trounin.ru

Мыслить нужно наперёд — в этом залог успеха. Осуществлению этого мешает косность мышления. Или нет? Если верить в благость каждого начинания, в конечном итоге всё будет повергнуто во прах. Но главное — преподносимое за считаемое более важным. Ещё не наметилась тенденция к преобразованиям, пока страна продолжала восстанавливаться после войны, а у Ромашова действующие лица готовы повергать устои, если нет согласия на проведение в жизнь ими задуманного. Надо не просто проявлять заботу о каждом новом изобретении, его необходимо срочно внедрять в производство. Ежели кто будет против — он поступает во вред советской власти. К опасной тенденции Ромашов решил склонить положение в государстве. Только всё будет происходить именно так, вслед за «Великой силой» последуют прочие пьесы, призывающие к борьбе с косностью мышления.

Сам Ромашов начинает с того, как люди возвращаются с войны. Им непривычен уклад мирной жизни. Надо заново учиться жить трудом вне боевых действий. Не все вернулись, кто-то занимался другими делами. Например, показываемая зрителю бабушка, проведшая военные годы в сражении за Москву, привыкшая клюкой пробивать себе дорогу, если ей мешали пройти. Или учёный, разработавший полезное знание, о котором знают много где за рубежом, к тому же найдя ему применение. Что до Советского Союза, учёному не дают полагающегося инструментария. То есть партия помогла учёному встать на ноги. Для чего вот только? Какой смысл стоять на ногах, когда не позволяют идти вперёд?

Чего учёный добивается? Особых условий. Он желает выделения экспериментальной линии на заводе. По масштабу — государство должно подстроить завод под реализацию замысла. Этому мешает директор предприятия, не соглашаясь с доводами учёного. А почему? По причине особого мировоззрения у начальства. Поехал директор за границу… Что он привезёт? Не новое оборудование. Привезёт мебель и ковры для рабочего кабинета. А если директор задумается над преобразованиями? Его сверху попросят укреплять старые линии. Когда понадобится, тогда дадут указание создавать новые.

Что остаётся делать? Говорить о происходящем в стране. Зачем заглядывать в рот европейцам? Зачем перед ними расстилаться? У советских людей собственная культура и свои достижения. Да, именно в советских людях заключена великая сила, упоминание которой Ромашов вынес в название произведения. В Советском Союзе у многих голова на плечах исправно работает, порождая полезные стране разрешения любых трудностей. Так зачем тогда смотреть куда-то ещё? Надо думать о самих себе, не бояться идти вперёд, применяя новые методы и разработки.

Именно с такими суждениями должен был ознакомиться зритель с театральной сцены. Ведь ему наглядно показали, как за косность мышления можно убрать с производства хоть какого директора. Станут теперь рабочие требовать усовершенствование условий труда, потребуют других подходов к осуществлению деятельности. Может у кого имеется дельное предложение, о котором может он даже не раз уже говорил. Теперь же, если «Великая сила» одобрена на самом верхнем уровне, удостоена Сталинской премии, никто не сможет отказать хотя бы в качестве возможности к рассмотрению. Однако, Ромашов делал предложение, которое не будет быстро поддержано, вследствие чего Сталинскую премию придётся давать ещё раз другому произведению, дабы усилить впечатление от необходимости думать наперёд.

Насколько пьеса Ромашова могла быть действительно эффективной? Разве читатель не сумел ещё уяснить, сколь именно через литературные произведения до людей доводилась позиция партии? Не может быть лучше инструмента для влияния на человека, нежели та информация, которая ему сообщается тем или иным образом. Другое дело, насколько это было действительно именно так.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Замысел «Великого государя» остался для читателя непонятным. Разве только современник мог увидеть сходные черты с окружавшей его действительностью, как и потомок, желающий проводить параллели между Иваном Грозным и Иосифом Сталиным. Непонятна пьеса прежним подходом Владимира Соловьёва — она не для театра, но уже вполне подходит для киноадаптации. Другой непонятный момент — форма подачи. Текст исполнен поэтическими строками, тогда как поэтического наполнения в произведении нет. При этом примечательно обстоятельство — пьеса была сдана в набор восьмого мая 1945 года, а её тираж составил всего три тысячи экземпляров. Однако, Соловьёв был удостоен за данный труд Сталинской премии второй степени, тогда как за полгода до того Алексей Толстой получил Сталинскую премию первой степени за драматическую повесть «Иван Грозный».

Действие у Соловьёва разделено на пять актов и двенадцать картин. Сразу обозначен период царствования — последние годы правления Ивана Грозного. Бояре, вроде Куракина, Бутурлина и Сицкого, не опасаясь царского гнева, обсуждают, кому предстоит стать царём после. Даже думают на Стефана Батория, имевшего успех в ратных делах над Иваном Грозным. То есть Соловьёв создаёт представление о неуместных помыслах среди находившихся в верхних эшелонах власти, кто всерьёз предполагал возможность допущения воцарения над Русью кого-то из поляков. И это при том, что польская шляхта сама избирала королей под себя.

Время было трудным для Ивана Грозного, он действительно уступал Стефану Баторию, с кем сошлись интересы за обладание Ливонией. Иван Грозный у Соловьёва твёрд в намерениях, не собираясь никому уступать, вполне уверенный — нет в Европе ничего стоящего. Кто говорит о просвещённости Европы? Никогда там такого не было даже близко.

А как не рассматривать это время? Иван Грозный совершает ошибочные деяния. Принято думать, он убил своего сына, отчего наследником становился болезный Фёдор. Тут же лица, кому предстоит ещё примерить царские регалии, вроде Бориса Годунова и Василия Шуйского. Только и приходится говорить о разделении бояр, где одни планируют устроить смуту, а другие одобряют поступки Ивана Грозного.

Есть интересный момент в повествовании. Годунов говорит царю о необходимости переселять народы. Если кто из соседних ханств идёт на Москву, то на всём протяжении их пути следует освободить землю от населяющих её татар. Потому как татары не останавливают ход нападающих, но поселили в тех землях славян, всякий набег станет тяжёлым к осуществлению мероприятием.

Дельное перемешивается у Соловьёва с бездельным. Бояре судачат в силу имеющихся у них возможностей. Какой тогда толк внимать рассуждениям девиц в царских хоромах? Они ведут беседы о том, сколько жён переменил царь, чьи дела в царстве идут в гору, кому предстоит занять царское место. Бездельным кажется и акцент на предложении Стефана Батория, пожелавшего сойтись с Иваном Грозным в поединке один на один, понимаемое за подобие рыцарского поединка.

Повествуя о таких событиях, Иван Грозный у Соловьёва убивает сына, впадая после в безумие. Теперь и царь задаётся вопросом — на кого он державу оставит.

Всё складывается плохо. Ивана Грозного желают устранить, сам Иван Грозный сдаёт позиции, проигрывает в войнах. И если бы не казаки, пришедшие с вестью о покорении ими Сибири, над которой царь теперь может царствовать, то читатель вовсе не мог понять описываемых горестей, сглаженных хоть какой-то сладостью.

Почему же Владимир Соловьёв удостоился Сталинской премии за «Великого государя»? Если обратить внимание на количество лауреатов-драматургов за военные годы, можно увидеть их малое количество.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Есть особого рода пьесы, не пригодные для постановки в театре. К таким следует отнести трагедию Владимира Соловьёва, первоначально названную автором «1812-й год». Но и для воплощения на экране произведение не подходит, поскольку написано в стихах. Значит, его лучшее понимание даётся только при чтении. И Владимир Соловьёв написал трагедию так, чтобы читатель ловил выражения действующих лиц, некоторые из которых вполне могли оказаться крылатыми. Общий пафос повествования сводился к роли Кутузова, сперва проклинаемого за отступление и сдачу Москвы, после презираемого за и без того терпящих поражение французов. Финальным аккордом станет твёрдая уверенность Кутузова в отсутствии необходимости воевать за расположение английских купцов, которые пусть дальше сами продолжают борьбу с Наполеоном. И тот момент, что царь Александр не мог остановиться на половине пути, Кутузов во строках Владимира Соловьёва заключал выражением: «Я, государь, прощу, Россия — никогда!»

Нужно обратить внимание на авторские тезисы, имеющие общее с мнением историков. В самой первой картине показан горький удел поляков, желающих восстановление отобранной у них независимости за счёт участия в компании Наполеона. А что Наполеону до поляков? Они для него за расходный материал. Он их хоть всех поставит под ружьё, послав впереди своего войска. Более прочего Наполеон желал помешать соединению армий Багратиона и Барклая-де-Толли, и горько сожалеет об отказе Александра разделить с ним сферы влияния, согласно которым Александр станет царём Востока, тогда как Наполеон — императором Запада. В той же первой картине русский посол Балашов остерегал Наполеона словами: «В Москву есть множество дорог: вот Карл Двенадцатый, — тот шёл через Полтаву!»

Учитывая особенность исторической прозы советского периода, важное значение в повествовании следовало отдавать людям из простонародья. Чем бы не занимались армейские умы русской и французской армий, их успех и провал зависел от действий обыкновенных крестьян. Именно крестьяне решат сжигать всё своё имущество, лишь бы ничего не оставлять завоевателю. Недоумевали об одном крестьяне — русские господа и французские пришлецы говорят на одном и том же языке. Что до французов, те не могли понять, сколь их с радостью встречали в покорённых Египте, Италии и Австрии, тогда как в России ничего, кроме злобы.

Действие у Владимира Соловьёва развивается стремительно. Отступление русской армии практически никак не показано, за исключением ряда случаев, вроде соединения и дальнейшей дороги в сторону Гжатска, некоторое упоминание обстоятельств при Бородино, как вот уже совет в Филях. Соловьёв сообщил о мыслях солдат и офицеров, видевших в Барклае-де-Толли немца — потому и бежит, и мысливших о возникающем чувстве стыда из-за необходимости носить мундир российской армии. В их представлениях всегда был Суворов, шедший только вперёд.

В восьмой картине Москва уже полыхала. Французы успели выявить двенадцать русских поджигателей. Наметились проблемы с подвозом фуража, уничтожаемого в тылу. Маршалы Наполеона увидели в этом повторение испанского сценария. Тогда Наполеон пришёл к мнению — будучи одерживающим победу, он должен просить царя Александра о мире.

Продолжая наполнять повествование, Владимир Соловьёв обращал внимание читателя на слабости французской армии, где усилилось разложение нравов. Другой момент — французы не были готовы к зиме. Например, лошади у них подкованы не тем образом.

К двенадцатой картине отступающие поляки и французы мёрзнут в лесу, убивают друг друга за обладание тёплым тулупом или наносят смертельные увечья ослабленным дорогой. Уже и маршалы сомневаются, насколько им необходимо поддерживать Наполеона, тогда как они могли спокойно править в отданных им в управление королевствах.

Оставалось дать направление на заграничный поход, окончив повествование на смерти Кутузова.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Был такой парень в истории Австралии — Нед Келли, прославившийся противоправной деятельностью, приправленной непомерными амбициями. До наших дней сохранился документ, приписываемый его авторству. Не владея в полной мере грамотой, автор документа сообщил о присущем ему мировоззрении. Основываясь на этом документе, Питер Кэри взялся за очередной роман, стараясь придерживаться авторской стилистики. Результат получился крайне трудным для чтения, потому как Кэри твёрдо решил исходить из взятой им за основу повествовательной модели. Что до близости к правде — об этом читателю остаётся только гадать. Фактически Кэри описал жизнь человека, не сумевшего стать выше социального дна. И дело читателя, насколько он склонен поверить в рассказанное.

Согласно задумки Кэри, Нед Келли периодически записывал воспоминания. Делал это с благой целью, желая показать обстоятельства своей жизни для новорождённой дочери. После его казни эти записи будто бы достались Кэри, любезно им переписанные и опубликованные в цельном виде. У читателя должен сразу возникнуть вопрос: почему не проведено редакторской работы? Обычно для внимания предоставляется текст в удобочитаемом виде, либо с осуществлением перевода на современный язык, тогда как вторую часть книги составляет оригинальный текст. Кэри не видел смысла проделывать двойную работу, ведь оригинальный текст принадлежит полностью ему. И для подобного рода изложения пришлось хорошо потрудиться. Но у читателя есть ещё вопрос: когда перестанут писать псевдобиографии с использованием диалогов? Разве кто-то пишет личный дневник, с точностью воспроизводя ход случившихся с ним бесед? Это всё условности, с которыми читатель вынужден смириться.

На каком бы социальном дне или на вершине социума человек не находился, он всё равно будет стремиться выше, а то и придёт к смирению с существующим положением, в редких случаях становясь сторонним созерцателем бытия. Кэри решил вести Неда Келли по светлой дороге, разбросав на его пути проблемы, виновным в которых окажется сам Нед Келли. Светлая дорога заключалась в единственном — совершать преступления, обзавестись деньгами, после с накоплениями отправиться жить в Америку. Простота плана сталась разрушена существованием закона и его охранявших людей. Ладно бы Нед Келли вступал в разлад с себе подобными, справедливо или по случайности оказываясь в заключении, только вооружённое противостояние полицейским сразу же привело его к скорой развязке — его приговорили к казни через повешение. И как бы Кэри не рассказывал, читатель не увидит ничего положительного, даже не прольёт слёз над горькой участью Неда Келли. А говоря прямо, противоправную деятельность ведут едва ли не все обитатели социального дна, представленные на страницах произведения. На этом дне каждый пытается друг друга утопить. Да виноват в их бедах оказывается установленный над ними закон, за всякое правонарушение приговаривая к тюремному заключению, либо сразу отправляя на эшафот.

При всём возникающем недопонимании, «Истинная история шайки Келли» стала событием, выбранная в качестве лучшей книги на порядка шестнадцати фестивалях и литературных наград, одна из которых — Букеровская премия. Оправдано ли? Можно задуматься, насколько возрос тренд на маргинализацию в девяностых годах. Тут разве предположить рост уровня жизни прежде находившихся на уровне социального дна, получивших возможность знакомиться с историями, напитанными угнетающими условиями для существования. Как некогда пролетарий обретал счастье, читая о чаяньях рабочих, чьи надежды разбивались или достигали успеха, так и в случае произведения Питера Кэри — читателем испытывались похожие чувства. Всё это, разумеется, домыслы, не имеющие никакого отношения к действительности. Просто так сложилось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Натали Саррот продолжала играть с формой подачи материала. Теперь она рассказывала о восприятии книги. Может это делала на зло литературным критикам, не читающим обозреваемые ими книги далее аннотации и первой страницы. Потому как читатель толком не знает, о какой книге рассказывает Натали Саррот. О книге вовсе ничего неизвестно, кроме мнения тех, кто с её текстом будто бы ознакомился. Потому и о книге самой Саррот можно было бы написать критическую заметку в том же духе, будто знакомство с «Золотыми плодами» не состоялось далее первой страницы. Однако, прочитанное из воспоминаний сразу не выкинешь. Из этого следует весь текст, доступный для ознакомления ниже.

Есть два противоположных надмнения. Первое — это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Второе — «скука смертная, три раза перечитал — ничего не понял». На второе суждение первое парировало: «Если кому книга не понравилась, то дело не в книге, а в вас». У второго суждения последует аналогичный ответ. Что до читателя, то у него могут быть различающиеся мнения. Один читатель скажет: «Читал с превеликим удовольствием». Второй ответит: «Писать книгу, рассуждая о книге, не рассказывая о самой книге — в пустоту о пустом».

Вроде бы понятно. Но не до конца. Вновь на страницах звучит мнение, что это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». И порою это мнение звучит едва ли не в каждом абзаце. На энном мнении, гласящем о «лучшей книге, написанной за последние пятнадцать лет», у читателя на лице появляется усталость. Возникает вопрос: «Для чего?» Опять Саррот играет с формой, ожидая ответной реакции. Только вот должен ли читатель хоть как-то реагировать? Хватало в литературе прочих модернистов, испытавших давление от доведших себя до экзистенциального кризиса французов, чей поиск завёл к принятию формулы «в пустоту о пустом».

Но всему есть своё название. Нужно сказать прямо — «Золотые плоды» являются образцом литературы, написанной с помощью потока сознания. Какие мысли приходили автору в голову, теми он и делился. Но возникнет возражение: «Делился ведь из лучших побуждений». Никто с этим спорить не станет. Вместо написания статьи с названием «Образцы заготовок для литературных критиков», Саррот решила выбрать художественную форму подачи. То есть перед читателем беллетризованный нон-фикшн. Или можно назвать каким-нибудь другим словом. Допустим, тропизмом или лабораторным опытом. Почему бы и нет? Надо полагать, Натали Саррот сочла бы это суждение за самое верное.

Как читатель должен понять, «Золотые плоды» — «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Нельзя не сказать об этом хотя бы через абзац. Это не просто книга, это «подлинное творение рук человеческих». Данную фразу следовало бы вставлять не менее одного раза на пять абзацев. Но следует приводить и негативные отклики. Например, однажды сказать, что «книга является посредственностью», чуть чаще — «скука смертная», а на всякое возражение неизменно отвечать по классике: «Дело не в книге, а в вас».

Теперь нужно остановить мгновение. «Золотые плоды» — книга-опыт от Натали Саррот. Редкий читатель найдёт в её чтении полезное. Это не книга о чём-то. Скорее это книга ни о чём. Единственно скрашивает суждение, словно таковым является ответ Натали на всякое возражение, с которым ей приходилось сталкиваться, потому как какую бы она не написала книгу, мало кто читал далее определённой страницы, поскольку хватало самой первой. А если быть предельно серьёзным и честным, то для выражения суждения не обязательно следовало писать именно книгу. Впрочем, тогда не могло быть и данного текста.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Я плевал туда, куда текла река. И смотрел я туда, куда плевал. И думал я о том, куда смотрел. И мысли крутились в голове, когда я думал. И не знал, о чём хотел бы написать, когда мысли крутились в голове. И подумал, хочу написать книгу, не зная, о чём бы хотел написать. И так следовало бы продолжать, вплоть до пробуждения, прежде чем пришлось подумать. И до того о том, как заснул, пока не последует продолжения. И как текла река, до того как я…

Что это? Экспериментальная форма. Кому это требуется? Не умеющим создавать пригодные для чтения сюжеты. Или людям, желающим творить нечто такое, что они назовут чем-то вроде «новой литературы» или «антилитературой». А зачем? Сугубо из внутренней потребности созидать тексты именно подобного рода. И будут ли такие тексты читать? Пусть читают. Бумага, как известно, способна стерпеть всё. Да и неспроста в иные времена люди начинают сжигать книги, потому как порою возникает острое желание поступать именно так. И если сгорит в том огне нечто, вроде «Тропизмов» от Натали Саррот, то сожалений точно не последует.

Можно попросить не делать скоропалительных суждений? Можно. Саррот написала набор минизарисовок в возрасте чуть за тридцать лет, ещё порядка семи лет их дописывая. Если это как-то и воспринимать, то придумыванием сюжета для повествования. Либо проще — двадцатью четырьмя попытками начать книгу. Ведь сама Саррот после называла «Тропизмы» чем-то наподобие «лабораторных опытов». Натали набрасывала текст, не имея желания продолжать над ним работать. Приступала к следующему. По итогу решив всё сформировать в единое полотно, назвав его научным термином. То есть она ожидала увидеть реакцию читателя на текстовый раздражитель. На чём бы и следовало сделать акцент — читателю предоставлен текст-раздражитель.

Вот первый текст о том, как нечто откуда-то вытекает и течёт. Читатель взбудоражен? Интрига. Во втором тексте — некие «они». Кто же это? Кто?! В третьем тексте — «он» и «она» поселились возле Пантеона, им там очень понравилось, «они» со всеми подружились. В четвёртом тексте становится понятно, как «она» в «они» не одна, их несколько. В пятом тексте — неожиданно — про жёсткий слепящий свет и о звуках в безмолвии, обладающих внезапным холодом, ранящим слух. Тут бы остановиться и задуматься — вместо одного предложения, Саррот наполняла текст лишними словами. А не лучше ли было написать лёгкую песенку? Сюжетная канва как раз к тому располагала.

Текла река. Они у Пантеона,
друзья-товарищи мои:
я в тишине одна не слышу звона,
и помыслы о вас слепы.

В нагромождении дальнейших слов «она» мечется по квартире. После наступает время пить чай. Язык танцует вдоль зубов, извлекая остатки пищи, издавая характерный звук. Почему бы тут не вспомнить про Ван Гога? Пусть «он» выведет ребёнка на прогулку, а она пусть пьёт дальше чай и ест эклеры в шоколаде, ромовые бабы и сладкие пирожки. Всё это приведёт к старости и загородным прогулкам. И обязательно юная девица возьмётся за чтение журнала и решит выпить чаю. И некий «он» убоится темноты, а «они» прибегут выправлять её светом. Тем самым — жёстким слепящим. Читателю, живущему через полвека с четвертью, такого рода подача напомнит микроблоггинг.

Металась по квартире дева —
хотела дева выпить чай:
эклеры — справа, бабы — слева.
Читай, читатель! Не скучай.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В марте 1887 года Салтыков вновь думал о продаже собрания своих сочинений в частную собственность за пятьдесят тысяч рублей, при этом приобретатель должен с 1889 года приступить к изданию полного собрания, при этом оговаривалось о запрете перепечатывать то, о чём сам Салтыков не упоминал. В мае писал адресатам из Серебрянки, куда переехал отдыхать на лето, жалуясь на здоровье, вследствие чего ему очень трудно писать. Говорил о постоянном кашле. Стасюлевичу писал: «Целое лето провёл в неслыханных страданиях и те же страдания ждут впереди с осенним и зимним мраком, с болью сердца и беспричинною тоскою. С 25 августа и по 3 сентября я пробуду в квартире совсем один, и так как все знакомые разъехались, то одиночество будет самое полное. Заняться я ничем не могу; весь я дрожу, голова болит. Недостает, чтоб я сделался сумасшедшим, и, кажется, похоже на то, что это случится. Эта ужасная мысль просто убивает меня, и я всегда всего больше этого боялся». В сентябре — Соболевскому: «Представьте себе, Плещеева я уже более полугода не видал. В газетах тоже помалчивают обо мне, и об моей новой книге — нигде ни слова. Точно я уже давно умер, да забыли похоронить». Самому Плещееву: «Я до того забыт, что ни в одной газете о моей книге — ни гугу».

В феврале 1888 года писал Белоголовому: «Состояние моего здоровья, однако ж, нимало не улучшилось. В особенности же беспокоят почки. Четыре раза я испытал прохождение камней, а о песке и говорить нечего». Ему же в начале июня — собрался отдыхать на даче Розенбаха, что в трёх часах езды от Петербурга по Варшавской железной дороге на станции Преображенская. О здоровье: «Почки замучили меня: моча мутная, как бульон у скверной кухарки». В декабре писал Белоголовому о больных зубах. И это самые примечательные из писем, тогда как прочее — сугубо деловая переписка.

В начале марта 1889 года — Стасюлевичу: «Совсем погибаю». Соболевскому: «Я приступил к изданию моих сочинений. Сам я не занимаюсь этим делом, а обратился к благосклонности М. М. Стасюлевича, который и взял его на себя. И к Вам обращаюсь с просьбой: заявить в «Русских ведомостях» о предстоящем издании, что оно будет состоять (включительно с «Пошехонской стариной») из 9 компактных томов, которые будут окончательно отпечатаны к началу будущего года». В середине марта — Стасюлевичу: «Мне не только не легче, а совсем худо».

В середине апреля — Белоголовому: «Целый день задыхаюсь, сплю и потею. Ослабел до того, что не только ходить, но стоять не могу».

Последним известным письмом считается апрельское послание сыну — Константину: «Милый Костя, так как я каждый день могу умереть, то вот тебе мой завет: люби мать и береги её; внушай то же и сестре. Помни, что ежели Вы не сбережёте её, то вся семья распадётся, потому что до совершеннолетия вашего ещё очень-очень далеко. Старайся хорошо учиться и будь безусловно честен в жизни. Вот и всё. Любящий тебя отец. Ещё: паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому».

При всём обилии сохранившейся переписки, читатель волен ознакомиться с письмами при удобной для него возможности, увидеть и лучше понять Салтыкова. Но нужно предполагать, многие из писем Салтыкова затерялись в безвестности, а добрая их часть — вероятнее всего — уничтожена, хотя бы в силу нежелания адресатов привлечь к себе внимание.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пережив закрытие «Отечественных записок», пересобрав мысли, Салтыков начал печататься, и за его статьи и произведения теперь приходилось отвечать другим. В начале января 1885 года писал Стасюлевичу про ставшее известным ему экстренное заседание совета по делам книгопечатания, касающееся одного из «Пёстрых писем» в «Вестнике Европы». Внимательно относились не только к Салтыкову, такова была политика правительства, закрывавшего издания за «вредное направление». Написал Соболевскому о закрытии газеты «Светоч». В февраля писал Михайловскому о двухмесячном карантине в связи с болезнью сына скарлатиной, дополнил словами о Толстом: «И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пёс на блевотину смотрит, а деньги за издание этой блевотины берёт хорошие».

В мае писал Белоголовому — собирается в середине июня выехать в Эльстер. Двадцать первого июня — о прибытии и о проблемах со здоровьем: «почти совсем не ем. Я уже не о смерти думаю, а о том, что очень тяжело». Первого июля находился в Висбадене, гостил у Белоголового. Тринадцатого июля — Стасюлевичу: «Главные мучители мои: одышка, по временам, ежеминутная, бессонница и ослабление самосознания и памяти. Последнего я боюсь, как бы не обратилось в сумасшествие. По временам нападает неимоверная тоска и полная неспособность чем-либо заниматься». Через два дня — Анненкову: «Насилу хожу, задыхаюсь, забываю слова, ничего не могу сообразить».

К августу относится письмо Соболевскому в виде трагедии «Смерть от телеграммы», где доктор Белоголовый, Салтыков и служанка Луиза получают от Соболевского телеграмму о должном быть высланном почтой письме. Что это за письмо? Салтыков ответил: «Которое никогда не посылают». Когда же письмо доходит, оно оказывается пустым. Для трагикомизма Салтыков умирает до его получения, воскрешает при получении, но, видя пустой лист, снова умирает.

Восемнадцатого августа писал Белоголовому о прибытии в Берлин. Ему же двадцать первого августа — вернулся в Петербург. Последнее примечательное письмо за 1885 год датируется сентябрём. Писал Михайловскому о намерении продать собрание всех своих сочинений в полную собственность, планируя выручить пятьдесят тысяч наличными, куда входит всё им опубликованное и подвергшиеся цензурному запрету сказки. Прочее своё творчество Салтыков оценил как: «Всё остальное, мною написанное, яко дермо, желаю предать забвению». А ежели ещё успеет к тому моменту написать что-то, то будет принадлежать издателю. Сам же не думал прожить далее 1887 года.

В первой половине 1886 года переписка крайне скудна. В марте Салтыков уведомил Белоголового — собирается лето провести в финской Новой Кирке, что в восемнадцати верстах от Боткина. В начале июня писал Пантелееву уже оттуда, сказав, что люди могут легко умирать, тогда как он вынужден страдать: «Вот Островский — любезное дело! Вздохнул и умер». Про себя — Белоголовому: «руки дрожат (я каждые три строки отдыхаю), ноги дрожат, конвульсии, жар в груди, в голове, и в заключение беспрерывный понос. Сухой кашель ежеминутно». В начале июля — Пантелееву: «Последние шесть ночей почти не спал, а точно в тумане лежал от 3 до пяти часов в совокупности». Белоголовому: «Я даже застрелиться не в силах, потому что рука так слаба, что спущенный курок не разбивает пистона», рассказал и про сложности отношений с женой, для которой он стался безразличен, она готова ехать куда угодно, не думая о его состоянии. В начале августа — Пантелееву: «Семья моя сегодня уехала в Гельсингфорс на неделю. Так, неизвестно с чего. Остался я один, без всякой помощи, весь в ревматизмах, с ужасной одышкой».

В конце августа вернулся в Петербург. Вёл деловую переписку касательно «Мелочей жизни» и последующих трудов. О политике в письмах не рассуждал вовсе, разве только о публикациях, затронутых цензурными правками и запретами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с перепиской Салтыкова, читатель отмечал обязательный акцент внимания на проблемах со здоровьем. Но это объяснимо, если адресатом выступал врач, вроде Белоголового. И вот в начале января 1884 года Салтыков написал Гаевскому: «Ты скажешь, может быть, что вот уж восемь лет, как я угрожаю умереть и всё не мру, но, право, уж тут я не виноват и совершенно искренно думаю, что конец недалеко. В течение двух месяцев у меня однажды отнимались ноги и однажды — совсем прекращалось дыхание. Кажется, признаки достаточные».

За прошлые годы Салтыков писал ещё и о том, что сгущаются тучи над ним и над «Отечественными записками». Стало известно об особом положении журнала среди политических заключённых. Это было не просто так, потому как начались аресты сотрудников Салтыкова, вследствие чего журнал вскоре будет закрыт. Об этом Салтыков не раз писал в деловых письмах, но думая, что закроют скорее из-за его собственных статей, нежели по какой-либо другой причине. Так в середине января писал Елисееву: «происшествие, взволновавшее меня, заключается в том, что 3-го января арестован Кривенко. Хоть и есть надежда, что дело кончится благополучно, но до сих пор его не выпускают, и может быть вышлют из Петербурга». О том же в феврале писал Толстому: «Представьте себе, что теперь я в редакции — совершенно один. Редакция из трёхчленной превратилась в одночленную, ибо Елисеев безнадёжно болен и уже 3 года живёт за границей, а Михайловский выслан из Петербурга. Вдобавок, в январе арестовали Кривенко, который отчасти мог заменить Елисеева».

Двадцатого апреля писал Елисееву: «Сегодня в «Правительственном вестнике» напечатано распоряжение о совершенном прекращении «Отечественных записок». В последующей деловой переписке начал давать распоряжения, часть должного быть опубликованным передавал в другие издания, передавал даже подписчиков. Писал Белоголовому: «журнал прекращён не за содержание, а за то, что некоторые из сотрудников его арестованы». В начале мая Анненкову: «Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И всё это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссийским дураком», «В городе разные слухи ходят: одни говорят, что я бежал за границу, другие, что я застрелился; третьи, что я написал сказку «Два осла» и арестован». Кавелину написал обиду на литераторов, из которых никто не выразил сочувствия в связи с закрытием журнала, будто бы они забились в угол и думают «как это ещё нас бог спас!»

Что делать в такой ситуации? Белоголовому одиннадцатого мая написал об уменьшении ежегодного дохода на двенадцать тысяч рублей, говорил, как ни один из журналов не возьмёт его в качестве сотрудника. Это было крайне болезненным для Салтыкова, он желал продолжать «периодически беседовать с читателем» — писал Боровиковскому: «при старости и недугах моих я сделался мизантропом и даже любить отвык. Только и любил одно это полуотвлечённое существо, которое зовётся читателем».

В двадцатых числах мая уехал из Петербурга на взятую в аренду дачу на станции Сиверской по Варшавской железной дороге. Оттуда писал Анненкову, говоря о неблагодарности Островского, чьи пьесы пятнадцать лет украшали первый выпуск январских журналов, и Толстого, за месяц до закрытия хвалившего содержание «Отечественных записок»: «могли же они хоть несколькими строками заявить мне — письменно, а не печатно — что понимают нечто. Нет, ни один ни слова. Вот почему мне вспомнился Тургенев, который совсем не так бы поступил». Писал и о себе: «Буду ли печататься и где именно — не знаю». В июле написал Анненкову об угрозах, если где будут печататься сотрудники «Отечественных записок», тогда тот «журнал проживёт недолго». В середине июля Елисееву: «Положим, что я начну писать — вопрос, где печататься. Моя работа журнальная, а какой же можно указать подходящий журнал. «Русская мысль»? — но ведь это чистейшая окрошка. «Вестник Европы» — тараканье кладбище». При этом Вольф пригласил Салтыкова печататься в должном начать выходить с ноября журнале «Новь», но Салтыков отказался. При этом задумался о возможности печататься в «Русских ведомостях», чуть позже с редактором этого издания — Соболевским — Салтыков начнёт активную переписку.

В конце августа вернулся в Петербург, в конце месяца написал Белоголовому о здоровье: «Из комнаты в комнату переходя, задыхаюсь, а чтобы дойти до ватерклозета, раза три отдыхаю; стою упершись в стену и вылупивши глаза. Надо утром видеть, что со мной происходит. А врачи, видя меня, восклицают: какой у вас сегодня прекрасный вид! А я, по крайней мере, раза четыре в день по получасу лаю, как собака».

Примечательным можно считать письмо редактору зарубежной газеты «Дейли Ньюс», где была опубликована заметка бульварного содержания, которое Салтыков опровергал. Он отказывался считать себя главой республиканской партии и отрицал слух о проведённом у него обыске.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с письмами Салтыкова, можно найти ряд интересных ко вниманию слов. Оные обязательно в определённый момент вызовут интерес у читателя. Так в конце января в письме к Белоголовому Михаил жаловался на «драхеншус», под которым медики последующих поколений понимали люмбаго, то есть простреливающие боли в пояснице. В этом же письме — об обязательстве беспрерывно писать: «Точно вечный жид: кончу одно и сейчас же должен начинать другое». При этом же жаловался: «А книги мои, между тем, совсем стали. Вот уж два месяца, как ни один книгопродавец ни одного экземпляра не берёт».

На протяжении 1882 года Салтыков имел прежнюю продуктивную деловую переписку, изыскивая для «Отечественных записок» труды именитых и начинающих писателей. Интерес представляют послания на иные темы, как вроде мартовского письма Тургеневу: «Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо ещё, что я не читаю газет и только в «Московских ведомостях» узнаю, что я безнравственный идиот».

Лето провёл на отдыхе в Ораниенбауме. В письмах переполнялся от пессимизма, жаловался на здоровье, говорил о должном вскоре последовать покое в виде смерти, более даже от усталости видеть всё происходящее. О загранице в этом году он и слышать не хотел.

В декабре опять писал Островскому, с просьбой о пьесе для январского номера. В том номере состоится публикация произведения «Красавец-мужчина». Примечателен декабрь и согласием Салтыкова напечатать в «Отечественных записках» очерки «Золотуха» за авторством Мамина-Сибиряка, для чего ожидал получение одобрения от писателя с условием гонорара в виде ста рублей за печатный лист.

1883 год начал с письма первого января Гончарову. Салтыков поздравил с пятидесятилетием служения русскому обществу и литературе. В том же письме сказав про себя «Я в русской литературе — изгой». А в самом конце января писал Боровиковскому о получении «Отечественными записками» второго предостережения. После следующего — последует закрытие журнала. Ему же писал в марте: «Представьте себе, я осужден на непечатание. Штука очень простая. Феоктистов самым наивным образом заявляет: как только в «Отечественных записках» что-нибудь появится Салтыкова, то сейчас же арестовать книжку. Согласитесь, что ни в каком государстве до такой простоты не додумались бы». Из-за этого писал Елисееву «Скучно жить под угрозой, и, право, было бы лучше, если б положение выяснилось окончательно». Продолжая говорить о планируемой женой поездке за границу, собирался в другой путь: «Может быть, на тот свет соберусь. Это единственный просвет».

Случившаяся опала имела разные слухи. В провинции думали, будто Салтыкова выслали из Петербурга. Его спрашивали, куда теперь писать письма. В мае написал Елисееву: «вчера в «Новом времени» (без оговорки) перепечатано было из «Одесского вестника» известие, что я уже проехал через Одессу в Тифлис на жительство».

Однако, в июне Салтыков начал собираться в заграничную поездку, недель на семь, о чём написал Боровиковскому, после в главное управление по делам книгопечатания, уведомив о замещении его Плещеевым. И в конце июня — Михайловскому, думая отказаться со следующего года от редакторства: «Во-первых, с двумя предостережениями журнал издавать совсем немыслимо, а во-вторых, я совсем измучен и физически и нравственно».

Пятого июля выехал в Баден-Баден, о чём написал Елисееву. Двенадцатого июля Боровиковскому: «Теперь пишу к Вам из Баден-Бадена, где бедствую на биваках и благодаря отвратительнейшей погоде всем нутром болен». Девятого августа из Кларана Белоголовому: «весь скрюченный прострелом. Боль невыносимая, ни согнуться, ни разогнуться», «Всё остальное здесь превосходно. Озеро — изумительное, горы — волшебные; отели — похожи на дворцы». Тринадцатого августа Шассену — уже в Париже. Двадцать седьмого августа из Петербурга Ясинскому — вернулся из поездки.

В середине сентября Белоголовому — о приготовлениях к похоронам Тургенева: «Во-первых, тело его повезут со станции по Обводному каналу; во-вторых, военным строго воспрещено всякое участие; в-третьих, такое же воспрещение простирается на университет и вообще учебные заведения. Шум идёт большой; ругательства раздаются в изобилии — это против Тургенева, которого на Пушкинском празднике сам епископ Амвросий называл чистым голубем». Добавив о себе: «Я человек маленький и, конечно, не рассчитываю, по смерти, иметь похороны, сколько-нибудь подобные тургеневским. Но средние похороны, вероятно, будут. Однако, и это мне претит. Непременно куплю себе где-нибудь к будущему лету угол, и когда почувствую потребность умирать, то удалюсь туда. Там умру и велю себя похоронить. Тихо, смирно, благородно. Никого, по поводу моей смерти, не заушат, никого не сошлют в места не столь отдалённые».

В октябре написал традиционную просьбу Островскому — о пьесе для первого номера следующего года. Островский представит для публикации текст произведения «Без вины виноватые».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее