trounin.ru

Фантаст пути — это Сергей Лукьяненко. Именно таким образом его можно охарактеризовать, если исходить из им же сказанного в начале творчества. Опираясь на сохранившиеся тексты, Лукьяненко с первых публикаций стал значить больше, нежели обычно возлагается на молодых писателей. Сергей находил возможности для привлечения читательского внимания. О чём бы он изначально не писал, в краткие сроки его талант к сочинению фантастических и фэнтези-произведений вышел на качественный уровень. Пусть не каждый текст Лукьяненко мог казаться за достойный внимания, очень часто ему мешало желание писать чрезмерного много и быстро — в ущерб содержанию.

Отсеивая разнообразные сюжеты, перед читателем обязательно появится представление о Лукьяненко как о писателе, желающем создавать уравновешенные миры. В его произведениях на равных присутствуют свет и тьма, либо добро и зло, или прошлое и будущее, обязательно взаимосвязанные. Ничто не может быть выше или ниже, всё обязано придерживаться равных возможностей. Но Сергей раз за разом стремился разбить это представление, ещё сильнее укрепляя читателя в выработанном мнении.

Видел читатель в творчестве Лукьяненко и стремление рассказывать о фантастических допущениях для происходящего или должного произойти. Если читатель знакомился с произведением спустя десятилетия, обязательно отмечал архаичность изложения. То есть прогресс складывался иным образом, а то и опережал представления Сергея, отчего фантастическое произведение переходило в разряд фантазии.

Как быть с неизменной для Лукьяненко идеей о человечестве в виде первоосновы сущего? Такое мнение сравни долго бытовавшему мнению о том, будто всё в мире вращается вокруг Земли. О каких бы инопланетянах Сергей не писал, они оказываются тесно связанными с человечеством. Не раз читатель внимал разговору о людях, живших прежде, тогда как современные люди оказались брошенными ими на произвол судьбы.

Одно плохо. Читатель быстро забывает сюжеты произведений Лукьяненко. Есть несколько из них, о которых читатель никогда не забудет. Вопрос в другом — насколько это станет важным для восприятия творчества других писателей? Когда читатель знакомится с произведениями Сергея, он находит в них отсылки к Владиславу Крапивину, Станиславу Лему, Айзеку Азимову, Полу Андерсону, Клиффорду Саймаку, Роджеру Желязны, Терри Пратчетту, Джону Толкину. Может находить отсылки к некоторым культовым кинолентам. Но к кому подойдут с той же меркой, ссылаясь именно на творчество Лукьяненко?

Причина ли того в избранном направлении мысли непосредственно Сергея? Ведь потому и взято за определение выражение «фантаст пути». Лукьяненко сразу определился в необходимости писать произведения циклами. Пусть читатель ждёт продолжения. Но лишь для единственного цикла произведений читатель допускал возможность ждать с нетерпением — речь про вселенную Дозоров, причём написанных самим Сергеем Лукьяненко, без соавторства. Читатель готов ждать вечно, тогда как другое творчество Сергея — интересное к чтению дополнение, не воспринимаемое с аналогичным трепетом. Хотя, стоит признать, порою чтение книг Лукьяненко позволяет начать лучше понимать мир.

Теперь следует определиться, каким образом воспринимать данный труд. За одну из монографий в череде прочих, рассказывающих для читателя творческое наследие писателей. Она уникальна тем, что Сергей Лукьяненко — современный для понимания автор, деятельность которого не утратила былой активности. Значит, когда-нибудь эту монографию придётся обновить. Или оставить как есть, в качестве свидетельства уже свершившегося.

Что хочется пожелать читателю. Прежде всего, важно ваше собственное мнение. Оно уникально и свойственно сугубо вам, сформированное с учётом жизненного опыта и мировоззрения на основе прочитанных книг. И этот опыт может не совпадать, будучи более богатым или ощутимо беднее. Поэтому, понимайте творчество Сергея Лукьяненко, как хочется именно вам, а данный труд воспринимайте за подспорье.

Обучаясь в медресе, Айни сразу дал читателю историческую справку. Следовало понять, что медресе в Бухаре — не совсем учебное учреждение. На некоторой его части ведутся занятия, тогда как в остальной — может проживать кто угодно, купивший определённую часть, чем доказывалось право на жильё. Кельи в медресе стали предметом купли-продажи с восемнадцатого века. Читатель узнавал, как в царствование Абулфайз-хана все бухарские медресе оказались практически разрушенными, а при Шах-Мураде наметилось возвращение прежних порядков. Отныне каждый ученик, отстроивший келью, становился её владельцем, и мог ею распоряжаться на собственное усмотрение.

Что касается обучения. У Айни сохранились не самые добрые о том воспоминания. Он так и не смог понять, каким образом учились по книгам тех, кого мужи от религии всячески порицали, то есть по трудам учёных. Да и как учились, скорее спорили о каждом слове и порою о каждой букве. Тот оказывался прав, кто громче всех кричал. Могли спорить даже касательно комментариев на полях книг. Проучившись в зимний период, на летний разъезжались по домам, так как следовало найти средства для продолжения обучения, в том числе помочь семьям, занимаясь сельскохозяйственными и иными работами. После снова возвращались к обучению. Дни занятий отводились с воскресенья по среду. Годы учения доходили до девятнадцати лет. Восемь из них — изучение арабского языка. Но как и с прочими предметами, толком ничему не удавалось обучиться. Занимаясь логикой, спорили об уместности слов, повторённых дважды в одном предложении.

Айни в 1890 году приехал с братом в Бухару, поступил в медресе Мир-Араб. Нашёл себе место в одной из групп сотрапезников, для которых обязывался готовить плов, мыть посуду, колоть дрова и стирать бельё, заодно приобщаясь с ними к трапезе. Это облегчило годы обучение в медресе. Тогда как с одеждой приходилось терпеть нужду, отчего Айни особо мёрз в зимние месяцы.

Тяжело давалось Айни и отстранение учеников в медресе от увлечения литературой. Почитались только книги, связанные с богословием. Все прочие порицались. Ещё Айни имел увлечение к игре в бейты, когда требовалось на ходу сочинять двустишия, начинающиеся с последней буквы предыдущего. Довелось ему купить книгу индийских стихов от неизвестного автора, где красиво складывались газели из всех букв арабского алфавита. Продолжая, Айни всё чаще сводил воспоминания к знакомству с русским языком. В силу происходивших тогда процессов это им воспринималось за самое в то время нужное. Только в медресе презирали всякого, кто интересовался всем, в любой степени связанным с Россией, как по сути презирали связанное с казанскими татарами, которые, будто бы, подкладывали под подошву обуви свиной ус.

Жизнь для Айни складывалась тяжело. Требовалось находить деньги для обеспечения существования. Пришлось продавать оставшееся после родителей домашнее имущество. Что до родни, многие умерли. Продолжая, Айни рассказывал о присущей ему сообразительности. Как ему удавалось заниматься сельским хозяйством. Говорил и про умничанье, когда пояснял читающим чужие стихи, объясняя им за неправильное изложение, потому как они воспринимают за должное имеющие место быть ошибки переписчиков.

Традиционно Айни наполнял повествование сторонними историями. Хорошо, если часть из них всё-таки касалась непосредственно хотя бы медресе. Например, как в медресе убили ростовщика, а верховный судья вычитал из бумаг, каким постыдным делом в молодости занимался его собственный сын, именно из-за данного ростовщика. И как судья решил вычислить всех, про то знавших, чтобы каждого из них отправить в иной мир. У читателя только один вопрос: откуда история об этом могла стать достоянием общественности, если все про неё ведавшие были казнены?

На этом Айни не останавливался. Далее он собирался рассказать, как после второго года обучения в медресе отправился работать в дом Шариф-джон-махдума.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если читателю необходимо знать, каким образом жили люди в Средней Азии до перехода под контроль Российской Империи, им должно быть интересно обратиться к воспоминаниям Айни. Сами воспоминания писались в поздний срок — уже семидесятилетним автором. Поныне существуют различные варианты названия, вроде таких как «Бухара», «Деревня», «Школа», отражающие определённую часть описываемого на страницах жизненного периода. Примечательно и то, что рукопись произведения выполнена вязью. За первые две части «Воспоминаний» Айни был удостоен Сталинской премии.

Начиная излагать, читатель уведомлялся об условиях, в которых происходило взросление автора. Жить ему доводилось на две деревни. Основная — это деревня Соктари, имевшая пёстрый состав населения, хотя изначально там жили только таджики и соктарианские ходжи. К последним как раз и относил себя Айни. Если разбираться, что это за народность, то можно установить, что они ведут своё происхождение от арабских миссионеров ислама. Вторая деревня — Махаллаи-Боло, где имелась постоянная проблема с водой, отчего там получалось выращивать только виноград. Из этой деревни происходил род по матери. Отец Айни был из образованной семьи, но вынужденный заниматься тяжёлым трудом, чаще всего тесал мельничьи колёса и занимался ткачеством. Читатель должен обратить внимание, как описывая сложности жизни, Айни нигде не говорит о бедственном положении. Наоборот, это его детство, он был счастлив и доволен, носил красивую одежду и узорную тюбетейку.

Тяжело сказать, насколько изложение от Айни подлинно точное, без присутствия художественного вымысла. Иной о собственном детстве не сможет рассказать ничего, кроме особо примечательных моментов. Айни помнил многое в мельчайших деталях. Но это можно понять как вспомогательный инструмент для чтения прочих произведений автора, так как Айни постоянно говорит, как о таком человеке он подробнее написал в таком-то произведении, а такая-то ситуация послужила сюжетной основой для вот такого произведения.

Жила семья Айни честно. Родственники их поддерживали, как и они, помогая деньгами, не думая просить за это процент. Но мать считала иначе, всегда на праздник отсыпавшая себе рис, чтобы кормить им семью в голодные годы. Касательно еды, у читателя обязательно пробудится аппетит, так красиво Айни описывает в воспоминаниях скромные гастрономические запросы, вроде желания отведать халвы. Причём обычной — без использования масла. А уж если давали денег на покупку халвы на масле, то Айни её обязательно покупал и ел. И уж если Айни писал про чай… Правда, особо его никак не расписывал, вследствие чего читатель вынужден гадать, насколько он подлинно являлся чаем.

Рассказал Айни и об особенностях местного ландшафта, вроде передвигающихся песков. Из-за постоянного ветра пески были подлинным бедствием. Если не оберегать оросительные каналы, они в очень короткий срок окажутся покрытыми песком. Этот песок губил в том числе и посевы. Если не станешь с ним бороться, останешься без урожая.

Айни посчитал за нужное помещать в воспоминания кем-то рассказанное. Вот была у него в соседках старуха, любительница историй. Хочешь или не хочешь, Айни настаивает на необходимости ознакомления, пусть они к его собственной жизни отношения не имеют. Там есть про умного батрака и бая-обманщика, про дивов, джиннов и о драконах. Впечатлительность от рассказов старухи отец быстро выбил из Айни, сказав, что дивы не могут нанести вред, в отличие от людей.

Когда говорилось о счастливом восприятии детства, это не подразумевало благости жизни. Отнюдь, неурядицы имели широкое хождение. Чиновники наживались, пренебрегая обязанностями, только в определённый момент они подвергались опале, полностью теряя нечестно нажитое. Лишь после Октябрьской революции жизнь начнёт налаживаться.

С шести лет Айни пошёл в школу при мечети. Ничего там освоить не сумел. После отец отправил учиться к деревенскому имаму. Далее читатель знакомился, как Айни решил соблюдать пост, что у него не получалось. Требовалось проводить день во сне, потому как пищу полагалось принимать только ночью. Отец же отругал мать, сказав, что по шариату пост полагается блюсти с совершеннолетия. Так же, отец желал сделать сына учёным человеком, для чего собирался пристроить в Бухаре в любое из имевшихся там медресе. Даже однажды отвёз.

Детство для Айни закончилось в 1889 году, когда вспыхнула эпидемия. Оставшись без родителей, Айни сам сеял и собирал урожай. И если бы не имевшаяся к тому моменту начитанность, не попасться тогда нужному человеку на глаза, кто позаботился о его будущем, дав возможность получить образование.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1848 — год революций. Народные волнения произошли в землях Италии, Франции, Германии, Дании, Швеции, Бельгии, Швейцарии, Польши и Молдавии. Иван Тургенев стал свидетелем одного из них, что после находило отражение в его творчестве.

В марте Тургенев писал из Парижа на немецком Георгу и Эмме Гервег, рассказывая об узнанном от человека, причастного к правительственным кругам, будто Берлин во власти народа, король бежал в Шпандау. В апреле — Полине Виардо, как посетил выставку эскизов статуй, олицетворявших Республику, назвал увиденное «невообразимой мерзостью». Сообщил об экспедиции Георга Гервега, потерпевшей неудачу. Его немецких рабочих избили, кое-кто был убит. Тургенев даже подумал о необходимости дать Гервегу перечитать «Короля Лира», потому как всякое дело нужно доводить до конца, пусть и будешь за это убит. Про себя же Тургенев сказал, что он прикован к земле, ему милее созерцать неторопливых уток, наблюдать за их медленными движениями, подмечая детали, или созерцать сверкающие капли воды, падающие с морды неподвижно стоящей коровы.

В середине мая — Полине Виардо — отправил отчёт об им увиденном пятнадцатого числа. Наблюдал за маршем в Париже, участники которого кричали о должной здравствовать Польше. Против них выступила мобильная гвардия, уступив натиску. Лишь благодаря человеку из толпы, имевшему пистолет, бунтовщиков сопроводили в полицию. Сам Тургенев до вечера наблюдал за продолжением происходившего, пока не убедился в торжестве сил правительства. Солдат он назвал картонными игрушками, которые окружили собравшихся, всё проходило в разглагольствованиях. В воздухе витал страх.

В октябре — Полине Виардо — писал из Лиона, отметив, как ему пришлось тридцать шесть часов сидеть на скамейке дилижанса, где практически не было спинки. Ехал с охотничьей собакой. На следующий день должен был отправиться в Авиньон. Отметил, сколь Франция некрасива, видеть её места — «небольшое удовольствие». После послание из Иера, сообщил о днях проведённых в Тулоне и в Марселе.

В мае 1849 года — Полине Виардо — из Парижа. Говорил об очередном заболевании. А болеть ему пришлось холерой. Отметил, как в Париже люди мрут, подобно мухам. В конце мая отметил улучшение самочувствия. Рассказал, как во Франции холеру лечат посредством промывания кишечника. Писал о своей болезни Краевскому, едва «не утащившей» «в места злачные и прохладные».

В июне переехал в Куртавнель — в усадьбу Виардо, тогда как Луи и Полина отправились в Лондон. Оттуда писал много писем Полине, описывая, каким образом проводит свой досуг. Говорил, что много работает, гуляет, думает о тысяче разных вещей, воспринимает жизнь гораздо проще, чем её желают видеть люди. Отразил и досаду — ему не высылают денег из России. Делясь прочитанным, в июле рассказал про знакомство с текстом «Корана». Отметил величие и здравый смысл, но отразил первые впечатления, что ему скоро наскучат «восточная напыщенность и неясность пророческого языка».

В декабре из Парижа писал Краевскому, рассказывая о печальном положении из-за безденежья, просил выслать тысячу рублей. Через две недели в ответном письме благодарил Краевского за приложенные триста рублей серебром, сказав: «Эти деньги решительно спасли меня от голодной смерти», в благодарность выслал несколько своих произведений. Денег не хватало и вот по такой причине: «мой разрыв с маменькой окончательно состоялся — и мне приходится зарабатывать свой насущный хлеб». Говорил о расценках за труды. За печатный лист просил двести рублей. Писал и про то, как весной следующего года намеревался вернуться домой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

За 1841 год нет примечательных писем, разве только в конце мая Тургенев сообщил Никитенко о приезде в Петербург. В январе 1842 — рассказал Бакуниным об охоте на медведя, как довелось самому убить двухлетнего. Им же в апреле: «вчера съел за один присест Декарта, Спинозу и Лейбница; Лейбниц у меня ещё бурчит в желудке — а я себе на здоровье скушал Канта — и принялся за Фихте: но этот человек несколько чёрств, и потому я, для отдыха — пишу к вам письмо». Чуть погодя написал об удачной сдаче экзамена по философии.

В начале 1844 года первое письмо Луи Виардо. Писал на французском. Приглашал отправиться на охоту. В мае писал Полине Виардо. Опять же — на французском. Этот момент в дальнейшей переписке можно не обговаривать. В последующем переписка будет обильно наполняться английскими, немецкими, итальянскими и латинскими словами. Изредка будут звучать пожелания на русском. И неизменно Полина называется в приветствии различными положительными сравнениями. Как тут — «моя добрая и дорогая госпожа». Но данное письмо Тургенев начал с упоминания перенесённого воспаления лёгких. В середине декабря короткое послание Белинскому с текстом второй корректуры «Разговора».

Из писем за 1846 год примечательно письмо Полине Виардо от начала мая: «Если вы не приедете зимой в Россию, я надеюсь, что буду иметь удовольствие встретить вас где-нибудь в Европе в будущем году, так как собираюсь туда отправиться».

В 1847 писал письма из Берлина, Лондона, Куртавнеля и Парижа. Так из Лондона сообщил Луи и Полине Виардо, как сходил на постановку «Разбойников», которые «мило провалились», видел королеву с супругом, Верди, после пересказывая впечатления от уведенного на сцене: «Словом, плохо, плохо, архиплохо». В ноябре писал Полине о лёгком нездоровье, желал сообщить о происходящем в Париже. Сообщил о прочтении труда Даумера о тайнах христианства, где автором утверждалось, будто первоначально христианство возникло подобием культа Молоху, первые христиане приносили людей в жертву и ели их мясо. Даумер даже пытался доказать, как таковое сохранялось вплоть до четырнадцатого столетия. Такого рода безумные мысли Тургеневу было тягостно осмысливать. В этом же письме говорил о желании учить испанский язык.

В ноябре писал Белинскому, жалуясь ему на дошедший до Парижа «Современник». Красит издание только поэзия Некрасова, тогда как обилие опечаток портит всё настроение: «Ни в одном трактирном тюфяке, ни в одной женской кровати нет столько блох и клопов, как опечаток в «Современнике».

На самом деле писем больше, чем тут упоминается. Был бы смысл пересказывать их содержание. Читателю следует уделить внимание особенно примечательным моментам. Если он желает проникнуться экспрессией Тургенева, либо особым образом отметить переписку с Полиной Виардо, это следует делать самостоятельно. Тем более, учитывая сложность понимания такого рода посланий. Причина чего в необходимости знать французский язык, либо довольствоваться переводом. Усложняется понимание и от обилия слов на других языках, которые, опять же, понятны читателю благодаря переводу в сносках. Приходится удивляться, какого рода знания имелись у людей прежних веков, если они писали на многих языках сразу, подразумевая, что будут обязательно поняты. Либо для прочтения письма приходилось обращаться к знакомым. Как в случае приведения слов на русском языке. Не всякий европеец сможет их не только понять, но и прочесть не сможет, ввиду их записи на кириллице. Впрочем, читатель вовсе не обязан знакомиться с письмами Тургенева, достаточно уделить внимание прозаическим и, при особом интересе, поэтическим произведениям.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Переписка Тургенева обильна. Сохранилась в изрядном количестве. Есть о чём рассказать, и каким образом её суметь воспринять. Но не всё может быть понятным по переписке, о чём Тургенев не рассказывал, либо те письма не дошли, вроде описания переживаний о кораблекрушении, что Тургенев рассказал уже на излёте лет.

В 1831 году с конца марта по середину апреля юный Ваня ежедневно вёл дневник, который отправил дяде — Николаю Тургеневу. Это можно воспринять, как юный Ваня вёл журнал-хронику, рассказывая о событиях, с ним произошедших, какие имеет интересы, чем занимается, как выполняет уроки. Например, шёл юный Ваня, упал, в результате чего замарал и изорвал штаны. Прочие события конца марта юный Ваня охарактеризовал как: «Досада и скука». Другая запись: «Утомлённый вчерашними уроками, проспал я назначенное время, вскочил, гляжу на часы, 1/2 седьмого». Или вот: «Вторник, 7-го апреля. Длан, длин, длан, длин, длан! — колокольчик разбудил меня; я встал и, одевшись, пошёл вниз».

За 1834 год сохранилось послание брату Николаю, написанное на немецком языке. Тургенев рассказал о болезни, о поставленных ему двенадцати пиявках.

В марте 1837 обратился к Никитенко с просьбой оценить его «первые, слабые опыты на поприще русской поэзии», сказав, что годом ранее Плетнёв их оценил словами: «всё преувеличено, неверно, незрело». В апреле писал Дестунису, как его выкинуло из дрожек, вследствие чего «расшиб чашку и вывихнул плечо». В сентябре вновь обратился к Никитенко, упросив из-за травмы замолвить слово, чтобы не иметь проблемы с получением диплома.

1838 год примечателен письмом Фиглеву. Тургенев говорил о намеченной на май поездке в Берлин на два года с целью учёбы. Рассказал об очередной травме: «в сентябре месяце прошлого года я на дороге сломал себе опять руку, шёл с этой рукою вёрст 7 пешком, ждал 12 часов перевязки — но всё кончилось благополучно: руку вправили — и я приехал сюда без дальнейших приключений».

В 1839 писал уже из Берлина. Можно было ожидать большой и плодотворной переписки, особенно с членами семьи, но таковые письма неизвестны. Сохранилось несколько писем Грановскому о разном, говорил, чем был занят, о походах в театр. В конце года писал ему же уже из Петербурга, удивляясь мастерству Гёте, чтение которого укрепляло его «в эти вялые дни».

В 1840 Тургенев много путешествует. Писал письма из Рима, Неаполя, Генуи, Франкфурта, Берлина, Мариенбада и Дрездена. В мае так подробно и кратко изложил Ефремову: «Без шуток, грешно было бы мне проехать так близко подле Висбадена и не оставить записочки. Что я пережил в эти 13 дней? Где не был? В Ливорно, в Пизе, в Генуе; проехал всё королевство Сардинское, видел статую С. Карла Борромейского, ездил по Лаго Маджиоре, в санках на Св. Готард — чёрт бы его побрал — был, кажется, в Люцерне, в Базеле, в Келе, в Мангейме, в Майнце — постепенно потерял зонтик, шинель, шкатулку, палку, лорнетку, шляпу, подушку, ножик, бумажник, три полотенца, два фуляра и две рубашки и теперь скачу в Лейпциг». В июле с сожалением писал Грановскому о смерти Станкевича.

Следующим образом рассказал о впечатлениях первой половины года в письме Бакунину и Ефремову. «Вообрази себе — в начале января скачет человек в кибитке по снегам России. В нём едва началось брожение — его волнуют смутные мысли», «Молодой человек остаётся десять дней в жирной столице Австрии и приезжает в Италию, в Рим. В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или нет начало развития моей души! Как я жадно внимал ему, я, предназначенный быть последним его товарищем», «Станкевич! Тебе я обязан моим возрождением: ты протянул мне руку — и указал мне цель», «Я приехал в Берлин, предался науке — первые звёзды зажглись на моём небе — и, наконец, я узнал тебя, Бакунин. Нас соединил Станкевич — и смерть не разлучит». Письма Тургенева всё чаще становились избыточными от экспрессии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

К чему и для чего пишут книги авторы, подобные Энн Энрайт? Если бы в подобном виде излагал, допустим, Лев Толстой, то какого рода страсти могли у него происходить? Анна Каренина под поезд тогда бы бросилась не из ревности к Вронскому, а потому как у Вронского, простите, половой орган отреагировал на рядом стоявшую женщину. А Родион Раскольников у Достоевского совершил бы убийство сугубо из желания реализовать половое влечение хоть на ком-то и хоть в каком угодно состоянии. Внимал бы всему этому читатель с той же степенью интереса? А вот у авторов, подобных Энн Энрайт, это почему-то считается за вполне уместное. Тогда как нет самой истории, которая бы рассказывалась понятным для читателя языком. Поистине, всё смешалось в доме Европейском, только там каждая семья несчастлива одинаково, судя по авторам, подобным Энн Энрайт. И ладно бы это было случайным совпадением. Однако, это словно типичное явление.

Что хотят, чтобы читатель увидел? Как складывается понимание жизненных процессов, к чему побудила смерть человека, умершего от последствий алкоголизма, скорее всего выраженного психиатрическими отклонениями. Конечно же, причины печального исхода нужно искать, начиная с детских лет. Виною, отчего бы и нет, следует признать отсутствие внимания со стороны взрослых. Дети были представлены сами себе. Они не знали, как их воспитывали, занимались ли их здоровьем, для какой вообще цели в жизни готовили. И будь оно дальше таким же, сплетаемое в хронологически выверенное повествование. Да вот автор решает — а может причина глубже? Например, повинны детские годы бабки и деда. Ежели так, надо теперь про них рассказать. Между делом можно описать выход головки за крайнюю плоть.

Жил умерший безрадостно. Пристрастился к вину. Работал санитаром в онкобольнице. Насмотрелся на страдания людские, переносил ампутированные конечности. И тут же — рассказчица вспоминает про случившуюся у неё менопаузу. Затем возвращение к детству умершего. О чём же ещё вспомнить, как не каждый случай опорожняемого им мочевого пузыря и кишечника? Хорошо бы описать побольше моментов, имеющих отношение именно к этому. Так может мал был и соображал плохо? Хотя к восьми годам пора уже преодолеть орально-фекальную стадию развития.

Внезапно — воспоминания о Венеции. Рассказчицу преследовал мужчина. Или ей это казалось. Но думала она — о преследовании. Какая причина такого поведения мужчины? Правильно, эрекция. Пока убегала, думала про мерные стаканчики для спермы, ещё и про то, как мужской половой орган будет помещаться в горле. Или вот — едет в поезде, рядом мужчина. И у этого эрекция? А как же! Рассказчица всё думает, как его толстое достоинство елозит под штанами.

Может читатель излишне придирчив? Так ведь изначально о том и сказано, насколько велик перекос в изложении у Энн Энрайт. Если все описанные подробности убрать, и те, о которых не было упомянуто, то от повествования останется небольшого размера повесть. Разве нет? Вот немного про брата, о диабете, невзирая на который он не желал избавиться от пагубного пристрастия к алкоголю. Это как прелюдия к описанию чьих-то вялых гениталий. Читатель уже волен задуматься, ежели ему доведётся столкнуться с автором, придётся стыдливо прикрыть область паха и просить смотреть в другую сторону, иначе станешь в её глазах озабоченным.

Тяжела читательская доля! Благо подобного рода литературу не переводят на языки, где такое содержание просто не смогут принять без осуждения.

Но за одно точно можно похвалить автора — за поддерживание традиционных отношений между мужчиной и женщиной. Будь иначе, тогда книга вызвала бы ещё больше омерзения. Понять бы иной момент — зацикленность рассказчицы на сексе с мужем. Говоря о восьмилетнем брате, о его детстве, тут же про своего мужа, с которым хорошо бы заняться сексом. После про беспутство матери, об отце. Ну, и если отец — муж матери, то и про секс между ними следует обязательно рассказать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тоне Светина — писатель из Словении. Согласно сторонним источникам информации о нём известно, как он был призван в немецкую армию в 1942 году, после дезертировал и вступил в словенские отряды сопротивления. Сам Светина о словенцах говорит так: Геббельс считал словенцев за горных хорватов, тогда как самих хорватов — за потомков вестготов, в силу исторических заблуждений отождествивших себя со славянами. Это важно для понимания, так как в романе «Волчата» Светина взялся повествовать о событиях с самого начала вторжения немцев в королевство Югославия при поддержке хорватского движения усташей. Непосредственно усташи желали окатоличить население подвластных им территорий, а сербов — изгнать, если говорить в более мягком варианте их неприятия. Поныне между Хорватией и Сербией располагается Босния и Герцеговина, в состав которой входит автономная Республика Сербская. Эта территория должна была отойти к Хорватии. Действие романа Светины как раз и происходит на территории Республики Сербской в пределах горной гряды Козара. При чтении важно обратить внимание, что роман написан на основе рассказов свидетелей.

Что происходило при вторжении? Согласно содержания усташами осуществлялся геноцид местного населения. Мужчины вырезались подчистую, женщин отправляли в трудовые лагеря, а детей сгоняли в различного рода резервации, чаще под видом воспитательных учреждений закрытого типа. Кто не покорился, тот ушёл в партизаны. На протяжении всего повествования читатель видит проявляемую усташами жестокость. Светина не жалел слов для описания творимых зверств. У читателя столь кровавые подробности могут вызвать содрогания. Светина не остановился на нескольких вариантах, наполнив содержание значительным количеством актов проявленного по отношению к сербам зверства. Но нужно отметить и случившееся впоследствии зверство выживших. Светина посчитал, что всякому зверю в человеческом обличье полагается столь же кровавое наказание. Поэтому окончание произведения наполнено актами самосуда, когда усташей накалывали на вилы, сбрасывали с обрыва, расстреливали из снайперской винтовки. За тем лишь исключением, что в данном случае Светина не нисходил до чрезмерных подробностей.

История южных славян — всегда тяжела для восприятия. Это особого рода отношения, сохраняющиеся натянутыми на протяжении многих столетий, если не тянутся со времён Рима. Поэтому тяжело давать какие-либо оценки взаимной ненависти балканских народов. Тут разве только можно привести в пример албанцев, про которых албанские же писатели рассказывают, как албанец для албанца — враг, если не переключит внимание на другого врага. Таковы реалии жизни этого народа, одного из населяющих Балканы. А уж если говорить про горные области, там живут всегда гордые и независимые люди. Поэтому, читатель воспринимает за само собой разумеющееся, когда в предместьях Козары действуют отчаянные партизаны, уничтожавшие усташей столь успешно, отчего немецкое командование разуверилось, будто в хорватах есть хоть капля храбрости и воинского умения.

Может на хорватов оказало влияние нахождение под Османской империей? Тоне Светина об этом рассказывает так. Когда усташи стали отбирать детей, им прямым текстом говорили — будете хорватскими янычарами. То есть усташи не собирались истреблять сербов, они хотели их заставить служить хорватским интересам, по аналогии именно с янычарами, чьи ряды преимущественно состояли из славян. Светина не стал показывать, каким образом этого можно было добиться. Вместо чего читатель внимает, как над детьми издеваются католические монашки, с чувством особого неприятия морившие детей голодом, вплоть до других мер, приводивших к летальному исходу.

Спас Югославию успех Советского Союза под Сталинградом. С того момента у партизан Козары окрепла вера в ожидание неизбежного конца власти усташей. К тому Тоне Светина и подведёт повествование, устроив для прежних поработителей столь же жестокую для них бойню.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Почему «Анну Каренину» не завершает эпилог? У этого есть примечательная история. Эту часть Толстой первоначально опубликовал отдельным изданием из-за возникших разногласий с журнальной редакцией. Но насколько она требовалась для читателя? Как уже говорилось, Толстой намерено продолжал повествование, когда позволил Анне жить после тяжело перенесённых родов. Вероятно, мог иметь планы повествовать и далее, если бы не те самые разногласия. Однажды Толстой уже порывался навсегда уехать из России, когда его грозили посадить в острог за нарушение подписки о невыезде по делу, к которому он фактически не был причастен. Так и теперь, встретив неприятие показываемых в романе собственных идей, вовсе отказался от продолжения работы над текстом. Но читатель волен не воспринимать показываемое в восьмой части, либо принять её за эпилог, поскольку Толстой так и не довёл повествование до прежде им взятого за основу разумения — равное чуть более тридцати главам.

Но ведь Толстой мог написать произведение о современных для тех дней событиях — про кризис на Балканах. Читатель той поры был заинтересован в обозрении. А если Толстой на тот момент сам не понял должного воспоследовать втягивания России в войну с Османской империей, то уже по факту свершившегося имел возможность подключиться, отправив на Балканы того же Вронского. Тем более, в восьмой части показывалась ситуация отправки эшелонов с добровольцами, желавшими послужить на пользу принижаемых турками южных славян. Того не свершилось. Читатель видел лишь желание Вронского отправиться в числе добровольцев, лишь бы тем унять сердечную боль от смерти Анны.

Однако, переходя к Левину, Толстой показывал скорее отрицательное мнение к тогда происходившему. Звучали слова, как должно быть противно Богу, чтобы люди по личному желанию отправлялись на войну. То есть развязывать войны и их вести могут лишь государства, во главе которых стоят, по сути, божьи наместники. Да и как смотреть на ситуацию, когда граждане страны, не участвующей в войне, становятся участниками боевых действий, тем самым будто страна опосредованно всё-таки участвует в войне. Толстой не видел складывавшуюся вокруг него общемировую тенденцию, когда люди повсеместно проявляли сочувствие к угнетаемым народам, отправляясь им на помощь. «Анна Каренина» могла перейти в нечто большее, нежели оставшись романом о неурядицах высшего света. К чему Толстой так и не решился перевести повествование.

Вместо этого читатель узнавал о странном. В основном, касательно Левина. Левин то неверующий, то верит в Бога, то читает философов и теософов, потом рассуждает о вопросах религии, видя за противное рознь между католической и православной церквями. Затем Левин опять начинал думать о смысле жизни, когда одни говорят — жить надо для Бога, а другие — для живота. Толстой подводил Левина к мысли, которую он в седьмой части внушил Анне, а до того внушал Вронскому. Обсудив это с читателем, Толстой снова возвращался к добровольцам, считая их бунтовщиками по натуре, кому просто надо выпустить накопившуюся в них энергию, будто им нужен только повод, а бунтовать иначе они могут и при других обстоятельствах.

Читатель может принять восьмую часть за намеренный переход к делам большей значимости, нежели семейные неурядицы. Это не просто разговор об изменах в высшем свете и о сложности бракоразводного процесса, теперь предстояло говорить об интересах государства. Словно былое осталось в прошлом, тогда как жизнь сложна в присущем ей многообразии. Может поэтому Толстой не решился продолжать повествовать далее, дописав и поставив в конце восклицательный знак, закрыв прямую речь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как складывать повествование далее? Шестая часть измотала читателя. Но читатель знает, основное событие вскоре последует, за таковое обычно понимаемое, и о чём знает каждый, кто даже не читал «Анну Каренину». Но читатель этого не ожидал в предпоследней части, учитывая, что роман состоит из восьми частей. Уже с первой главы Толстой начал нагнетать обстановку, вновь воспользовавшись описанием родов. Если в случае Анны, как читатель помнит, складывалась непростая ситуация, когда Анна будто бы действительно должна была умереть. И тогда бы излагаемое в произведении подошло к концу. Читатель должен был остаться с ощущением свершившейся утраты. Надо лишь задуматься, погибни Анна в родах, на дальнейшее это никак бы не повлияло. Но кто бы говорил тогда о произведении? Поэтому, читатель должен признать решение Толстого за мудрое. Наполнив повествование рядом абсолютно неважных обстоятельств, он создал роман, о котором после будут судить только по единственной главе, когда Анна спонтанно, без каких-либо раздумий об этом, упадёт под колёса вагона. Тут если о чём и следовало рассуждать, то о точке зрения непосредственно писателя, обвинившего Анну в глупости, тогда как, быть может, её просто случайно толкнули.

До того события ещё тридцать глав, пока же читатель следил за Левиным, что был обеспокоен тяжело протекавшими родами жены. Какая надобность побудила Толстого описывать именно это? Может он делился собственными переживаниями по некогда с ним имевшими место быть схожими обстоятельствами? Тяжело должно быть на сердце, когда жена в первый раз рожает, особенно при её криках, будто она умирает. Читатель даже поверил Толстому. Неужели Кити обречена погибнуть? Или будет как с Анной — всё обойдётся. Либо это момент очередной глупости, каковой Толстой наделял героев произведения. Признание Кити в любви Вронскому — вовсе не глупость. Тогда как в родах посчитать, словно дни твои сочтены — видимо и есть проявление глупости, по мнению Толстого.

Тут не были упомянуты прочие эпизоды глупости. Так само произведение началось с глупости Облонского, изменившего жене с гувернанткой. За глупость Долли — его жены — сочтём, как она простила мужа, или как уговорила мужа упросить Каренина о разводе с Анной. Всё это лежит в рамках предположений. Основное, к чему вёл Толстой, к категоричности непосредственно Каренина, принявшем окончательное решение — развода не будет. Читатель становился волен провести линию до Анны, должной принять это известие с крайней степенью огорчения. Только Анна у Толстого стала последней, чья глупость привела к трагедии. Описывая ревность Анны к Вронскому, её подозрения и метания, Толстой сопроводил её на вокзал, где Анна и приняла роковое для себя решение. Насколько всё именно так? Пожалуй, верно за несколько лет до 1873 года сказал Николай Лесков, что женщины в России того времени недоучены и невоспитанные, отчего неразборчивы в средствах к достижению целей, нередко самых недостойных и вредных.

Так почему Толстой не остановил повествование на седьмой части? Изложив в требуемом количестве глав, подведя к моменту, когда изложение следовало оборвать, оставив читателя с ощущением недосказанности, Толстой словно намерился дополнить действие ещё, как минимум, в количестве пяти частей. Всё-таки, читателю хотелось узнать, как будет дальше складываться семейная жизнь Левина и Кити, каким образом продолжил жить Каренин, куда поведёт жизненный путь Вронского. Толстой был обязан об этом написать. Иначе становилось непонятным, к чему были показаны обстоятельства последних лет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее