trounin.ru

Человек, много где побывавший, как позиционирует себя Макс Кидрук, решил написать о приключениях в одном из сложных для существования мест — про пустыню Атакама. Именно там, по его разумению, была создана секретная лаборатория, где выращивали новый тип оружия, именуемый нанороботами. Сам Кидруг указывал на вдохновение книгами Майкла Крайтона. А читатель, видит ещё и вдохновение трудами Джона Уиндэма. Всё это будто бы слилось воедино, приняв вид триллера. Но триллером это воспринимается ровно до той степени, пока читатель не задумывается о подлинной сущности описываемого. Основное во всём этом то, что к происходящему на страницах логика не имеет отношения. Главным для автора стало сюжетное наполнение, должное держать читателя в напряжении. Проблема же читательского восприятия — ему неинтересно, к чему автор по итогу подведёт окончание произведения.

Как известно, фантастические допущения происходят от уровня прогресса. Так и у Кидрука суть бытия строится на способности программистов создать правдоподобную виртуальную среду, способную подстраиваться под изменения. По воле автора, на Украине есть талантливые ребята, умеющие делать предельно реалистичные модели поведения. Если им это удаётся в рамках виртуальной реальности, отчего такое же не получится касательно настоящего положения дел? Допустим, эти украинские ребята предоставили безымянной чилийской лаборатории код, не интересуясь его дальнейшей судьбой. В той чилийской лаборатории научились создавать очень маленьких роботов, способных в большом количестве проникать в головной мозг людей. Оставим в стороне вопросы о кибернетическом функционале, так как они доходчиво автором не объясняются. Достаточно понимать — воспитанные на влиянии этих маленьких роботов, стали подобием живых зомби, находящихся под общим управлением.

Предвосхищая задумку Кидрука о едином центре управления ботами, следует сразу оставить в стороне и вопросы об искусственном интеллекте, функционирующем отдельно. Уж так автор это всё себе нафантазировал, хотя бы таким образом наполняя сюжет. Если на подобном каждый раз останавливаться, потребуется написать большую книгу-опровержение, чего делать не следует, ввиду отсутствия необходимости вносить ясность в авторское понимание придуманного им бытия.

Лучше смотреть на представленных вниманию персонажей. Они собрались с разных континентов и стран. Есть тут канадец, американец, француженка, швед, бразильянка, южноафриканец, чилиец, японец, русский и украинец. Причём, каждого из них постоянно как-то зовут, тогда как только главного героя постоянно называют украинцем. Отчего так? Может в том авторская интерпретация важности, будто всякое действующее лицо считает важным напомнить главному герою, что они его считают только украинцем, а не талантливым программистом или хотя бы человеком с именем. Но и это — разговор о нелогичности представленного вниманию.

Отодвигая в сторону прочие возражения, Кидрук в послесловии говорит о проведённых им расчётах, каким образом американцы могут разбомбить лабораторию. Словно для этого понадобится лететь, дозаправляться, предпринимать другие телодвижения. Хотя читатель предполагает, как будь всё понимаемым за предельно необходимое к уничтожению, уничтожение могло произойти гораздо проще и быстрее, для чего понадобится ещё меньше усилий. Никто даже не поймёт, откуда прилетело оружие, устроившее в отдельно взятой точке армагеддон локального масштаба. Никто бы точно не сумел выжить. И сделать это следовало уже тогда, когда, по мнению автора, ситуация вышла из-под контроля. И, опять же, разговор постоянно сводится к нелогичности изложенного.

Имеет ли смысл столь много негодовать? Вовсе нет. По сути, Кидрук был молод, он желал писать, горевший идеей дать миру ещё одно понимание о приключениях, пригодных для незамысловатой экранизации в категории «B», «C» или «Z». Если Макс учтёт огрехи, продолжая создавать более осмысленные произведения, то может и выйдет у него нечто, достойное быть поставленным в один ряд с теми же «Парком Юрского периода» и «Кукушками Мидвича».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Скажем о важном, о прочем — умолчим. Вот есть поэт, пусть плох он или может быть хорош. Каждый сам поймёт, ясно всё должно быть самим. Не так важно, какая у людей, читающих поэзию, случается дрожь. Всякий видит на угодный ему лад. Но не всякий должен удовлетворять его ожиданиям. Вот Сосюра, писавший поэзию, строчкам своим рад. Рад он и прилагаемым к написанию стараниям. Прочее — дела дурной головы, кому в жизни надо самоутвердиться, кто портит воздух из-за кратковременной суеты, когда больше ему не на что сгодиться. Что до Сосюры, вот перед читателем сборник из грозных годин, о садах — коим полагается шуметь. Писал Сосюра, как писал бы Украины сын, каким образом его душе желалось жизнь видеть да о жизни той петь.

Вершина сборника — стих «Любить Украину». Напевно, протяжно, неспешно, с душою. Без рифмы, размера, во красных словах. Любить Сосюра предлагал просто, как любит человек его окружающее. Как любит он солнце, как любит он ветер, как любит он травы, как любит он воды. Таким образом Сосюра предлагал любить Украину. Тот край, где живут люди, прекрасный уже сам по себе. Так каждый может любить, неважно какая в его жилах кровь. Где он родился, тот край будет более всего мил его душе. О нём он станет слагать песни. Туда будет рваться он мыслями, всегда возвращаясь даже в случае долгой разлуки. Именно о том писал Сосюра, а не о политической обстановке. Ведь поэт понимал, что годы пройдут, ещё не раз всё переменится, а родное ему пространство останется точно таким же, может с некоторым количеством изменений.

В остальных стихотворениях Сосюра просто повествовал. Без особого азарта, сугубо с желанием выразить во строках терзавшие его мысли. Мог он писать каждый день, либо через день. Писал кратко — по четыре или восемь строк. Писать мог о разном. Вот аист пролетел, и вот уже об увиденном аисте готов стих. Или машины шумят за окном — готово стихотворение. Машины стали ехать быстрее — ещё одно стихотворение. Жизнь ускоряется? И об этом Сосюра писал стихотворение. Или шумно на Крещатике — в голове поэта родилось созвучие между сердцем и мыслями. Весна стала явственна? А стихотворение уже написано.

Читатель видит любовь Сосюры к окружающему миру. В дуновении ветра, в солнечном свете, в течении воды, в пролёте птиц, в движении машин, в чём угодно другом: во всём Сосюра находил вдохновение, придавая этому вид стихотворения. И так ли важно, насколько читатель готов такого рода поэзию принять к разумному осмыслению? Может потому к Сосюре была высказана претензия, потому как Сталинскую премию он получил, но никто не понял — из каких побуждений. Разве не писали в таких же тонах Андрей Малышко, Леонид Первомайский, Павел Тычина и Максим Рыльский? Не всем стихи писать, каким образом удавалось Миколе Бажану. Однако, на должном уровне все эти поэты имели одинаковую степень важности для украинской поэзии, ставшие продолжателями поэтических изысканий Тараса Шевченко.

Чтобы сады шумели, и дабы не было войны, неважно когда и неважно где, чтобы себе и отчизне были верны, любили родную землю, забыв о вражде. Чтобы жили люди, и был между ними покой, не беспокоились почём зря они абы, чтобы были довольны во счастье судьбой, красотою бытия восхищались дабы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатели-фантасты всегда должны быть на шаг впереди. А лучше — на десять шагов и более. Вот только человек вышел в космическое пространство, а Хайнлайн устремился сразу на десять тысяч шагов, переместив восприятие читателя сперва на Марс, а затем на Венеру. Давалось представление о далёком будущем, когда Марс и Венера уже обособились от Земли, и, даже более того, население этих планет начало сомневаться, откуда всё-таки произошёл человек. Так марсиане были уверены — первичен к этом споре Марс, более подходящий для человека. Именно так будет думать главная героиня повествования — юная Подкейн. Представляя её читательскому вниманию и обрисовывая сюжетные ожидания, сам Хайнлайн остановит для себя ход мысли, не сумев развить повествование далее. Потому читатель не увидит ни земных приключений, ни переноса событий в далёкий космос. Предпринятое чтение оборвётся по воле случайного стечения обстоятельств.

Шпионы — они везде. Может на решение Роберта повлияло нарастание кризиса между СССР и США, связанное с обоюдным размещением ракет с ядерными боеголовками вблизи границ. Если США разместили ракеты в Турции, СССР решил поступить аналогично, планируя разместить ракеты на территории Кубы. Потому, пусть Хайнлайн устремился вперёд на десять тысяч шагов в фантастических представлениях о будущем, положение в настоящем его всё-таки отягощало. Поэтому задуманная экспедиция с участием марсианки Подкейн обернулась игрой в шпионов. Отправившись в путешествие, Подкейн оказалась втянута в интриги, в которых она, по первоначальной версии, обязана была погибнуть, по другой — сумела справиться с угрожавшими жизни проблемами. Но далее Хайнлайн повествовать не стал, не думая и не желая этого делать.

Оттого, весь интерес к произведению связан с описательными моментами. Каковым будет Марс? У Хайнлайна он независим. И, скорее всего, вся планета управляется единым правительством. Деймос находится под контролем Марса, тогда как Фобос — свободная от влияния территория. Общество имеет особую структуру прироста, связанную с замораживанием эмбрионов. В молодости семейные пары заготавливают потребное им количество, после по квотам получая право на приумножение семьи. Порою случаются накладки. Человеческий фактор никто и никогда не сможет отменить. Обо всём этом Хайнлайн рассказывал с увлечением, подготавливая читателя к будущем приключениям главной героини.

Может представлять интерес мнение Хайнлайна о космическом полёте, об изменении гравитации, ускорении, запахе на борту после торможения, о влиянии радиации. Приключение на космическом лайнере даже опаснее, нежели на морском корабле. Больше шансов погибнуть от внештатных ситуаций. Интерес читателя должен только возрасти. Что же ждёт главную героиню впереди?

Всё рассыпается с прибытием на Венеру. Венера в представлении Хайнлайна — это планета, управляемая корпорацией. На Венере невыносимые условия для жизни. Грубо говоря, она воспринимается за огромную помойку. Потерялся и Хайнлайн, для которого пропало желание продолжать работать над произведением. Вывести шпионскую линию на должный уровень он не сумел. Не получилось у него и придать повествованию форму детектива. Да и читатель с безразличием внимал на происходящую на страницах чехарду.

Это не то повествование, которое говорит о мастерстве Хайнлайна придумывать истории. Остаётся полагать, писатель был вынужден продолжать начатое произведение, особенно, если у него были для того взятые на себя обязательства. Если уже состоялась первая публикация в журнале, должно быть напечатано продолжение. Мир в тот момент и правда находился на пороге конца, если две сверхдержавы всерьёз намеревались применить ядерное оружие по отношению друг к другу. Какое тут может быть космическое приключение марсианки на Венере?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иных творцов сотрутся в памяти следы. Такое мнение складывается о Льве Никулине, если судить по роману «России верные сыны». За него цепляешься взглядом, когда знакомишься с лауреатами Сталинской премии. Да и то, Сталинская премия утратила какое-либо значение для читателя, практически никогда не рассматриваемая за приоритет в возможности выбрать хоть что-нибудь для чтения. За исключением, разве только, желания приобщиться к высокой литературе с тридцатого по пятидесятые годы, да и то, значительная часть тех произведений пропитана социалистическим реализмом. Что до романа Никулина — такое в его произведении не найдёшь. Так как писал Никулин о времени заграничного похода русской армии, когда царь Александр Павлович пожелал воздать Наполеону за нападение на Россию в 1812 году.

Но о событиях предстоявших тому лет хорошо написал Лев Толстой в «Войне и мире». Читателя могло интересовать, каким образом события развивались дальше. Никулин использовал собственный нарратив, взяв на себя право говорить сугубо устами исторических деятелей, тогда как интерес читателя лежал в желании воспринимать особенности судеб человеческих, не извращённых авторскими о них представлениями. И если читателю ясна ситуация со словами Кутузова на смертном одре, когда он сказал царю Александру Павловичу, что Россия его может не простить за предпринятый поход. То как быть со всем остальным? Историография вообще страдает именно с самого конца восемнадцатого столетия, теряясь в интерпретациях последовавших лет. Нужен талантливый беллетрист или историк, способный умело рассказать о том времени. У Никулина этого сделать не получилось.

Что важнее всего в заграничном походе? Вокруг какой точки следовало разворачивать повествовательный тон? Никулин переносит взгляд в разные стороны. Где сперва умирает Кутузов, там следом показываются будни Воронцова, проживающего в Лондоне. Какую роль играл именно Воронцов, уже как более шести лет не исполнявший обязанности посла? Он лежит под балдахином, беседуя о складывающемся положении. Или другие действующие лица, разговаривающие о польских делах. Как не вспомнить о неблагоразумии магнатов, от чьих поступков Польшу по итогу разделили между европейскими державами. Или вот перед читателем француз, в момент слабости Наполеона заявляющий, что готов сражаться против тирана, который посмел сказать, что не он для Франции, а Франция — для него. Читателю всё это тускло и безыдейно, никак не воспринимается.

Произведение можно охарактеризовать исторической хроникой с беллетризованными вставками. История, как бы, оживает на глазах. Не просто деятельные фигуры прошлого, а люди с их мыслями и стремлениями. Порою эти люди задумываются о делах минувших дней, где и в какой момент они могли поступить неправильно, отчего всё складывается удручающим образом. А такое уже воспринимается читателем за неуместное. Требовалось сюжетное наполнение, позволяющее проследить линейность развития событий, вместо чего приходится постоянно переключаться, отчего внимание рассеивается. И ладно, когда царь Александр Павлович размышляет о Сперанском. Как быть, когда Никулин подробно описывает эпизоды из истории Венецианской республики? За постоянными отступлениями, незаметно для читателя, будет взят Париж.

На триумфе России можно завершать повествование. Никулин посчитал за необходимое продолжать. Как не рассказать о думах русских, пропитавшихся за время походов европейскими мыслями? В каком только месте они напитывались, пройдя по землям под монархическим управлением. Разве только во Франции, которую и без того лихорадило в мыслях от республиканской формы правления до монархической. Задумались вернувшиеся из заграничного похода о необходимости учредить в России перемены, дабы ограничить власть государя. То есть Никулин словно бы желал повествовать вплоть до предпосылок к восстанию декабристов. Однако, достаточно будет описать визит царя Александра Павловича на британский остров.

Можно сказать о произведении кратко — тему заграничного похода русской армии Лев Никулин раскрыть не сумел.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

А не написать ли мне книгу? Должно быть решила Киран Десаи. И как это лучше сделать? Книги ведь пишутся просто — берёшь в руки писчий инструмент. Остальное складывается само собой. Будет удивительным, если к написанию прилагались малейшие старания. История сама сложится, пусть хоть в виде потока сознания. О чём лучше начать? Об Индии. Что же знала Киран об этой стране? Это её родина. О тех днях остались воспоминания, преимущественно — негативные. Но всегда проще писать об испытанном, или о чём узнал от то испытавших, или, хотя бы, слышавших от тех, кто слушал от кого-то, как кто-то рассказывал, будто сам видел и участвовал. Так сложилось «Наследство разорённых», ещё и ставшее удостоенным Букеровской премии.

Киран не пишет — рубит. Коротко. И ещё раз коротко. Что не предложение — коротыш. Выискивает в сознании нечто, способное пробудить поток к дальнейшему по мыслям движению. Вот есть некто, не умеющий заваривать чай. Великое искусство — скажет читатель — заварить чай, особенно пакетированный. У Киран этот некто не способен даже к такому завариванию чая. Скорее просто нальёт молока, а там — будь как будет. И… вдруг! Прыжок! 1986 год. Противостояние Непала и Индии. Горы и предгорья! Там чай — и тут чай. Дарджилинг! До сих пор, поговаривают, идёт борьба, чей чай более Дарджилинг. Но не до чая тогда было. Это после. Да и противостояние Непала с Индией после. Важно другое.

Что важно? Где и сколько индийцев живёт. Знает ли о том читатель? Может догадывается. А где самая северная лавка индийских товаров? Киран Десаи знает, считая важным о том рассказать. И вот уже пятая глава. В сюжете ничего не было. И тут ничего нет. Куда дальше плыть по потоку мыслей? Давайте в Советский Союз. У кого-то папа — космонавт. Учился в России, постигал ремесло полёта, готовился отправиться в космос. И… вдруг! Прыжок! 1955 год. Хрущёв посетил Кашмир, объявив его частью Индии на вечные времена. И… вдруг! Прыжок! Обратно — к человеку, готовящемуся осваивать космос. И… вдруг! Прыжок! У описываемого лица внизу напрягается плоть. Стыдоба! — скажет читатель. — Западенщина развратная! А ещё про Советский Союз речь велась, про космос, про товарища Хрущёва, посетившего Кашмир.

Как не сказать про босоту индийскую? Сказав, Киран вспомнила про противостояние непальцев индийцам. Решили они набеги устраивать. Обидно им — не досталось им щедрот британских. Воевали, понимаешь, гурки за торжество Её Величества, жизни не жалели, а им за то — памятник в Лондоне и вечное забвение в остальном. Ни больниц не построили им британцы, ни школ, ни заводов. Разве может чайные плантации оставили. Тут бы Киран вновь про Советский Союз вспомнить. Ведь будь гурки сторонниками советской власти, были бы у них больницы, школы, заводы и чайные плантации, за исключением памятника в Лондоне. Да не стала о том рассуждать Киран, потому как ничего такого за Советским Союзам никогда не видела, потому как и не желала задаться такой целью, видя лишь бедственное положение гурков, вынужденных искать справедливость в набегах.

Киран продолжала нестись в потоке мыслей, чем-то ещё наполняя содержание. Читатель же думает, каким образом творения, подобные «Наследству разорённых» чего-то добиваются. Дело в узком выборе? Или проблема в поставленных изначально условиях, когда крупные издательства свои интересы лоббируют? Или другая какая причина имеется? Посему остаётся сказать лишь сакраментальное — ни о чём и ни к чему.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пусть Малышко писал поэзию, и был в начале своего поэтического пути, воспринимать это именно за поэзию — рука не поднимается. И не так важно, каким образом его потом начнут воспринимать. Даже вручат Сталинскую премию. Это скорее говорит о печальном распределении взявшихся за дело отбирать лучшее из бывшего доступным. Может сами переводили, о том судить нет необходимости. Творчество Андрея Малышко доступно к пониманию на языке оригинала, то есть на украинском. Это ради цели понять, насколько поэтично звучат строки, каков взятый поэтом размер и созвучие окончаний. Печаль и грусть съедают глаза читателя. Не помогает даже осознание практически первых шагов на пути поэтического самосовершенствования. Будь оное так, то более ничего путного не нашлось для Сталинской премии? Или уже одолела усталость от военных стихов?

Возьмём для внимания из сборника четырнадцать стихотворений. Например, поэтический некролог на смерть «Товарищу Серго» — был повод написать, к тому зудела рука поэта. Если вдуматься, складывать вирши можно на любое событие. Быть, так сказать, новостным рупором. Умер товарищ Серго — надо выразить о том сожаление. Да вот в Советском Союзе следовало писать осторожно. Случись кому попасть в опалу, пускай даже после смерти, то пожурят тех поэтов, кто смел сложить строки сожаления. Напиши Малышко о ком другом, не видать ему Сталинской премии. Впрочем, в 1938 году о такого рода премировании говорить не приходилось.

Или вот — «Учитель». Один из жизненных случаев. Писал Малышко старательно, выводя и плодя строчки. Результат выходил печальным. Вот обратился к образу матери с виршем «Мать». Сама страна у него является той, кто каждому во всём помогает, как хлеборобу, так и солдату. А вот — «Урожай». Знавал Малышко всяких, способных рассказывать истории. Вновь сплетал из строчек конструкцию, именованную поэзией. Попробовал бы лучше прозой сказать, раз так зудела рука складывать слова в предложения.

Туда пойду — красиво. Сюда пойду — красиво. Таково краткое содержание «Пейзажа». Гляну в реку — рыбы много. Посмотрю вокруг — девчат красивых много. Задумаюсь на краткий миг — утону в счастье. Ежели посмотреть в сторону границы, тогда это уже вирш «Нигде не меркнет наша слава». Каждому врагу — смерть, посмей пройти советский он рубеж. Продолжая, про ходит-бродит, это сказ о Корнее Николаевиче — вирш «Корнюша». Про старого и сурового лесника, на всех ругавшегося, целью имея сберечь лес от пожаров. Лих был старик. Столь же лихим был, кто панов гонял — о нём вирш именной «Афанасий Беда».

Далее Малышко к «Испанским балладам» переходил, принимаемых для рассмотрения за одно полотно. Тут «Баллада о Стоящем», «Долорес», «Баллада о сыне» и «Дума об астурийце». Как не сказать о битве испанского народа за право на лучшую жизнь? Рассказать о стойкости в предместьях Мадрида. И сказать про шахтёров, певших тогда знаменитую на весь мир песню про Трансвааль.

Есть у Малышко стихи «Пушкин» — об Александре Сергеевиче, а есть «Поэт» — памяти Коцюбинского. Образно вирши есть — «Родители», «Материнская», «Гроза прошла».

В чём читатель найдёт поэтическое совершенство? Может сумеет данное обнаружить. Но не пробуждает поэзия Андрея Малышко, поры написания сборника «Лирика», к одухотворению поэтическим слогом. Его и не найдёшь почти, сокрытым стал сборник для внимания, доступный опосредованно. Нужен ли он кому стал после написания? И будет ли нужен когда-нибудь после, затерянный в свидетельствах о некогда его существовании. Есть другое у поэта, о чём можно сказать громко и со вниманием.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев собирал свидетельства современников Пушкина. Однажды, перечитывая, понял, собранный материал сливался в цельную картину, позволяющую увидеть жизнь Пушкина от времени восстания декабристов и до самой его смерти. Сообразуясь с данной мыслью, Викентий оформил это в виде жизнеописания. Читая такой вариант биографии, читатель видел жизнь Пушкина глазами других, но с тем же налётом предвзятости, только свойственного времени николаевской России. Не сказать, чтобы выходил образ достойного всяческого внимания человека. Относились к Пушкину предвзято, не единожды его именуют «обезьяной», ужасаются длине ногтей на мизинцах и безобразию волосяного покрова на лице. Касательно последнего, в том Пушкин обособлялся, поскольку при царе Николае запрещалось ношение бороды.

Пушкин — человек особой судьбы. Много ли есть деятелей от литературы, чьи труды проходят цензуру главы государства? Николай требовал высылать ему каждое творение Пушкина, дозволяемые к публикации только после наивысочайшего одобрения. Но Пушкин часто обходил эти запреты, порою ссылаясь на других, вроде боязни критического восприятия Фаддея Булгарина, или словно написал в годы наивной юности, либо вовсе отрицал авторство. А ведь приписывали Пушкину многое, что хоть самую малость казалось за талантливо написанное. В том числе антирелигиозные и похабные стихотворения.

Воспоминаний о Пушкине много. Часто они повторяют друг друга, не отличаясь разностью суждений. Есть отрицательные суждения, вроде ряда сохранившихся анонимных свидетельств, где говорилось о чтении Пушкиным стихов, будто «несёт дичь». Отмечали современники азарт Пушкина, готового в карты проиграть абсолютно всё, в том числе написанные им стихотворения. И это при постоянной нехватке денежных средств. Пусть Пушкин имел талант в прозе и поэзии, в остальном ему удавалось малое. Даже создание периодических изданий не приносило ему доход, невзирая на качество публикуемых материалов.

За Пушкиным был установлен тайный надзор. Вересаев приводит для внимание текст тех донесений императору, которыми к тому моменту располагал. Читатель при этом видел, как царь Николай не просто был личным цензором Пушкина, он ещё и следил за каждым его шагом. Другой важный к пониманию момент — сделанное Пушкину предсказание. То есть Пушкин знал, смерть его будет связана с женой и с мужчиной о белых волосах. Особенно отчётливо это становилось для него во время дуэлей, которые он не желал проводить с седовласыми и блондинистыми обидчиками.

Из воспоминаний о Пушкине важной частью стала поездка в Арзрум, совершённая без наивысочайшего дозволения. Пушкин хотел и совершал поступки, ослаблявшие возможность за ним надзора. Например, часто ходил пешком из Петербурга в Царское Село и обратно.

Важно и начало отношений с Гончаровой, когда ему было около тридцати, а ей всего лишь шестнадцать. Важны для понимания и последующие годы, в которых Пушкин не проявлял достаточного внимания к жене, часто будто забывая про её существование. Но всё изменилось, стоило в обществе распространиться пасквилю о том, что Пушкин возглавляет общество рогоносцев. Стерпеть этого Пушкин не мог, отчего ему безразлично стало на пророчество, он был готов отстаивать честь даже против мнимого обидчика, коего видел в Жорже Дантесе, на тот момент уже носившего фамилию приёмного отца — Геккерен.

Вересаев представил воспоминания современников о дуэли, проводимой в морозный и снежный день. Соперник выстрелил в Пушкина, не дойдя одного метра до барьера. Пуля вошла глубоко в живот, раздробив кость ноги. Пушкин в ответ стрелял из положения полулёжа, поранив соперника в руку. Затем Вересаев приводил свидетельства о последующих мучениях, а после смерти описал результат вскрытия.

Обязательно следовало рассказать о действиях власти, стремившейся избежать народных волнений. Сам Вересаев их понимал за нежелание проведения всеобщего прощания, тогда как, скорее всего, таким образом стремились избежать должной случиться давки, в которой могли погибнуть люди. Что до признания заслуг — Пушкину отказали в праве быть почитаемым за талантливого писателя, если как и следовало именовать, то «писакой».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, а в голове карикатуры. Спасение в ином искал поэт. Искал он в русском языке фигуры, аналогам в английском коих нет. Шекспир ему подмога, и его сонеты. Их Маршак на угодный лад переводил. Но не найдёт читатель в них ответы. Пусть важен труд, но тем Маршак и утомил. Что есть сонет? Разбей на части. Двенадцать выброси ты напрочь строк. Лишь две строки достойны жара страсти. Досадный в том читателю урок. Сто пятьдесят четыре сонета Маршак перевёл. За это ещё одну Сталинскую премию он обрёл.

Что по содержанию? Словно ничего. Видит читатель мирскую пастораль. Писал Шекспир их только для кого? Да иного рода должна быть печаль. Пусть писал во мудрости строчек. Так оное у Хайяма краше можешь найти. У иных поэтов, судьбою одиночек, сюжетов побогаче ассорти. Или вся причина в участии советского поэта? Говорят, Маршак старание прилагал. На первых порах, до раннего света, а после — без рифмы вовсе обходиться он стал. Потому глагольных с избытком созвучий — на четырнадцать строчек, из коих сонет столь тягучий.

Но как отбросить Маршака старание? Нам говорят, писал умело — вроде. Свежо, конечно, то предание, оправдывать поэта в переводе. Понятно каждому, поэзия певучей быть должна. Пусть рифме там нет места во строках. И всё же — не с подстрочника строка, в красиво просто сложенных словах. Уже в том прелесть, так нам говорят. Да нет в поэзии понятия для перевода. Ведь верно думая, о том твердят, что для своего лишь пишется она народа. Так можно ли украсить, перекраивая стих? Решений тут не может быть никак простых.

Что видит читатель в Шекспире? Словно Шекспир — истинно не поэт, а садовник. Не на торжества находится читатель пире, пред ним расцветает крыжовник. Цветами разными украшены слова. Их рост и увядание во строчках вновь. Писал Шекспир ведь явно их из озорства, под ними понимая жизнь саму, любовь. А если пожелал, то с радостью он пел. Всего с избытком дабы стало. Он старости саму в том прелесть зрел, когда детей кругом её хватало. И так на протяжении ста пятидесяти четырёх стихов. Им всем читатель внимать будет готов?

Шаг в сторону, назад и со смыслом движение. Вспоминается читателю Сумароков, его пастораль. Какое может быть выражаемым сомнение? Только в данном плане очень жаль. Шекспира славят, Сумароков забыт. В плане этом, сонеты — не предел творения. Ясно каждому, сути смысл от глаз всегда сокрыт, торжествуют иные от жизни впечатления. Да и надо ли искать, находить лучшего? Перевёл Маршак Шекспира, и ладно. Как бы сказал Хайям — перевёл ты лучшего? Славно сделал Маршак, и ладно. Только смысла на деле у Шекспира в зачатке. Не хватило ему, или переводчику, подлинной хватки.

Так в сонетах ли правда сокрыта бывает? Игра со словами и с формой подачи. Читатель теперь в этом уверен, он понимает, открыв хоть что-нибудь из Шекспира для счастья и, быть может, удачи. Сложит сам четырнадцать строк. После выведет суть им сказанных речей. Будет то ему по уму сделанным впрок. Похвалится он удалью своей. И может кто ещё возьмётся сонеты Шекспира перевести. Может не познал читатель русский оных суть. Сможет силы кто для перевода когда-нибудь найти, показав неверно взятый прежде путь. Такова форма сонета, таков и путь взявшегося за них поэта.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Из замыслов Толстого нужно отметить ещё следующие разрозненные записи, при этом их можно принять за единый ход рассуждений. Требовалось совместить научное познание с религиозным, выработав более уместное понимание происходящих в обществе процессов.

В 1875 и 1876 годах рассматривались вопросы науки и религии. Так сохранилась заметка, вроде разговора о науке. Ставилось на вид, как часто интересующее находится вне сферы научного интереса. Если учёных спросить о нужном, ответом станет — это лежит вне научного понимания. Если врача спросить о беспокоящем ухудшении здоровья, ответ такой же — это заболевание вне нашего понимания. В чём тогда суть научных изысканий? Лучше бы наука дала ответ на то, что такое справедливость, свобода и в чём смысл человеческой жизни. Данный разговор может напомнить читателю запись бесед Сократа в исполнении Платона.

Несостоявшееся сочинение, именованное исследователями творчества Толстого как «Два путника», должно было повествовать о монахе и учёном муже. Оба они шли в одну сторону. Причём, учёный муж специально подготовился для путешествия, имея целью расширить кругозор, для чего обрядился в крестьянскую одежду. Второй путник — монах, много где побывавший, в том числе и на Афоне. В пути читателя могло ожидать много разговоров на тему науки и религии, но замысел остался нереализованным.

Вероятно, заметка о значении христианской религии, могла быть частью бесед предыдущего повествования. По её содержанию у читателя могло сложиться впечатление, будто Толстой подготавливал почву для нового раскола. Он говорил — нет уже прежней религии. Да и для власти религия больше не имеет значения. Вот взять для примера политику Наполеона, вовсе на веру не опиравшегося. Что касается клятвы верности государю — это стало анахронизмом, имеющим хождение только в России. Понятие брака — государственное, и даже церковь теперь допускает разводы. Продолжая, Толстой составил определение религии-веры. Это разные понятия. Далее заметка про психологию обыденной жизни.

От 1877 года сохранилась заметка о царствовании императора Александра Второго. Как начал с оформления поражения России в Крымской войне, и вот теперь вынужден отдать туркам часть Кавказа. Как за постыдным миром начались преобразования. Другая заметка от того же года — христианский катехизис. Должен ли читатель вникать в заметку, которую Толстой написал для личного пользования? Писал он про потребности души и тела, разбирался с тем, что нужно для спасения души, рассуждал о прочем.

Сохранилось продолжительное повествование-беседа, вполне пригодное для постановки на театральной сцене. Опять же, заметен платоновский нарратив. Будто бы собрались люди с разными представлениями об отношении к вере, спокойно дискутируя между собой. Кто-то мог утверждать о явственном понимании Бога, кто-то об опосредованном, иные подразумевают в виде абстракции или как-то ещё, вплоть до допущения отсутствия. Рассуждая далее, собеседники сменяли темы, вроде обсуждения способа передачи сложных знаний, каким образом человек узнаёт и каким образом познаёт. Скорее это Толстой писал для себя, в форме такой беседы находя ответ на нужный ему вопрос, либо подготавливаясь к возражению против должных последовать иных суждений.

Сохранилась запись, озаглавленная исследователями «Прениями о вере в Кремле», датой написания считается май 1878 года. Собирался у Кремля народ на праздник и затевал разговоры о вере. Пожелав послушать оные, Толстой будто бы туда отправился, будучи тогда ещё студентом. Ничего путного услышать не довелось. Стало ясно единственное — всякий каждого за невежу считал, ежели кто думал отличное от его суждение высказывать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1872 году Толстой оказался в пренеприятнейшем обстоятельстве — его обязали подписать постановление о невыезде из Ясной Поляны. Причиной тому стал несчастный случай — бык забодал пастуха. Сам Толстой в тот момент находился вне имения, отчего принуждение находиться в поместье имело для него оскорбляющее значение. Столкнувшись с новыми установившимися законами, Толстой должен был согласиться с требованием, так как при нарушении его могли отправить в острог. Негодуя, даже думал переменить место жительства, навсегда уехав в Англию, где на краткий миг пожелал купить имение на берегу моря. Вскоре сверху сочли удерживание Толстого за недоразумение, возникшее вследствие неопытности молодого следователя. Но Толстой не оставлял этого дела, задумав посмотреть на судебную систему изнутри, для чего оказывался в числе присяжных. Всём увиденное он осмыслил в качестве статьи «Новый суд в его приложении», публиковать которую не стал. Основное его наблюдение — безопасность каждого отныне под большим вопросом, поскольку велик риск получить тяжбу на ровном месте. Да и сам закон, по сути карающий, ничего не воздаёт пострадавшим. Какой толк бабе от кражи коровы, если вора посадят, а она так и останется с пустыми руками.

В июне 1873 года в «Московских ведомостях» опубликовано письмо к издателям «О методах обучения грамоте». Толстой продолжает рассказывать о собственных наработках, позволяющих обучить ученика грамоте за десять уроков. Кто не согласен, тем Толстой предлагал провести опыт по разработанной им методике. После результаты данного опыта Толстой сведёт в статье «О народном образовании», придя к неутешительным выводам сохранения неприятия его метода, по большей части из-за отсутствия условий для эксперимента в должной быть соблюдаемой полноте выполнения требований. В августе того же года и на страницах того же издания в той же рубрике — «О Самарском голоде». Зная об этом изнутри, владея поместьем в Самарской губернии, Толстой провёл перепись дворов и хозяйств, учитывая количество едоков, скота, собранный урожай и долг. Этим материалом Толстой дал представление о замалчиваемом голоде, показав тяжесть крестьянского быта из-за последних засушливых лет.

Всё прочее, тут упоминаемое, найдено исследователями творчества в бумагах Толстого, вроде памфлета «Сказка» за 1873 год. Памфлет не содержал ничего путного. Столь же пустым и без смысла вышел набросок «Житие и страдание мученика Юстина философа», датируемый 1874-75. Толстой желал внести своё слово в понимание жития не только Юстиниана, но именно в данном случае продолжать работать над текстом Толстой не стал.

Из работ 1875 года упоминаются: «Правила для педагогических курсов» (проект по обучению народных учителей, над которым Толстой работал на протяжении предыдущих лет), отрывок записки о народных школах Крапивенского уезда (Толстой призывал прислушаться к требованиям народа), замысел статьи о школах Крапивенского земства, «О будущей жизни вне времени и пространства» (против увлечения спиритизмом высказывалось суждение, что сознание и память вне времени и пространства уничтожаются).

Продолжая, Толстой замыслил статью «О душе и жизни её вне известной и понятной нам жизни». Как понять окружающее человека? Допустим, кукла — живая или нет? А если проводить эксперимент с лягушкой и электричеством, воздействие будет оказываться именно на лягушку или всё же на стол? Должно быть очевидно, есть живое и неживое, которые не смешиваются. Это понятно на самом примитивном уровне. Кому такое Толстой пытался доказать? Если спиритам, для них такого рода суждения чрезмерно сложны. Потому, надо полагать, Толстой оставил статью недописанной. Про самих спиритов он ещё после напишет ряд недоумений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее