражения социальной проблемы. Всего лишь роман о юном человеке, чьим воспитанием пренебрегли родители.

Шаргунову следовало отмотать начало повествования к предкам главного героя. Рассказать о прадедах и дедах, особенностях их существования, сложностях быта в условиях ограничений со стороны советской власти. Или показать становление отца. Тем более, читателю периодически даётся намёк о непростом прошлом родителей, успевших наломать дров до воцерковления. Ведь и они терзались перед ликом Вседержителя, не зная, насколько сильна их воля, чтобы во имя Его претерпеть мучения. Они должны были совершить нечто, ставшее для них переломным. Преодолев препятствия, тогда постигли благо в виде воздаяния. Всего этого не имелось перед главным героем, взращенном в изначальном благе. Перед читателем разбалованный ребёнок, выросший без стойких убеждений. Ему бы полагалось истово верить в Бога, не допуская тени сомнения. Но Шаргунов предложил иное. Причём не используя религиозную составляющую. Получалось так, словно религия существует сугубо на словах, никоим образом не находящая себя ни в представлениях родителей, ни в самом главном герое. Хоть бы в одном месте Шаргунов написал о бесе, терзавшем душу главного героя. Вместо чего написал о подростковой дурости, когда всё ставится в угоду отказа от любого прежде устоявшегося мнения, стремясь выступить с опровержением.

Повествуя, Шаргунов перепутал читательскую аудиторию. Имея определённые политические представления, в повествовательной стезе сделал шаг в сторону западной литературы. Это там, на Западе, принято сексуализировать повествование. Такого рода произведения даже примечаются литературными премиями. Можно вспомнить творческий постулат Джулиана Барнса — герою повествования полагается постоянно думать о собственном половом органе, разбрызгивающим семенную жидкость. Шаргунов не снизошёл до подобного, однако показал процесс наблюдения главным героем видео с чернокожей женщиной, занимавшейся самоудовлетворением. И далее Шаргунов будто бы извинялся перед читателем, заставив главного героя переживать за тягу к запретному, всячески отказываясь открыться отцу на еженедельной исповеди.

Приходится говорить, насколько западное мышление проникает в сознание русскоязычных писателей. Это и пестование трудов самого Барнса российскими литературными премиями. Теперь же, за «мерзость» на страницах художественного произведения, стали примечать и писателей из России. Разве не мог Шаргунов показать подлинные страдания главного героя, решившего пойти против родителей, усомнившись в существовании Бога? С каждой страницей читатель всё больше уверялся, сколь юродивым является представленный ему персонаж. Такому человеку разве говорить нелепости, которые люди простят убогому. Иначе сложно понять, каким образом человек, выросший в религиозной среде, обладает таким низким уровнем познаний, отчего не может иметь твёрдых суждений, пока его не наставит на путь истинный кто-нибудь другой. Тут если кого и вспомнишь, то сторонников старой веры, какими их довелось видеть Николаю Лескову во второй половине девятнадцатого столетия — столь же ограниченными в умственных способностях.

А после Шаргунов приступил ко второй части повествования, показывая, как главный герой поймёт сущность бытия, проведя время в отдалённом сибирском поселении среди истово верующих людей. Но это совсем уже лубочная картинка, никак и ничего не доказавшая. Читатель останется в уверенности, главный герой ещё не раз наступит на грабли, видеть которые он ещё не научился.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Смешать всё в кучу! А ведь Звягинцев выбрал верную часть повествования, поставив её на место вступления. Читатель проникался красотой описываемого действия, как экспедиция из двадцать третьего столетия гибнет в космосе, а члены экипажа, перенёсшиеся на ближайшую планету, думают о должной воспоследовать смерти. Но вот перед ними человек из двадцатого столетия, обустраивающий их быт, внушая убеждение, что придётся смириться, так как для них теперь нет пути домой. Именно таким образом происходило знакомство с текстом, озаглавленным как «Гамбит бубновой дамы». Всё, что происходит на страницах далее, погружает читателя в беспросветный сумбур, где беллетристика смешивается с хронофантастикой. По итогу для читателя ставится задача понять, к чему ему излагается данная история. Окажется, о чём бы Звягинцев не повествовал, всему предстоит быть замкнутым на представлении, будто все изменения в прошлом для настоящего не имеют значения, поскольку они стали частью должного свершиться.

Будет тяжело понять представленную на страницах Вселенную. Есть Земля — родная для людей планета. И есть Валгалла — планета в тридцати парсеках, практически идентичная Земле. Есть и существующие в разном времени и пространстве люди, считающие необходимым бороться за продолжение существования. Всё это смешивается в ту самую кучу. С этим предстоит разбираться читателю, пожелай он вникать в описываемые автором обстоятельства. Таковое желание очень быстро улетучивается, стоило Звягинцеву перейти к «Сентиментальному сюжету с вариациями».

Дав столь яркую вводную, теперь Звягинцев погружал читателя в переживания одного из героев повествования, должного выполнить порученную ему миссию. Предстояло отправиться в недалёкое прошлое, там осуществить ряд действий. После чего случится нечто определённое, вследствие чего ситуация нормализуется. Запутывая сюжетные линии, Звягинцев строил повествование вокруг повествования, раз за разом замыкая сюжет, придавая законченный вид производимым изменениям, затем устраивая новые.

Иного рода изложение читатель видит в части «Одиссей покидает Итаку». Происходит очередное смешивание в кучу. Теперь уже предстоит погружаться в историческое прошлое, где действующие лица будут выполнять поставленные перед ними задачи другого плана. Например, необходимо отправиться на поля Второй Мировой войны, дабы провести комплекс мероприятий для получения определённого артефакта. Никто не скажет, будто Звягинцев не был кинематографичным. Такое вполне может быть осуществлено в виде самостоятельной экранизации. Человек из будущего попадает в прошлое, обладая знаниями о должном происходить на фронтах, умело действуя и подстраиваясь под ситуацию. Он легко обходит подозрительность людей и каждый раз действует наверняка. Читатель может укорить автора за отсутствие подлинной правдивости. Но ведь это художественная литература — тут так принято.

Продолжая повествовать, в том числе рассказывая про квартиру в середине дома, о которой знают люди из будущего, тогда как в настоящем о её существовании даже не подозревают. И как эту квартиру вырезают, после чего происходит обрушение дома. С такого рода изложением читатель ещё уживётся. А как быть с частью, близкой к заключительной? Повествующей о Сталине и к нему приближённых, в тела которых переносятся действующие лица. Не получится серьёзно этому внимать, давая какую-либо оценку, поскольку описываемое происходит не в историческом прошлом, скорее в некоем другом времени и пространстве. Будь эта часть показана отдельно, может и удостоилась более полного рассмотрения. В качестве единого полотна она вовсе не воспринимается.

Подходя к завершению, Звягинцев предложил простое решение для преодоления возникавших проблем. Изменив прошлое, можно добиться перемен в настоящем, угодных для каждой из сторон, должных считать себя победившими. Читатель же волен вздохнуть спокойно, задумавшись об единственном: стоит ли ему продолжать знакомиться с остальными книгами цикла, коих Звягинцев написал ещё числом девятнадцать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Южная Америка со времён освобождения от испанского господства переживала взлёты и падения, где чаще всего к власти приходили тираны, желавшие единолично наводить порядок в доступном для них пространстве. Если говорить о Маркесе, он сам не раз ссылался на жестокости колумбийских политиков, включая тех, при которых ему довелось жить. В других странах происходило похожее. В том числе в Чили, в один из исторических моментов перешедшая под контроль Аугусто Пиночета, добившегося власти в результате военного переворота. Либерально настроенные граждане в спешке покинули страну, опасаясь за свои жизни. Всякий, кто придерживался демократии, вынужден был оставить при себе своё мнение. И вот, спустя десятилетие, Мигель Литтин решил вернуться, чтобы своими глазами увидеть произошедшее с Чили за годы правления Пиночета. На его удивление — жить люди хуже не стали.

У Литтина была цель — зафиксировать на плёнку жизнь в Чили на тот момент. Будучи нежелательным лицом в государстве, он имел желание посетить страну тайно. Для этого был задуман широкий комплекс действий, успешно реализованный. Обо всём этом Литтин после сообщил Маркесу. В результате их бесед появился литературный труд, авторство за которым можно приписать как Маркесу, так и Литтину. Скорее нужно считать, Маркес обработал текст и придал ему удобоваримый вид. Но насколько читателю может быть интересно его содержание? Фактически, Литтин ничего отрицательного о режиме Пиночета так и не сказал.

Литтин повсеместно видел благожелательное отношение, в том числе со стороны органов правопорядка. Пусть к нему и относились с подозрением, что вполне оправдано, так как граждане Чили не мирились с властью Пиночета, устраивая эпизоды саботажа, вроде насильственных актов по взрыву всего, относимого к поддержанию порядка. Даже когда Литтин нарушал комендантский час, его никто не останавливал. И когда проявлял интерес к президентским местам, ему не мешали. Даже на самолёт он сел без проблем, специально для него — опаздывающего — было сделано исключение. Куда бы не ехал Литтин, везде хорошие и ровные дороги. На кого бы не посмотрел, все выглядят довольными. В том числе молодёжь стала более раскрепощённой. Разве только внешний долг Чили многократно возрос… Было бы то показателем ухудшения положения, если сравнивать хоть с теми же США.

Больно Литтину за другое, он жалеет о некогда сделанном выборе в пользу президента Альенде, чья жизнь столь скоро завершилась, стоило Пиночету заявить действием о праве на власть. Литтин говорил, как Альенде думал о будущем Чили, занимаясь демократическими преобразованиями. Как заботился Альенде о правах чилийцев. И как всё это пресёк Пиночет. Поэтому читатель не должен удивляться, видя в повествовании пространные отступления, в которых Литтин вспоминал былое. Но читатель должен удивиться отсутствию сожалений Литтина об имевшем место быть в момент его посещения Чили теперь. Он и улетал со смешанными чувствами, скорее с горьким сожалением, потому как не смог сказать ничего плохого. Не поймёт и читатель, в чём ему мог не угодить Пиночет. Скорее всего, Литтин сожалел о поспешно сделанных выводах. Впрочем, останься он в Чили во время военного переворота, то может и не быть ему в живых. О том остаётся лишь предполагать.

Непонятно и то, о чём хотел данным трудом сказать Маркес. В Колумбии есть случаи, достойные большего сожаления. Как обо всём этом не говори, у каждого человека свой собственный взгляд на происходящее. Некоторые и в хорошем видят сугубо плохое. По итогу чтения получается: Литтин тайно посетил Чили, чтобы сказать всему миру, насколько мягок режим Пиночета.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1970 году Маркес вспомнит, когда будет решено издать отдельным изданием цикл его статей о моряке Луисе Алехандро Веласко, вышедших в четырнадцати апрельских выпусках газеты «Эль Эспектадор» за 1955 год под названием «Правда о моём приключении», как к ним в редакцию пришёл человек, пожелавший сообщить свидетельства своего удивительного спасения. Об этом моряке к тому моменту прослышал каждый колумбиец. Что же такого теперь он мог рассказать сверх сообщённого? Моряка поручили Маркесу. В ходе длительных бесед была составлена история, подготовленная для публикации на газетных страницах. Проблема заключалась в том, что сразу же разразился скандал, так как были упомянуты обстоятельства, неугодные военному ведомству. К тому же тогда верховная власть принадлежала диктатору Густаво Рохасу Пинилье, известному своей жестокой политикой, очень схожей с той, какую Маркес позже опишет, рассказывая о разгроме банановой компании в Макондо. Всё это в совокупности приведёт к взысканиям с газеты, вследствие чего издание было закрыто через несколько месяцев после начала публикаций о похождениях моряка Веласко.

Если бы не оговорка Маркеса, читатель бы и не подумал, будто совершалось нечто непотребное. Всего лишь непримечательная деталь, как на военном корабле имелся груз, который там не должен был находиться. Речь о различного рода бытовых приобретениях, перевозимых военными моряками из США в Колумбию. Беда лишь в том, что вместе с этим грузом за борт смыло несколько человек, среди которых оказался и моряк Веласко. Но смыло и по ещё одной причине — командованием корабля за счёт человеческой массы осуществлялась требуемая балансировка судна. Проще говоря, людей на палубе не должно было быть. Однако, они были, и их смыло за борт. Лишь один из них сумел удержаться на плаву и выжить. Да и то — это известно с его собственных слов. Никто уже не установит, как именно погибли другие смытые моряки.

Что читателя удивит — подробное описание десяти дней в открытом море. Моряк Веласко помнил едва ли не каждый момент, тогда как в его сознании всё должно было слиться воедино. Может раскрытию обстоятельств способствовал непосредственно Маркес, выяснивший происходившее, придав ему удобный для внимания вид, чтобы в каждой статье раскрывалась определённая тема. Всё это позволило равномерно распределить материал, поддерживая интерес у читателя газеты. Позже Маркес говорил, насколько людям понравился данный материал, ставший для них предметом особого интереса. Власть уже с первых выпусков имела желание воздействовать на «Эль Эспектадор», ничего так и не сделав до окончания публикаций. Да и Маркес более не поднимал острых тем, в остальном рассказывая о трудностях выживания так, как это ему излагал непосредственно моряк Веласко.

Удивляет читателя и живучесть рассказчика. Не имея питьевой воды и еды на протяжении десяти дней, находясь под палящим солнцем и окружённый прочими неблагоприятными обстоятельствами, он сумел выжить. Всё ли было рассказано так, каким оно являлось в действительности? Может у моряка всё-таки имелся запас воды и еды? Или нужно поверить в рассказанную историю от и до? На такие вопросы не требуется отвечать, потому как есть лишь единственный источник информации — слова самого моряка Веласко, оформленные Маркесом в виде четырнадцати статей для газеты «Эль Эспектадор».

Из всех свидетельств точно установлено следующее. Моряк Веласко — реален. Он был смыт волной за борт военного корабля. Считался пропавшим на протяжении десяти дней, после чего объявился у берегов Колумбии. Его бережно приняли и аккуратно доставили в госпиталь Картахены. После начался путь по медийному пространству. С ним выходили на связь журналисты, он становился героем рекламных акций. Лишь после всего этого самостоятельно пришёл дать интервью для издания, где его поручили в ведение Маркеса. Всё прочее, опубликованное в «Эль Эспектадор» становится уделом отдельного интереса, который сам Веласко охарактеризовал просто — ничего геройского он не совершил, потому как хотел только сохранить своё существование и вновь обнять родных.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Исторический процесс сложен. Понять его всегда довольно затруднительно. Каждая сторона суждений исходит из собственных предпосылок, опираясь на требуемые для них реалии определённого момента. Но в качестве художественной литературы имеются послабления. Писатель может выступить с собственной точкой зрения, не вступая в полемику с оппонентами. Но если речь касается событий, отдалённых во времени, то и полемики может не возникнуть, кроме особых случаев, подвергающих сомнению уже устоявшееся в обществе мнение. Что до Франсиса Вальдера, он взялся отразить один из важнейших моментов французской истории, закончившийся временным перемирием. Имя ему — Сен-Жерменский мир, случившийся в 1570 году между сторонниками католицизма и гугенотами. Но читателю должно быть интересно другое, так как через два года после его заключения случится та самая Варфоломеевская ночь.

Вальдер взялся отразить собственное видение прошлого, будучи причастным к дипломатическому процессу. Каким образом обычно протекают переговоры? В преодолении противоречий, где каждая из сторон хочет взять больше и как можно меньше потерять. При этом редко рассматриваются варианты должного последовать очередного всплеска взаимных притязаний. Поэтому читателю может быть странно смотреть на жаркие споры об обладании определёнными областями Франции, тогда как всё это будет полностью низведено в течение нескольких лет. Получается, время было потраченным зря. Переговоры не привели к полагающемуся результату. Впрочем, Вальдер предлагал посмотреть на это иначе. Сколь не имей выгодных условий на конкретно взятый момент, это не убережёт от новой эскалации конфликта. В конечном итоге одна из сторон возьмёт верх. А в отдалённой перспективе — проиграет и она, только уже при других обстоятельствах и иной исторической действительности.

Читатель видит порыв гугенотов взять больше, чем им хотели позволить. Вальдер наполнил содержание разговорами действующих лиц о желании иметь под контролем определённые области, не позволяя над ними властвовать прочим. Но в чём суть споров, если стоял вопрос дозволения исповедовать веру именно там, где того хотелось гугенотам? Получалось, гугеноты желают обособиться от французского короля, создав очаги собственного владычества. Будь это так, то никто бы не стал с ними вести переговоры. Зато возникло новое понимание урегулирования конфликта — временное разрешение на владение. То есть гугенотам было дозволено иметь ряд городов, где не станут чинить препятствия исполнению их религиозных обрядов. Позволено это будет ровно на два года, после чего они обязуются самоустраниться. Читатель уже понимал, как ровно через два года, после заключения Сен-Жерменского перемирия, вспыхнет Варфоломеевская ночь, должная последовать ответным действием на отказ гугенотов выполнять прежде заключённые договорённости.

На страницах произведения нет отсылок к последствиям непосредственно самого перемирия. Это требовало отдельного рассмотрения. Читатель сам должен сделать соответствующие выводы. Наблюдая за построением изложения от Франсиса Вальдера, можно высказать единственное суждение — гугеноты частично добились желаемого. Да и само повествование — воспоминания основного действующего лица, решившего рассказать спустя двадцать лет, какую роль он сыграл в заключении перемирия между королём и гугенотами. Ключевая роль отводилась матери Карла IX — Екатерине Медичи. И всё же, Сен-Жерменский мир — краткий эпизод во французских религиозных войнах, окончившийся подписанием Нантского эдикта в 1598 году, дозволявшего свободу вероисповедания.

Так может Франсису Вальдеру стоило расширить изучаемую тему? Описать не дипломатическую составляющую отдельно взятого момента, а проследить развитие мысли от начала конфликта и до его конца, чтобы у читателя сформировалось полное понимание имевших место тогда быть процессов. Потому как иначе сложно понять, из каких побуждений происходили жаркие споры, тогда как непосредственно аспекты самой веры Вальдером никак не оговаривались. Может потому к данному труду читатель теперь если и возвращается, то в качестве удовлетворения интереса по знакомству с произведениями лауреатов Гонкуровской премии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее