trounin.ru

Цикл «Изменённые» | Книга №4

Роман «Изменённые» кажется за сформированный. Но стоит ли его части объединять под одну обложку? Лукьяненко действительно может за короткий период написать большое произведение. Только вот в случае «Изменённых» тяжело говорить, насколько это получилось качественно. Главное, что следует из радости самого Лукьяненко, он написал цикл, который хорошо продаётся. Есть три книги этого цикла, позволившие Сергею входить в число первых авторов определённого дня, чьи произведения были в качестве самых востребованных у читателей. Разве только это. Но радость писателя вполне оправдана — его книги покупают, значит он делает полезное для общества дело. Пусть будет именно так. Для удовлетворения сиюминутного момента писательского счастья — нет ничего лучше, чем понимание собственной необходимости. А как быть с взглядом на перспективу? Там всё не столь радужно.

Придётся сказать, в цикле «Изменённые» нет единой повествовательной линии, о которой следовало бы рассуждать. Они объединены общим, тогда как в частном друг на друга не походят. В очередном произведении Лукьяненко пошёл по для него вроде бы самому ясному сценарию — уподобить главного героя божеству. Именно данного развития событий опасался читатель — фантастической неправдоподобности. Разве только писатель подпитывал героя, накачивая его с помощью жульничества. Это как играть в компьютерную игру, обладая особыми качествами, доступ к которым у других отсутствует. Главный герой может быть неуязвим, поскольку, при всех раскладах, должен был умереть ещё на страницах первой книги цикла. Но так книги не пишут. Оттого перед читателем некий условный Тарзан, легко расправляющийся с врагами, любезно ожидающими расправы, и решает затруднения, перед ним оказывающиеся разрешимыми. Ещё в этого Тарзана начинают входить другие сущности, отчего его Я обретает вид Мы, а он из приёмыша обезьян превращается в средоточие Вселенной — кантовским центром мироздания, изначальной точкой, позволяющей каждой частице приходить в движение, порождая тем самым закон всемирного тяготения.

Что ещё хуже, прежде многажды колония кого угодно, в том числе и самих землян, в незапамятные времена покинувших планету, Земля обретает самостоятельность. Кто был изменён, лишённый человеческого облика, получает возможность опять уподобиться людям. Лукьяненко повернул рассказанную им историю вспять, словно об этом можно было вовсе не рассказывать. То есть Сергей свёл всё к пустоте. Само повествование ничем не лучше. Опять параллельные вселенные, уводящие внимание читателя в ином направлении, для него вовсе бесполезное.

Может оказаться, Лукьяненко желал поведать о чём-то крайне важном. Не зря ведь им написано произведение? Не из цели заработать некоторое количество денег. Но тут нужно остановить ход мысли. Такой аспект лучше вовсе не рассматривать из-за его смехотворности. Будь иначе, читатель мог увидеть произведение только тогда, когда автор посчитает — оно отражает ход его мыслей, доведено до совершенства, откроет новую страницу в понимании фантастического жанра. Осталось дождаться мнений, где всё это будет объяснено.

Или всё-таки к Лукьяненко высказываются неправильные суждения? Написано им достаточно, что-то войдёт в золотой фонд русской фантастики, тогда как большую часть его произведений в будущем всё равно не будут читать, каким образом оно обычно и происходит. Все эти слова направлены в точно такую же пустоту, в которую смотрит само произведение. Где-то там впереди будут новые интересные работы, стоит Лукьяненко того захотеть.

Как сделать так, чтобы читатель имел положительное мнение о цикле? Публиковать единым полотном. Тогда мысль по прочтении окажется более краткой и сжатой, самое важное к вниманию будет выхвачено и рассмотрено, тогда как остальное останется в качестве дополняющей информации. Но на данный момент книги публиковались отдельно, тогда как это для них более всего губительно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если перед вами незнакомый человек, то достаточно послушать его мысли о других, как всё с той же степенью окажется применимо и к нему самому. Вот есть Маруся Климова, в миру Татьяна Кондратович. Личность своеобразного склада ума, нонконформист. О чём бы не бралась судить — всё ей не так. А так как её главный интерес касался литературы — и в оной всё не так. Да и не только. Всё не так во всех людях, когда либо живших прежде, продолжающих жить и должных появиться на свет потом. Основная характеристика от Климовой — все они «дегенераты», «уроды» и «неучи». Кого не возьми — что классики, что современники, что ей знакомые. А вот женщин в качестве писателей Климова вовсе не упоминает. Разве только единожды, и то без персоналий. Надо ли говорить, кем после этого читатель начнёт считать саму Татьяну Кондратович? Уж точно не за умную и талантливую красавицу. Зарядившись отрицательными эмоциями, читатель назовёт Марусю Климову ни к чему непригодной, особенно к писательству.

Может лучше обстоит дело с иностранными писателями? Вовсе нет. Кого не возьми из гонкуровских лауреатов — все они «дегенераты» для Климовой. Есть счастливые исключения, но то предмет личной гордости. Ведь не скажет Татьяна, как бралась переводить на русский кого-то из «уродов» и «неучей».

Данный труд не стоит считать за историю русской литературы. Это именно авторское восприятие ею узнанного. О ком знает, о том расскажет. Для неё русская литература начинается с Дантеса, потому как он ни слова не написал. Ломоносов, Тредиаковский и Державин — не доросли до писателей. Сумароков вовсе не упомянут. К Пушкину только презрение. Гоголь? Не смешите. Достоевский, Набоков, Чаадаев, Фонвизин, Радищев? Мимо. Туда же Фета, Тютчева и Чернышевского. Толстой — «лохматый старик». Тургенев стрижен под горшок, потому напоминает ей бабушку, и к тому же явно маньяк. И так далее, и тому подобное. То есть Татьяна Кондратович бралась рассуждать о людях, опираясь не на их труды, а на сложившееся по другим принципам мнение. Например, достаточно было портрета, чтобы выразить негодование.

Кого ещё посчитать за «редиску»? Циолковского, Чайковского и участников пятидесятого Каннского кинофестиваля. Да кого угодно, о ком не было упомянуто на страницах. Будем считать, автору не хватило места. Иначе развернулась бы по полной, пройдясь по личностям, сжирая без остатка хоть самых святых отцов.

В порыве желания говорить на страницы выливалось абсолютно всё. По телевизору экранизация Достоевского, Татьяна тут же записывает на бумагу возникающие по данному вопросу мысли. Вдруг захотелось вспомнить собственное детство, как пошла в школу.

Что же читателю делать? Как быть с предложенным ему мнением? Никак. Можно сочинить нечто подобное. Как не хотелось ходить на занятия, чем не нравились те или иные предметы, сколько вам стоило мужества находить силы. Как вы смотрели в окно, сколько в среднем за урок насчитывали ворон. Что давали в столовой на обед, какова на вкус оказывалась сосиска в тесте. И много ещё о чём можно рассказать. А потом озаглавить труд навроде «Моя история становления образования в России». Можно опубликовать под псевдонимом Бублик Горячев, Жарен Цыплёнков или Иуда Скариотский.

Стоит ли так поступать? Зависит от вашего желания предстать «дегенератом», «уродом» и «неучем» в глазах окружающих. Независимо от того, насколько качественным будет ваше вложение в литературу, некоторые личности посчитают именно так, согласно имеющегося у них внутреннего убеждения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Франция в стороне от войны, она будто бы не при делах. Часть территории оккупирована, остальная — живёт словно вольной жизнью. Нет над французами давления извне. Никто не думает о тяжёлом положении. Именно так должен предполагать читатель, решивший познакомиться с литературой, опубликованной в 1942 году. Или просто так сложилось, что из книг того года от авторов, ещё не удостоенных Гонкуровской премии, лучшей оказались воспоминания Марка Бернара. Годом позже станет ясно — такова наметившаяся тенденция, имевшая запрет на описание происходящего. Это в годы Первой Мировой что ни лауреат, то участник войны, очевидец её ужасов. Кажется, французы совсем измельчали, раз не стали бороться с немцами до последнего вздоха, заключив с ними перемирие, означавшее согласие быть под властью Третьего рейха. Гонкуровский комитет не стал придерживаться другого мнения, выбрав в качестве лауреата произведение, никак не способное повлиять на имевшееся к тому моменту положение. Но если коснуться личности Марка Бернара — всё не так просто.

Гонкуровский комитет выбрал в качестве лауреата писателя-коммуниста, приверженца советских порядков. Марк Бернар вышел из простой среды, долгое время зарабатывал на жизнь тяжёлым трудом, пока не сделал выбор в пользу литературной стези. Будь его воля, писать французам о тяжестях жизни обыкновенных рабочих, как это делали писатели Советского Союза. Отчасти знаковая фигура того времени, при этом Бернар находился в тяжёлом финансовом положении. Поэтому может быть непонятно, почему именно в январе 1942 он решил опубликовать воспоминания детской поры. Поправить дела такого рода трудом казалось затруднительным. Впрочем, французская литература тех дней — печальное зрелище. Было ли у кого желание читать книги.

Утих интерес и к выбору лауреата для Гонкуровской премии. Мало кто знал, на ком был остановлен выбор. Не знал и сам Марк Бернар. Как теперь говорят, то стало для него случайным известием. С тем же успехом его могли не выбирать — никакого значения это не имело. Бернар уже получал другие престижные литературные премии, получит после ещё, но именно Гонкуровская — незначительный эпизод, ни к чему не приведший. Да и поныне мало кто захочет читать то самое произведение, ставшее лауреатом. Оно тихо пылится на библиотечных полках. А если стряхнуть пыль, пробежав глазами по первой половине, у читателя возникнет желание закрыть книгу, более к ней не возвращаясь. Смысл знакомиться с детскими годами, пришедшимися на начало двадцатого столетия?

О чём же читатель мог узнать? О подвале, про бассейн, о дружбе с крестьянами, о том как те пили абсент стаканами, очередные купания, недовольство матери проказами, ну или вот — впечатление от корриды. Порою про Иисуса Христа. Набор разрозненных моментов, в какой-то мере должных быть воспринятыми за интересные. Оставалось утвердиться во мнении, Бернар писал о детстве, каким его ещё тогда помнил. Не помешало бы добавить витавших в воздухе предвестников грядущей Мировой войны. Но используй Бернар эти моменты, обойтись ему без Гонкуровской премии. Он понимал отсутствие необходимости пробуждать порыв ярости у собственного читателя. Только почему так? Может из нежелания искать признаки недовольства у окружающих, из-за чего лишится средств к существованию.

Было бы хорошо, продолжи Свободная Франция выбирать своих лауреатов. Им было кого заявить. Например, Антуана де Сент-Экзюпери, издавшего в 1942 году «Военного лётчика». К тому же, с Марком Бернаром они родились в один год. Но всё сложилось иначе. Как бы того не хотелось, Гонкуровская премия толком ничего не значила прежде, не станет значить и после.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Чем отличается американская фантастика пятидесятых и шестидесятых от, например, фантастики восьмидесятых? Там не жевали сопли. А если бы жевали, таким произведениям быть где-то в заднем ряду читательского к ним интереса. Но годы шли, менялся читатель. Фантастикой если кого и желали заинтересовать, то даже не подростка, а совсем юного школьника. А что такому читателю будет интересно? Неторопливое повествование, постоянно обещающее скорое развитие событий. Пиши Хайнлайн «Звёздный десант» в стиле Орсона Скотта Карда, никем бы не был воспринят всерьёз. Ведь у Хайнлайна повествование постоянно стремилось вперёд, без топтания вокруг да около: обрисовка ситуации, волевое решение, быстрое обучение, высадка, победа. А в книге у Карда — жевание соплей. Автор готов носить за главным героем слюнявчик и протягивать туалетную бумагу. И, на удивление, главный герой рисуется за подлинного героя, от которого зависит судьба Вселенной. Хотя единственное, чем он по сути занимался, играл в пиксельные компьютерные игры, взирая на виртуальный мир через толстенный монитор. Но «Игра Эндера» принесла Карду литературные премии. Следующая книга повторила успех. Далее Кард уже не останавливался, написав для цикла более пятнадцати книг на протяжении следующих тридцати пяти лет. То есть интерес оставался стабильным, несмотря на взросление читательской аудитории.

Что же происходит на страницах? Земле угрожают насекомоподобные инопланетяне, вся власть в руках Космофлота, из неких побуждений введено ограничение на количество детей в семьях — не более двух. Всё это ради того, чтобы в одной из семей родился третий ребёнок, который будет предельно жесток к его обижающим, особенно люто их избивая, когда они находятся в беспомощном состоянии. Именно такого желал видеть в своих рядах Космофлот, так как в парне видны задатки будущего уничтожителя инопланетян.

Ознакомив с данной ситуацией, Кард мог провести лёгкой походкой по дальнейшим детским годам, показав главного героя перед проблемами взросления и последующим успехом в борьбе. Вместо этого Кард стал останавливаться на каждом моменте. Вся подготовка — игра в компьютерные игры, которые он решает, ломая систему. Может в восьмидесятых каждая игра состояла из неисчислимого количества багов? Что уже само по себе смешно, поскольку «баг» — ошибка на компьютерном сленге, и «баг» — слово для обозначения жука на английском языке. Обыграв это, Кард позволил главному герою возвышаться за счёт находимых им ошибок, чтобы в конечном счёте справиться с жуками. При этом нужно не забывать, главному герою на момент начала обучения всего лишь шесть лет, тогда как спасать мир он будет возрастом на несколько лет старше.

Может и можно поверить, как главный герой, играя в компьютерные игры, однажды возглавит силы сопротивления, ворвётся на планету инопланетян, и всех их там уничтожит. Но нельзя поверить во влияние его старших брата и сестры, возрастом в десять и двенадцать лет ведших настолько умные философские беседы на страницах периодических изданий, отчего завладели умами читающей публики. Взрослый читатель этого просто не поймёт. Кард на него и не рассчитывал. Всё-таки «Игра Эндера» — это литература для детей, сказка… даже не фантастика. Потому, стоит юному читателю ознакомиться с «Игрой Эндера», как его уже никогда не переубедить, убивая время за компьютерными играми, можно стать полезным для общества человеком. Впрочем, игровая индустрия к выработке такого мнения будет всячески стремиться, позволяя редким счастливчикам срывать денежный куш.

Красит книгу мысль автора о стремлении человечества к разрушению всего его окружающего. Сперва люди всячески стремились уничтожать мирно соседствовавших с ними инопланетян, после затеяли междоусобные войны. Это становится необычным завершающим штрихом для повествования. Неужели и правда — землян никто не хотел убивать? Не имелось ли тут элемента введения в заблуждение? Оно и к лучшему, решил Орсон Скотт Кард, усвоив главный принцип — чем больше закладывать противоречий в происходящее, тем сильнее заинтригуешь читателя, получив возможность продолжать писать нескончаемые продолжения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что есть «Песнь о Сиде» от Рагима Джафарова? Ответвление событий, описываемых в двух частях «Марка и Эзры». Зачем это понадобилось автору? Созданный на страницах мир был сперва переписан заново, после доведён до уничтожения, и вот теперь читатель возвращался в промежуточное состояние, когда ему будут рассказывать о похождениях одного из второстепенных персонажей — мексиканца Сида, чья основная функция сводится к поиску артефактов для лавки чудес. На этом понимание произведения можно признать состоявшимся, более ничего о повествовании не рассказывая, так как оно исполнено в прежней авторской манере. Читатель внимает тем же малосвязанным зарисовкам, словно бы на деле представляющим единое полотно, где даже предстоит узнать моменты становления главного героя.

Но сказать о произведении следует хотя бы что-то. Пересказывать содержание? Убивать читательский интерес. Вот Сид попал в яму с взятым в заложники человеком. До человека ему дела нет, ему нужен артефакт. Вот Сид грабит банк, имея ключ, подходящий к любому замку, в попытках раздобыть ещё один артефакт. Вот Сид играет в покер с парнем, которому невероятно везёт в карточных играх. Что ему требуется? Артефакт. В ряде случаев Рагим описывал маленький шедевр, в большинстве остальных — страницы наполнялись буквами. Просится предположение, книга создавалась на основе одной из зарисовок, показавшейся автору за интересную. А далее дело стало за обыденным — дописать до требуемого количества печатных знаков.

Тогда можно подумать, кем являлся главный герой в действительности. Неужели он был мексиканцем? При ближайшем рассмотрении — не совсем. Читатель должен быть уверен — это маска. Может быть самого автора. Даже нужно быть уверенным — под Сидом следует понимать самого Рагима Джафарова, должного быть столь же острым на язык, уверенным в совершаемых поступках и твёрдо считающим всё им делаемое за самое правильное, чему не должно встречаться возражений. Пусть это останется в качестве предположения, если автор выразит склонность с ним не согласиться.

Почему же Рагим не согласится? Над чем он работал прежде? Роман «Его последние дни» внушил читателю убеждение, он знакомится с исповедью автора, включавшем особые моменты детства писателя, в которые нельзя было не поверить. Так почему теперь Рагиму не вообразить себя в роли другого персонажа, воплотив в нём свойственные ему самому черты? Да, это такие же предположения, на которые приходится идти, пытаясь понять наполнение произведения. Не сказать же — перед читателем очередной представитель сетературы. Было бы некрасиво, хотя «Песнь о Сиде» и воплощает в себе образец сетевой литературы. С чем автор не пожелает согласиться, указав на сложность написания произведения, выраженное через открытие перед читателем характерности главного героя.

Одного читатель не поймёт, попытки Джафарова увязать написанные им произведения под одно. Зачем понабилось вмешивать в повествование отсылки к той же «Картине Сархана»? Ничего это не добавит. И не убавит. Лишь дополнительно напомнит о желании писателя набрать требуемое ему количество печатных знаков. К сожалению! Как и отсылка в названии к Сиду Кампеадору, чьё имя Родриго Диас де Вивар.

Потому заключим словами, сказанными об оригинальной «Песни о Сиде»: «Славных лет минуло время, прошлое в былом, а хочется таких героев видеть снова, и памятник им под окном. Они верны Отчизне, верность ей хранят. Не так им важно, кто там сверху, простят иль не простят. Их могут не понять! А кто понять способен в нахальной пустопорожней грязной на язык поганой злобе? На откуп поколениям грядущим надо поступать, лишь им решать — хулить иль уважать. Всё прочее пустое — жизнь пуста, и памятник пустой и истина черна».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сесилия Ахерн и её «Клеймо» — как пуритане и сегрегация под одной обложкой, представленные под видом антиутопии, поданной в качестве религиозного фэнтези. Казалось бы, религия должна сходить на нет… Но нет! Предрассудки из прошлого будут продолжать жить в человеке, пока в закоулках его сознания будет сохраняться вера в недостижимые для него вершины. Так почему бы не представить будущее, где уже почти не осталось наказаний, кроме как клеймения, предлагаемого к пониманию под видом остракизма, в свою очередь выражаемого через сходство с апартеидом. Можно усомниться в таких словах, провести параллели с американским обществом прошлых веков, где общество разделялось по цвету кожи. Если такое сравнение удобнее, тогда клеймённые в книге имеют почти такие же ограничения, которые накладывали на чернокожих. А если сказать ещё проще — Сесилия взяла за основу «Алую букву» Готорна, переиначив едва ли не всё.

От читателя автор скрывает суть общества. Сперва всё показывается под видом истинного положения дел, без каких-либо подводных камней. Чем дальше читатель углубляется, тем начинает видеть больше — в обществе мало кто скрывает недовольство сложившейся системой. А потом и вовсе выясняется — вниманию читателя представлена единственная в мире страна, где существует столь своеобразный суд, ведающий клеймением оступившихся граждан. Либо система находилась на излёте существования, или она только начинала развиваться. Главная героиня стала чем-то вроде эксперимента, должного подтвердить или опровергнуть действенность клеймения. Поэтому каждая из сторон заинтересована в определённом результате. Правда читатель будет недоумевать, когда повествование прервётся на моменте особого всплеска недовольства, вслед за которым главная героиня станет лидером сопротивления. Почему так? Ахерн из тех писателей, не считающих зазорным делить одну книгу на несколько частей, продавая каждую отдельно.

Как объясняется сложившаяся система? Знакомясь с версией Ахерн, читатель смотрит на происходящее в западном обществе, усмехаясь. Именно из-за того, что в нём происходит, было предложено налагать на людей клеймо позора, с дальнейшим поражением в правах. Если ты политик и поступаешь вразрез с интересами государства — получи клеймо и уйди в забвение. Выразил неудобное для страны мнение — и ты получи клеймо. То есть, если читатель наберётся серьёзности, он увидит верные суждения от Сесилии Ахерн, тем самым указывающей на несовершенство её окружающей действительности, с которыми нужно бороться. Но тот ли путь был выбран автором? По итогу читатель понимает всё в качестве зашедшего в тупик. Теперь клеймят за то, что поможешь задыхающемуся клеймённому астматику, усадив его на место, для него неположенное. Ситуация доведена до абсурда. Но именно это и становится основой для сюжета, когда законопослушный член общества оказывается способным проявлять сочувствие, тогда как ему полагалось быть бездушным.

Сегрегация — она и есть. Если ты клеймённый, для тебя существуют определённые места, далее которых тебе удаляться запрещено. Ахерн допускает послабления. Главная героиня продолжает ходить в школу, наравне со всеми. Поражение её в правах практически никак не зримо, кроме желания от неё отдаляться едва ли не всех. Зачем тогда требуется эта процедура? Главное, страницы наполняются содержанием, восстание недовольных зреет, главная героиня станет знаменосцем, на которого другие будут равняться. Правдиво ли это изложено? Подобное развитие событий маловероятно. Возможно сугубо по воле автора, способного воплотить самые нереалистичные сценарии. Впрочем, о каком реализме можно говорить, если речь касается религиозного фэнтези.

Что же будет дальше? Хорошо, повествование обрывается, не давая читателю ответа. Там и не будет ничего путного. Разве только повторится история с отменой апартеида.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Где и когда, а главное из каких побуждений, зарождается в человеке мысль, позволяющая создать нечто уникальное? Почему не каждый оказывается на это способен? Отчего получается начинать работу над тем, о чём прежде никто не мог помыслить? Но это случается. И хорошо, если другие люди об этом узнают, проникаются содействием и выражают одобрение. Либо порицание, потому как всегда есть те, кому может не нравиться, в силу свойственных таким людям причин. Вот Джон Толкин, профессор, испытывавший интерес к древним сказаниям, уже однажды переосмыслив их в качестве рассказа для детей о похождениях хоббита Бильбо, решил создать нечто эпохальное, ничем не уступающее сказаниям древней Европы. Пусть на страницах продолжают оживать мифические создания, словно представления о мироустройстве европейских племён некогда имели реальное воплощение. Даже более того, пусть «Властелин Колец» сам станет мифом, рассказывающим о событиях глубокой древности, когда Земля ещё оставалась плоской, а континенты располагались иначе.

Раз «Хоббит» создан и опубликован, следовало работать над его продолжением. Пусть за главных героев останутся хоббиты. Принявшись за работу, Толкин соразмерял одно с другим, придумывал предысторию, сочинял языки, вероятно не зная, с какого края ему ухватиться за повествование. Материалов появилось столько, отчего значительная их часть не вошла в содержание. Конечно, действующие лица могли обсуждать всё это в беседах. Только насколько уместно останавливать повествование, погружая читателя в прошлое Средиземья? Часть наработок Толкин использует для наполнения произведения, оставив остальное в архивах, может когда-нибудь планируя к ним вернуться, развернув для читателя в ряде не менее эпохальных историй.

Получается, в своих изысканиях Толкин ничего нового не нашёл. Но так ли это? Он предложил вариант мифологии, прежде в таком виде не рассматриваемый. Никто не видел в эльфах и гномах существ, способных быть равными человеку, либо иметь над ним какое-либо преимущество. Это не маленькие человечки, живущие беззаботной жизнью между листьев или где-нибудь около горшочка с золотом. Они стали переосмыслением истории о создании самого человека. Только Толкин ещё этого не успел объяснить. После станет ясно, как родился мир, какими божествами был населён, отчего между ними возникли споры, как они сражались между собой, и каким образом подвластные им существа продолжили эту борьбу в пределах Средиземья, вспыхивавшую раз за разом, чтобы читатель стал свидетелем ещё одной войны, положившей конец очередной эпохе, самим Толкином определённую за Третью.

Для рядового читателя показанное ему действие станет всего лишь сказочной историей, плодом авторской фантазии, выдумкой для подростков, не способной претендовать на звание серьёзной литературы, с которой нужно обязательно познакомиться. Такой читатель имеет малое представление о сказаниях средневековых авторов, писавших нечто отдалённо похожее, но будто бы происходившее в действительности. Достаточно взять скандинавские саги, особенно исландские, чтобы увидеть жизнь прежних людей, воспринимавших мир с позиций иного воззрения на происходившее. Так и Толкин предложил для читателя историю из древних времён, в реальность которой очень тяжело поверить. Но «Властелин Колец», конечно же, не является отражением былого. Хотя, почему бы не думать именно так. Всё наше понимание мира на том и основано — на кем-то до нас измышленных предположениях.

Иной читатель задумает провести параллели между временем работы над произведением и тем, что происходило в Европе. До сих пор существуют различные предположения, трактующие понимание «Властелина Колец» именно с данной стороны. Нет необходимости разубеждать. Всё равно каждый читатель поймёт произведение в силу свойственных ему желаний.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Толкин не поставил точку, где это следовало сделать. Может он так привык, чтобы история всегда получала продолжение. В том же «Хоббите» благостное завершение лишь переросло в ещё более великую битву. Но во «Властелине Колец» все значимые битвы уже отгремели. Требовалось нечто иное. Толкин желал поставить едва ли не самую завершающую точку присутствия в Средиземье многих созданий, чьё существование не должно находить подтверждение в дальнейшем. Нужно нечто вроде великого исхода. Пусть Саурон будет повержен, вновь обратившись в бесплотный дух и, вероятно, перенесённый за море. Нечто похожее должно произойти с другими значимыми деятелями конца Третьей эпохи. Оставалось понять, зачем это следовало делать в столь возвышенной форме, особенно относительно смертных лиц, в отличии от неподверженных естественной смерти эльфов.

Читатель помнил об авторском умолчании о судьбе Фродо и Сэма. Сложилось впечатление, словно они были схвачены, а Кольцом завладел Саурон. Толкин даже повторил эффект Сарумана, которого читатель пока ещё не видел, но внимал его голосу. Аналогичное произошло у врат Мордора, когда к собравшимся войскам во главе с Арагорном вышел всадник, являвшийся голосом Саурона. Он возвестил о схваченных хоббитах. И читатель помнил, как четвёртая книга завершалась пленением Фродо. Неужели всё действительно столь печально? На краткий миг хранителем Кольца оказался Сэм, проявивший чудеса отваги, сумев освободить Фродо из заточения. Дальнейшую чехарду событий трудно оценить в логичности совершённых поступков, но Толкин показал самое для читателя важное — Мордор изнутри, раздираемый отсутствием сплочённости и крайним нежеланием принимать участие в войне. С таким настроем Саурон не мог победить, даже получи он Кольцо.

Так почему Толкин не поставил точку в момент уничтожения Кольца? Читатель оказался вынужден внимать развитию любовной истории между Фарамиром и Йовен, пока они находились на излечивании в лазарете. Или Толкин представил вниманию одну из тех историй, о которых эльфы любили петь песни? Петь эльфы будут и о выборе Арвен, остановившей выбор на Арагорне, отказавшись от дара бессмертия. Расставание за расставанием представлялось вниманию читателя. Прощаться пришлось даже с Саруманом, которому разрешили покинуть заключение. Тогда точку следовало поставить уже тут.

Толкин продолжал. Как в том же «Хоббите», когда Бильбо вернулся домой и увидев творимое беззаконие по отношению к его имуществу. Теперь хоббиты вернулись в Шир, увидев такое же беззаконие, только с участием людей. Была развязана война, в результате которой погибали участники с той и с другой стороны. Это стало эпическим сражением в рамках Шира. Зачинщиком выступил всё тот же Саруман. Решив его судьбу окончательно, Толкин не остановил повествования.

А поставил точку в гавани, когда Фродо, Бильбо, Гэндальф и эльфы отплыли в сторону Валинора. Так завершался «Властелин Колец», оставляя для читателя большое количество вопросов, на которые он не мог найти ответ. Начиная с такого — раз подлинным властелином Колец был Саурон, то почему произведение о борьбе с ним названного в его честь. Что до остального, читатель волен задаваться размышлениями или не уходить мыслями в лишние рассуждения. Не столь важно, о чём Толкин предпочёл умолчать. Всё это от затянутого повествования шестой книги, оказавшейся по содержанию самой слабой из всех.

На этом знакомство с творчеством Толкина завершать не следует. Сохранились труды, благодаря стараниям его сына — Кристофера. И кто проявит к ним интерес, может ещё не раз вернуться в примерно схожие обстоятельства, которые ему знакомы по «Хоббиту» и «Властелину Колец».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пятая книга вновь обходится без участия Фродо и Сэма. Но событийность от этого не должна пострадать. Если касательно Рохана читатель освоился, впереди его ждало главное место, за обладание которым по сути сошлись Саурон и Арагорн. Можно было возразить, учитывая, кем бы не являлся Арагорн, он всё-таки представитель от людей, пусть и из более высшего рода. Однако, при прежнем поражении Саурона именно предок Арагорна сумел одолеть того в поединке, после чего завладел Кольцом. Значит, прежние суждения о Гэндальфе должны уступить место новому лицу. Именно на Арагорна Толкин возложит надежды, и во многом благодаря Арагорну появится возможность одолеть значительные силы Саурона. Со стороны это не кажется честным способом ведения борьбы. Только вот всякая война чаще всего примечательна манёврами. Поэтому использование армии призраков в войне Кольца станет чем-то вроде фланговой атаки из засады.

Усиливая могущество Арагорна, Толкин расчищал ему путь. Раз наместником Гондора являлись гордые правители, не желавшие видеть возвращение короля, следовало найти способ. Решение оказалось простым, хотя и до него нужно было додуматься. Окажется, Саурон через палантир овладел разумом наместника, лишив рассудка. Наместник пошлёт сына на верную гибель, после чего возжелает сжечь его тело, заодно устроив самосожжение. Таким образом более ничего не сможет помешать Арагорну. Разве только единственное, сын наместника уже прежде показывался за рассудительного человека, предельно честного и воспринимался за положительного персонажа. Главное, решалась основная проблема, устраняющая последующие недоразумения из-за престола, за который ещё следовало побороться с Сауроном.

Это лишь одна из историй. Пятая книга богата событиями и обстоятельствами. Достаточно на страницах вялотекущих разговоров и красочного описания боёв. Перед читателем разворачивается война, с демонстрацией свойственных ей ужасов. Кому-то обязательно следовало погибнуть. Толкин позволил геройски умереть малому количеству персонажей, кто-то был тяжело ранен, остальные не пострадали. А когда битва закончится, появляется описание похождений Арагорна, шедшего по дороге мёртвых, выдержав испытание смерти, получив контроль над армией призраков, после чего расчистил подступы к Гондору, уничтожив многочисленные силы союзников Саурона.

Что теперь получалось? Оставшаяся сила Саурона внутри Мордора. Там же должны находиться Фродо с Сэмом. Можно ничего не делать, ожидая, пока Саурон соберётся для очередного удара. И тогда станет понятно, почему Толкин сохранял молчание о судьбе Кольца. Для создания кратковременной интриги, всё равно разрешающейся буквально через несколько глав. Иначе не получалось увязать описываемые события по отведённому для них времени.

Толкин дал объединённым силам Арагорна и Гэндальфа право на последнюю битву, которая должна состояться у врат Мордора, чем позволить Фродо и Сэму донести Кольцо до огнедышащей горы. Из этого читатель понимал — Саурон не успевал собрать войска, двигая их в атаку только теперь. При продуманных действиях победить его можно было, даже завладей он Кольцом. Это вообще большой вопрос, из каких побуждений строилось предположение о могуществе такого артефакта, каковым являлось Кольцо. Почему нечто аналогичное было не под силу создать тому же Гэндальфу или Саруману, имевших собственных покровителей в виде определённых высших сущностей. Читатель больше склонится к уже терзавшей его мысли — не Кольцо для Саурона, а Саурон для Кольца, как персонификация другой силы, желающей извне влиять на Средиземье.

Несмотря на содержательность, пятая книга не должна восприниматься в качестве имеющей определяющие для произведения сцены. Толкин изначально определил — стоит уничтожить Кольцо, как Саурон тут же падёт. Таково условие, ради чего потребовалось огромное количество отвлекающих манёвров. И никто не задумался, изначально Саурон набрал силу для борьбы без Кольца, лишь по случайному стечению обстоятельств узнав, что Кольцо для него словно специально сберегли.

Требовалось бы размышлять дополнительно. Хватит той сюжетной канвы, определённой к пониманию согласно текста.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее