trounin.ru

Есть в литературе феномен, когда несколько писателей объединяются вокруг коллективного псевдонима, созидая фигуру нового персонажа, выдавая его за реального человека. Самым знаменитым таким феноменом в России является Козьма Прутков, чьим именем подписывались Алексей Константинович Толстой и братья Жемчужниковы. В Португалии таковым стал Карлуш Фрадек Мендеш, результат труда сразу семи писателей, показываемый за своеобразно воспринимающего мир поэта, склонного к авантюрным поступкам. Через сто тридцать лет от появления его имени в печати, свой взгляд на восприятие Мендеша предложил Жузе Эдуарду Агуалуза, писатель из Анголы. Будучи пропитанным общей атмосферой трёх континентов, между которыми раскинулся Атлантический океан, Агуалуза сплёл эпистолярное повествование, основанное на воззрениях вымышленного поэта.

Португалия, Бразилия и Ангола поныне крепко связаны. Не столько тем, что в данных странах говорят на португальском языке, а именно исторической действительностью. Не слишком радужной, если задуматься. Речь касается рабства. Агуалуза повествовал как раз про это, ничего иного не предлагая к обсуждению. Перед читателем сплеталась действительность прошлых столетий, когда начали появляться мысли о необходимости гуманного отношения к людям. Поэтому Агуалуза созидал миф, должный иметь за основу нечто имевшее место быть на самом деле. Ведь не всякий плантатор заботился об извлечении прибыли. Были и такие, кто задумывался о необходимости справедливого отношения к другим, чтобы человек не эксплуатировал человека. Такие люди были повсеместно, открыто выражая мнение, подкрепляя своими действиями. Вроде США, где страна погрузилась в гражданскую войну, в представлении потомка сугубо на почве стремления отменить рабство во всех штатах. И мало кто знает, если не интересуется португальской историей, как дело складывалось в Анголе и Бразилии.

Кто помнит аболиционистские романы, вроде «Хижины дяди Тома», представляли масштаб трагедии. По факту получалось, население считало за рабов собственных детей. Порою раб рождался белокожим, но воспринимался за вещь. Аналогичное решил описать и Агуалуза. Только в «Креольской нации» раб скорее являлся наёмным работником, потому как, какой бы не имел общественный статус, мог за десять или двадцать лет заработать достаточно, чтобы выкупить себя из рабства. В конкретно описываемой ситуации процесс по отмене рабства шёл со стороны рабовладельцев, имевших передовые представления. Они имели развитое сельское хозяйство и производство, обладали заводами, при этом стремились освободить из рабства всякого, кем они прежде владели.

Внимая этому, читатель видит не взгляд из прошлого. Это не письма Карлуша Фрадека Мендеша, человека прошлых столетий. Это повествование от человека века двадцатого. Агуалуза описывал так, как ему хотелось самому воспринимать былое. Что было делать гораздо проще, учитывая взятого им за основу персонажа. Когда рабство осталось в прошлом, легче мыслить в позитивном ключе. Нежели той же Гарриет Бичер-Стоу, писавшей о тяготах рабства, не имея твёрдого представления, насколько от него возможно отказаться.

Несмотря на сказанное, «Креольская нация» сложна для чтения. Представленная для внимания проблема — очевидна. Мотивы и поступки действующих лиц — не совсем. К тому же сам стиль изложения — эпистолярный — не способен сформировать определённого видения ситуации. Читатель только и замечает, как перед ним раскрывается ход мысли экстраординарного человека, задумавшего прикупить земель, наладить хозяйство и обустроить производство, вслед за чем озадачиваясь необходимостью предоставить рабам свободу. Не знай автор о скорой отмене рабства, то и представленному им герою не быть столь самоуверенным в поступках. Впрочем, надо быть специалистом по португальской истории, потому как рабство отменялось постепенно. Отчего бы всему и не быть таким, как о том взялся рассказывать Агуалуза.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кажется странным, когда в современном мире человек продолжает искать ответы в религии. Но с этим ничего не поделаешь, потому как на эту тему в здоровом обществе отныне запрещено говорить: это может задеть чувства верующих. И вот читателю предстоит знакомиться с романом от Сергея Шаргунова, сыном священника. Может показаться, могли быть задействованы личные переживания. Однако, действие происходит в близкий для автора день. Используются несколько иные реалии, заставляющие читателя отказаться воспринимать повествование хоть самую малость близкой непосредственно к Шаргунову. Скорее нужно говорить о знакомой для автора среде, в которой он сам взрослел. Значит, повествование должно отражать реалии текущего дня. Было бы всё прекрасно и замечательно, повествуй Шаргунов с более открытым сердцем. По итогу не вышло ни подросткового бунта, ни отражения социальной проблемы. Всего лишь роман о юном человеке, чьим воспитанием пренебрегли родители.

Шаргунову следовало отмотать начало повествования к предкам главного героя. Рассказать о прадедах и дедах, особенностях их существования, сложностях быта в условиях ограничений со стороны советской власти. Или показать становление отца. Тем более, читателю периодически даётся намёк о непростом прошлом родителей, успевших наломать дров до воцерковления. Ведь и они терзались перед ликом Вседержителя, не зная, насколько сильна их воля, чтобы во имя Его претерпеть мучения. Они должны были совершить нечто, ставшее для них переломным. Преодолев препятствия, тогда постигли благо в виде воздаяния. Всего этого не имелось перед главным героем, взращенном в изначальном благе. Перед читателем разбалованный ребёнок, выросший без стойких убеждений. Ему бы полагалось истово верить в Бога, не допуская тени сомнения. Но Шаргунов предложил иное. Причём не используя религиозную составляющую. Получалось так, словно религия существует сугубо на словах, никоим образом не находящая себя ни в представлениях родителей, ни в самом главном герое. Хоть бы в одном месте Шаргунов написал о бесе, терзавшем душу главного героя. Вместо чего написал о подростковой дурости, когда всё ставится в угоду отказа от любого прежде устоявшегося мнения, стремясь выступить с опровержением.

Повествуя, Шаргунов перепутал читательскую аудиторию. Имея определённые политические представления, в повествовательной стезе сделал шаг в сторону западной литературы. Это там, на Западе, принято сексуализировать повествование. Такого рода произведения даже примечаются литературными премиями. Можно вспомнить творческий постулат Джулиана Барнса — герою повествования полагается постоянно думать о собственном половом органе, разбрызгивающим семенную жидкость. Шаргунов не снизошёл до подобного, однако показал процесс наблюдения главным героем видео с чернокожей женщиной, занимавшейся самоудовлетворением. И далее Шаргунов будто бы извинялся перед читателем, заставив главного героя переживать за тягу к запретному, всячески отказываясь открыться отцу на еженедельной исповеди.

Приходится говорить, насколько западное мышление проникает в сознание русскоязычных писателей. Это и пестование трудов самого Барнса российскими литературными премиями. Теперь же, за «мерзость» на страницах художественного произведения, стали примечать и писателей из России. Разве не мог Шаргунов показать подлинные страдания главного героя, решившего пойти против родителей, усомнившись в существовании Бога? С каждой страницей читатель всё больше уверялся, сколь юродивым является представленный ему персонаж. Такому человеку разве говорить нелепости, которые люди простят убогому. Иначе сложно понять, каким образом человек, выросший в религиозной среде, обладает таким низким уровнем познаний, отчего не может иметь твёрдых суждений, пока его не наставит на путь истинный кто-нибудь другой. Тут если кого и вспомнишь, то сторонников старой веры, какими их довелось видеть Николаю Лескову во второй половине девятнадцатого столетия — столь же ограниченными в умственных способностях.

А после Шаргунов приступил ко второй части повествования, показывая, как главный герой поймёт сущность бытия, проведя время в отдалённом сибирском поселении среди истово верующих людей. Но это совсем уже лубочная картинка, никак и ничего не доказавшая. Читатель останется в уверенности, главный герой ещё не раз наступит на грабли, видеть которые он ещё не научился.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Смешать всё в кучу! А ведь Звягинцев выбрал верную часть повествования, поставив её на место вступления. Читатель проникался красотой описываемого действия, как экспедиция из двадцать третьего столетия гибнет в космосе, а члены экипажа, перенёсшиеся на ближайшую планету, думают о должной воспоследовать смерти. Но вот перед ними человек из двадцатого столетия, обустраивающий их быт, внушая убеждение, что придётся смириться, так как для них теперь нет пути домой. Именно таким образом происходило знакомство с текстом, озаглавленным как «Гамбит бубновой дамы». Всё, что происходит на страницах далее, погружает читателя в беспросветный сумбур, где беллетристика смешивается с хронофантастикой. По итогу для читателя ставится задача понять, к чему ему излагается данная история. Окажется, о чём бы Звягинцев не повествовал, всему предстоит быть замкнутым на представлении, будто все изменения в прошлом для настоящего не имеют значения, поскольку они стали частью должного свершиться.

Будет тяжело понять представленную на страницах Вселенную. Есть Земля — родная для людей планета. И есть Валгалла — планета в тридцати парсеках, практически идентичная Земле. Есть и существующие в разном времени и пространстве люди, считающие необходимым бороться за продолжение существования. Всё это смешивается в ту самую кучу. С этим предстоит разбираться читателю, пожелай он вникать в описываемые автором обстоятельства. Таковое желание очень быстро улетучивается, стоило Звягинцеву перейти к «Сентиментальному сюжету с вариациями».

Дав столь яркую вводную, теперь Звягинцев погружал читателя в переживания одного из героев повествования, должного выполнить порученную ему миссию. Предстояло отправиться в недалёкое прошлое, там осуществить ряд действий. После чего случится нечто определённое, вследствие чего ситуация нормализуется. Запутывая сюжетные линии, Звягинцев строил повествование вокруг повествования, раз за разом замыкая сюжет, придавая законченный вид производимым изменениям, затем устраивая новые.

Иного рода изложение читатель видит в части «Одиссей покидает Итаку». Происходит очередное смешивание в кучу. Теперь уже предстоит погружаться в историческое прошлое, где действующие лица будут выполнять поставленные перед ними задачи другого плана. Например, необходимо отправиться на поля Второй Мировой войны, дабы провести комплекс мероприятий для получения определённого артефакта. Никто не скажет, будто Звягинцев не был кинематографичным. Такое вполне может быть осуществлено в виде самостоятельной экранизации. Человек из будущего попадает в прошлое, обладая знаниями о должном происходить на фронтах, умело действуя и подстраиваясь под ситуацию. Он легко обходит подозрительность людей и каждый раз действует наверняка. Читатель может укорить автора за отсутствие подлинной правдивости. Но ведь это художественная литература — тут так принято.

Продолжая повествовать, в том числе рассказывая про квартиру в середине дома, о которой знают люди из будущего, тогда как в настоящем о её существовании даже не подозревают. И как эту квартиру вырезают, после чего происходит обрушение дома. С такого рода изложением читатель ещё уживётся. А как быть с частью, близкой к заключительной? Повествующей о Сталине и к нему приближённых, в тела которых переносятся действующие лица. Не получится серьёзно этому внимать, давая какую-либо оценку, поскольку описываемое происходит не в историческом прошлом, скорее в некоем другом времени и пространстве. Будь эта часть показана отдельно, может и удостоилась более полного рассмотрения. В качестве единого полотна она вовсе не воспринимается.

Подходя к завершению, Звягинцев предложил простое решение для преодоления возникавших проблем. Изменив прошлое, можно добиться перемен в настоящем, угодных для каждой из сторон, должных считать себя победившими. Читатель же волен вздохнуть спокойно, задумавшись об единственном: стоит ли ему продолжать знакомиться с остальными книгами цикла, коих Звягинцев написал ещё числом девятнадцать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Южная Америка со времён освобождения от испанского господства переживала взлёты и падения, где чаще всего к власти приходили тираны, желавшие единолично наводить порядок в доступном для них пространстве. Если говорить о Маркесе, он сам не раз ссылался на жестокости колумбийских политиков, включая тех, при которых ему довелось жить. В других странах происходило похожее. В том числе в Чили, в один из исторических моментов перешедшая под контроль Аугусто Пиночета, добившегося власти в результате военного переворота. Либерально настроенные граждане в спешке покинули страну, опасаясь за свои жизни. Всякий, кто придерживался демократии, вынужден был оставить при себе своё мнение. И вот, спустя десятилетие, Мигель Литтин решил вернуться, чтобы своими глазами увидеть произошедшее с Чили за годы правления Пиночета. На его удивление — жить люди хуже не стали.

У Литтина была цель — зафиксировать на плёнку жизнь в Чили на тот момент. Будучи нежелательным лицом в государстве, он имел желание посетить страну тайно. Для этого был задуман широкий комплекс действий, успешно реализованный. Обо всём этом Литтин после сообщил Маркесу. В результате их бесед появился литературный труд, авторство за которым можно приписать как Маркесу, так и Литтину. Скорее нужно считать, Маркес обработал текст и придал ему удобоваримый вид. Но насколько читателю может быть интересно его содержание? Фактически, Литтин ничего отрицательного о режиме Пиночета так и не сказал.

Литтин повсеместно видел благожелательное отношение, в том числе со стороны органов правопорядка. Пусть к нему и относились с подозрением, что вполне оправдано, так как граждане Чили не мирились с властью Пиночета, устраивая эпизоды саботажа, вроде насильственных актов по взрыву всего, относимого к поддержанию порядка. Даже когда Литтин нарушал комендантский час, его никто не останавливал. И когда проявлял интерес к президентским местам, ему не мешали. Даже на самолёт он сел без проблем, специально для него — опаздывающего — было сделано исключение. Куда бы не ехал Литтин, везде хорошие и ровные дороги. На кого бы не посмотрел, все выглядят довольными. В том числе молодёжь стала более раскрепощённой. Разве только внешний долг Чили многократно возрос… Было бы то показателем ухудшения положения, если сравнивать хоть с теми же США.

Больно Литтину за другое, он жалеет о некогда сделанном выборе в пользу президента Альенде, чья жизнь столь скоро завершилась, стоило Пиночету заявить действием о праве на власть. Литтин говорил, как Альенде думал о будущем Чили, занимаясь демократическими преобразованиями. Как заботился Альенде о правах чилийцев. И как всё это пресёк Пиночет. Поэтому читатель не должен удивляться, видя в повествовании пространные отступления, в которых Литтин вспоминал былое. Но читатель должен удивиться отсутствию сожалений Литтина об имевшем место быть в момент его посещения Чили теперь. Он и улетал со смешанными чувствами, скорее с горьким сожалением, потому как не смог сказать ничего плохого. Не поймёт и читатель, в чём ему мог не угодить Пиночет. Скорее всего, Литтин сожалел о поспешно сделанных выводах. Впрочем, останься он в Чили во время военного переворота, то может и не быть ему в живых. О том остаётся лишь предполагать.

Непонятно и то, о чём хотел данным трудом сказать Маркес. В Колумбии есть случаи, достойные большего сожаления. Как обо всём этом не говори, у каждого человека свой собственный взгляд на происходящее. Некоторые и в хорошем видят сугубо плохое. По итогу чтения получается: Литтин тайно посетил Чили, чтобы сказать всему миру, насколько мягок режим Пиночета.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1970 году Маркес вспомнит, когда будет решено издать отдельным изданием цикл его статей о моряке Луисе Алехандро Веласко, вышедших в четырнадцати апрельских выпусках газеты «Эль Эспектадор» за 1955 год под названием «Правда о моём приключении», как к ним в редакцию пришёл человек, пожелавший сообщить свидетельства своего удивительного спасения. Об этом моряке к тому моменту прослышал каждый колумбиец. Что же такого теперь он мог рассказать сверх сообщённого? Моряка поручили Маркесу. В ходе длительных бесед была составлена история, подготовленная для публикации на газетных страницах. Проблема заключалась в том, что сразу же разразился скандал, так как были упомянуты обстоятельства, неугодные военному ведомству. К тому же тогда верховная власть принадлежала диктатору Густаво Рохасу Пинилье, известному своей жестокой политикой, очень схожей с той, какую Маркес позже опишет, рассказывая о разгроме банановой компании в Макондо. Всё это в совокупности приведёт к взысканиям с газеты, вследствие чего издание было закрыто через несколько месяцев после начала публикаций о похождениях моряка Веласко.

Если бы не оговорка Маркеса, читатель бы и не подумал, будто совершалось нечто непотребное. Всего лишь непримечательная деталь, как на военном корабле имелся груз, который там не должен был находиться. Речь о различного рода бытовых приобретениях, перевозимых военными моряками из США в Колумбию. Беда лишь в том, что вместе с этим грузом за борт смыло несколько человек, среди которых оказался и моряк Веласко. Но смыло и по ещё одной причине — командованием корабля за счёт человеческой массы осуществлялась требуемая балансировка судна. Проще говоря, людей на палубе не должно было быть. Однако, они были, и их смыло за борт. Лишь один из них сумел удержаться на плаву и выжить. Да и то — это известно с его собственных слов. Никто уже не установит, как именно погибли другие смытые моряки.

Что читателя удивит — подробное описание десяти дней в открытом море. Моряк Веласко помнил едва ли не каждый момент, тогда как в его сознании всё должно было слиться воедино. Может раскрытию обстоятельств способствовал непосредственно Маркес, выяснивший происходившее, придав ему удобный для внимания вид, чтобы в каждой статье раскрывалась определённая тема. Всё это позволило равномерно распределить материал, поддерживая интерес у читателя газеты. Позже Маркес говорил, насколько людям понравился данный материал, ставший для них предметом особого интереса. Власть уже с первых выпусков имела желание воздействовать на «Эль Эспектадор», ничего так и не сделав до окончания публикаций. Да и Маркес более не поднимал острых тем, в остальном рассказывая о трудностях выживания так, как это ему излагал непосредственно моряк Веласко.

Удивляет читателя и живучесть рассказчика. Не имея питьевой воды и еды на протяжении десяти дней, находясь под палящим солнцем и окружённый прочими неблагоприятными обстоятельствами, он сумел выжить. Всё ли было рассказано так, каким оно являлось в действительности? Может у моряка всё-таки имелся запас воды и еды? Или нужно поверить в рассказанную историю от и до? На такие вопросы не требуется отвечать, потому как есть лишь единственный источник информации — слова самого моряка Веласко, оформленные Маркесом в виде четырнадцати статей для газеты «Эль Эспектадор».

Из всех свидетельств точно установлено следующее. Моряк Веласко — реален. Он был смыт волной за борт военного корабля. Считался пропавшим на протяжении десяти дней, после чего объявился у берегов Колумбии. Его бережно приняли и аккуратно доставили в госпиталь Картахены. После начался путь по медийному пространству. С ним выходили на связь журналисты, он становился героем рекламных акций. Лишь после всего этого самостоятельно пришёл дать интервью для издания, где его поручили в ведение Маркеса. Всё прочее, опубликованное в «Эль Эспектадор» становится уделом отдельного интереса, который сам Веласко охарактеризовал просто — ничего геройского он не совершил, потому как хотел только сохранить своё существование и вновь обнять родных.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Исторический процесс сложен. Понять его всегда довольно затруднительно. Каждая сторона суждений исходит из собственных предпосылок, опираясь на требуемые для них реалии определённого момента. Но в качестве художественной литературы имеются послабления. Писатель может выступить с собственной точкой зрения, не вступая в полемику с оппонентами. Но если речь касается событий, отдалённых во времени, то и полемики может не возникнуть, кроме особых случаев, подвергающих сомнению уже устоявшееся в обществе мнение. Что до Франсиса Вальдера, он взялся отразить один из важнейших моментов французской истории, закончившийся временным перемирием. Имя ему — Сен-Жерменский мир, случившийся в 1570 году между сторонниками католицизма и гугенотами. Но читателю должно быть интересно другое, так как через два года после его заключения случится та самая Варфоломеевская ночь.

Вальдер взялся отразить собственное видение прошлого, будучи причастным к дипломатическому процессу. Каким образом обычно протекают переговоры? В преодолении противоречий, где каждая из сторон хочет взять больше и как можно меньше потерять. При этом редко рассматриваются варианты должного последовать очередного всплеска взаимных притязаний. Поэтому читателю может быть странно смотреть на жаркие споры об обладании определёнными областями Франции, тогда как всё это будет полностью низведено в течение нескольких лет. Получается, время было потраченным зря. Переговоры не привели к полагающемуся результату. Впрочем, Вальдер предлагал посмотреть на это иначе. Сколь не имей выгодных условий на конкретно взятый момент, это не убережёт от новой эскалации конфликта. В конечном итоге одна из сторон возьмёт верх. А в отдалённой перспективе — проиграет и она, только уже при других обстоятельствах и иной исторической действительности.

Читатель видит порыв гугенотов взять больше, чем им хотели позволить. Вальдер наполнил содержание разговорами действующих лиц о желании иметь под контролем определённые области, не позволяя над ними властвовать прочим. Но в чём суть споров, если стоял вопрос дозволения исповедовать веру именно там, где того хотелось гугенотам? Получалось, гугеноты желают обособиться от французского короля, создав очаги собственного владычества. Будь это так, то никто бы не стал с ними вести переговоры. Зато возникло новое понимание урегулирования конфликта — временное разрешение на владение. То есть гугенотам было дозволено иметь ряд городов, где не станут чинить препятствия исполнению их религиозных обрядов. Позволено это будет ровно на два года, после чего они обязуются самоустраниться. Читатель уже понимал, как ровно через два года, после заключения Сен-Жерменского перемирия, вспыхнет Варфоломеевская ночь, должная последовать ответным действием на отказ гугенотов выполнять прежде заключённые договорённости.

На страницах произведения нет отсылок к последствиям непосредственно самого перемирия. Это требовало отдельного рассмотрения. Читатель сам должен сделать соответствующие выводы. Наблюдая за построением изложения от Франсиса Вальдера, можно высказать единственное суждение — гугеноты частично добились желаемого. Да и само повествование — воспоминания основного действующего лица, решившего рассказать спустя двадцать лет, какую роль он сыграл в заключении перемирия между королём и гугенотами. Ключевая роль отводилась матери Карла IX — Екатерине Медичи. И всё же, Сен-Жерменский мир — краткий эпизод во французских религиозных войнах, окончившийся подписанием Нантского эдикта в 1598 году, дозволявшего свободу вероисповедания.

Так может Франсису Вальдеру стоило расширить изучаемую тему? Описать не дипломатическую составляющую отдельно взятого момента, а проследить развитие мысли от начала конфликта и до его конца, чтобы у читателя сформировалось полное понимание имевших место тогда быть процессов. Потому как иначе сложно понять, из каких побуждений происходили жаркие споры, тогда как непосредственно аспекты самой веры Вальдером никак не оговаривались. Может потому к данному труду читатель теперь если и возвращается, то в качестве удовлетворения интереса по знакомству с произведениями лауреатов Гонкуровской премии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Милые кости» — это роман-фантазия, история на воображение, интересная форма подачи в виде детектива-перевёртыша. Читателю предстояло узнать версию от убитого. И не просто принять, а признать за самую правдивую версию из возможных. Зная, каким образом писатели любят обманывать читателя, нужно с особой осторожностью подойти к знакомству с историей. Потому как, сообразуясь хотя бы с тем, что рассказ построен от лица несовершеннолетней девушки, не успевшей познать жизнь настолько, чтобы видеть жизнь во всех присущих ей оттенках. Всё на страницах поделено на хорошее и плохое. Либо, понимая более обыденно, на глупое и ещё более глупое. Каждый на страницах живёт под гнётом ошибочного представления о действительности, принимая случающееся в качестве неизбежного. И лишь умершая знает, каким образом всё должно быть. Портит повествование единственное — использование автором мистической составляющей.

Слышал ли читатель о полтергейстах? Именно за оное и следует считать рассказчицу. Более того, однажды этот полтергейст получит возможность материализоваться в чужом теле. Всё это должно напоминать историю доброго приведения, желающего повлиять на происходящее, долгое время не имея к тому физической возможности. На момент начала повествования рассказчица уже мертва. Не совсем понятно, кому именно она излагает версию с ней произошедших событий. В представлениях Элис Сиболд получается так, что попав на «небеса», душа человека обретает способность проводить время в разглядывании происходящего на земле. Рассказчица видит абсолютно всё, куда бы не пожелала посмотреть. Поэтому, представив версию своего убийства, она продолжает следить за жизнью убийцы и своей семьи, как и наблюдает за ходом расследования.

Читатель отметит спокойный тон повествования. Ему сухо рассказывается о наивности девушки, добровольно пошедшей в подвал к соседу. После о том, как её насиловали, затем убивали, пропуская момент разделения тела на части, но с упоминанием, каким образом убийца избавился от трупа. Есть вероятность психического отклонения у рассказчицы, о котором читателя не уведомляют. Нет и сетований на произошедшее. Разве только об одном девушка сожалела — не имела сексуальной связи с понравившимся ей юношей. По сути, о чём бы Сиболд не повествовала, ключевым моментом станет именно материализация рассказчицы, чтобы воплотить желание в жизнь, пусть даже в теле другого человека. Без какого-либо надрыва чувств, в той же спокойной манере повествования. Отчего читателю непонятно, кто более хладнокровен — убийца или его жертва.

Обычно читатель, которому понравилось содержание, говорит за удачное описание переживаний членов семьи, сетует и о последующем разладе, как отец семейства пережил инфаркт, а мать всё-таки решила вернуться к покинутому домашнему очагу. Тогда как прочий читатель отметит, сколь бессодержательна именно данная часть повествования. Там нет ничего, к чему стоило бы проявить внимание. Может в том и есть суть изложения — Элис Сиболд попала в целевую аудиторию, принявшую роман в полагающемся для их восприятия виде. Если кто не смог понять и осознать, высказываемое ими недовольство не имеет значения.

Стоит ли связывать содержание произведения с жизненными обстоятельствами непосредственно Элис Сиболд? К тому нет нужды. Достаточно желания показать события в ином виде, нежели до того было принято. Смени писатель акцент, показываемому быть тогда обыденным повествованием. Да и сама идея могла стать для Элис Сиболд очевидной, благодаря изображениям пропавших детей на пакетах с молоком. Вглядевшись в одно из лиц, кто-нибудь просто был обязан подумать о подлинной судьбе этого подростка, возможно изнасилованного и убитого, теперь взирающего с «небес» именно на них, думающих испить молока из пакета.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Мир был на грани ядерной войны. Обострились отношения между СССР и США, разразился Карибский кризис. СССР требовал убрать ракеты с территории Турции, США противились поставке ракет на Кубу. Население планеты находилось в панике. Было очевидно — ядерная война случится со дня на день. Проникаясь страхом подобного рода, писатели уходили в сюжеты, пытаясь найти для человека место в будущем. Свой вклад внесла и Марлен Хаусхофер, имевшая представление о возможности выжить в сложных условиях, потому как с детской поры познала особенности жизни в лесу, будучи дочерью лесника. Но Марлен не стала усложнять сюжет. Просто перед читателем мир, который был разделён на две части, одну из которых отгородила стена, время в том мире застыло. Читателю предстояло наблюдать, как сможет справиться с обстоятельствами изоляции обыкновенная женщина, оказавшаяся наедине с дикой природой.

Форма подачи материала — в виде записок. Героине повествования удалось найти бумагу и писчий инструмент. В свободное время она занимается составлением записей. Когда свободное место закончится — повествование оборвётся. Конечно, такие записки не пишутся в виде художественного произведения. Но читатель уже привык — это лишь способ изложения, будто бы допускающий возможность подобного. Особенно учитывая, какую информацию писала героиня повествования, чаще всего являющуюся отражением бытовых проблем. Скорее бы читатель увидел краткие свидетельства о случившемся. Но о том нет необходимости рассуждать, сообразуясь с авторским желанием показать именно быт героини повествования, а не отразить страдания человека, оказавшегося в такой ситуации.

Если задуматься над сложившимся положением, героине следовало найти возможность контакта с другими людьми, как обычно происходит в произведениях прочих писателей. Попав на необитаемый остров, человек ожидает спасения, всё для этого делая. У Хаусхофер героиня просто надеется на спасение, словно к ней однажды придут и вызволят. При этом, читатель, знающий последнее из описанных событий, видит, как представленная вниманию героиня того внутренне не желает, убивая мужчину, оказавшегося в пределах досягаемости. Это можно трактовать разным образом: от неприятия присутствия мужчин в новом мире до боязни быть убитой. Только читатель понимает, каким образом тот мужчина себя не веди, он должен был желать социализации. Но получилось так, как того захотела Марлен Хаусхофер.

В произведении происходит единственное — стремление героини выжить. Она заводит домашних животных, вроде коровы, собаки и кошек. Обустраивает жилище. Готовит припасы на зиму. Обо всём этом читателю известно из оставленных записей. Кем она являлась — неизвестно. Чем закончилась её жизнь — в той же мере нет данных. А если записки сохранились, их кто-то нашёл и прочитал. Значит, у книги благополучное завершение, потому как либо люди выжили, или всё нормализовалось. Может и вовсе случилось нечто фантастическое — инопланетное. Например, над землянами проводят опыты. Ни о чём подобном сама Хаусхофер не упоминала.

Нет в книге и размышлений о судьбе мира. Раз главным героем повествования стала женщина, она должна была вспоминать прошлое, сожалеть об утраченных детях, помнить счастливые дни былого, сетовать на непримиримый нрав Джона Кеннеди и Никиты Хрущёва. Нет и этого. Есть авторское желание создать оторванный от реальности мир, в котором предстоит выживать придуманному персонажу. Пусть будет так. Хотя для этого не требовалось придумывать стену между мирами и создавать фантастическую составляющую. Вполне можно было отправить героиню повествования в глухие места, предоставив минимальный набор для выживания. По сути так и произойдёт. Всё прочее легко списать на неразборчивость в питании — наелась грибов с галлюциногенными свойствами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель — это человек, зарабатывающий написанием текстов. Пишет он сугубо ради определённой цели, оную претворяя в жизнь со всем доступным ему умением. Если платят за строчку, лист или главу, то это будет выполнено. И неважно, какого качества будет результат. Как бы не хотелось говорить, но Генрик Сенкевич писал не ради чего-то, а сугубо из желания извлечь прибыль из проделанной им работы. Это читателю стало ясно уже по «Потопу», раздутому до непомерного размера. Аналогично происходило и с «Паном Володыёвским» — заключительным произведением о делах Речи Посполитой. Поэтому нужно обязательно говорить, не терзаясь за это муками совести, давая характеристику для произведения — объём в ущерб качеству.

Что мешало Сенкевичу более подробно рассказывать о польской истории? Взятое им за основу могло иметь ответвления. Было о чём писать. Да вот работа над «Паном Володыёвским» заставила поставить точку. Ежели и далее излагать в подобном духе, Сенкевича перестанут печатать. Читатель уже не горел прежним азартом. Он точно не ждал продолжения истории о похождениях полюбившихся ему героев. Читателю прямо-таки опостылело внимать хаотичности сюжета, где пан Володыёвский сперва скорбит от утраченной Анусе, чтобы тут же начать метаться между Басей и Кшисей, попутно совершая ещё какие-то любовные и опрометчивые безумства, объявляя вражду до полного изничтожения с переходом в дружбу на века. Читатель уже привык видеть, как показываемое за хорошее, каждый раз принимает вид имеющего злые намерения. И всё это тянется и тянется, ничего не сообщая читателю, из-за чего он мог пожелать не продолжать чтение.

Пан Володыёвский настолько любил женщин, отчего потакал всех их прихотям. Захочет кто из них мечом владеть — обучит. Пожелает с ним плечом к плечу сражаться — позволит. Читатель подумает — насколько же это глупо. Однако, Сенкевич писал на интерактиве. Женщины уже громко говорили о полагающихся для них правах. Они должны быть равными с мужчинами по возможностям. А тут им был предоставлен наглядный пример. Они потянулись за чтением книги от Генрика Сенкевича, внимая красочным описаниям умелости польских женщин, способных не просто владеть мечом, но и в одиночку выходить победителем из сечи с превосходящими их по силе мужчинами. После эти женщины в одиночку брели по опасным тропам, продирались через непролазные леса, выходя по итогу победительницами.

Пожелай Сенкевич, писал бы он далее. Это ясно по завершению произведения. Он уже поставил точку, когда принял решение о необходимости ликвидации пана Володыёвского. Речь Посполитая в очередной раз потерпела поражение. И смерть одного из главных героев становится закономерным итогом, говорящим читателю, что Польша сама себя убивала, не имея сил на принятие другого решения. Да и читатель это наглядно понимал, внимая сюжетному построению от Сенкевича. Действующие лица совершали поступки, не желая задуматься об их необходимости. Каждый раз Сенкевич исправлял ситуацию, чтобы вновь была совершена оплошность.

Так поставил ли Сенкевич точку? Доведя историю до конца, Генрик сделал новое включение, уже не имевшее интереса для читателя. Было необходимо дополнить повествование, а каким именно образом, пусть Сенкевич решает самостоятельно. И он решил рассказать о событиях последующих, случившихся уже потом, когда Речь Посполитая сумела забрать у Османской империи потерянные земли. К тому уже никто не проявил интереса. Читательниц не интересовало обстоятельное описание сражений, читатель устал от авторского стремления писать избыточно в ущерб качеству. Теперь Генрику требовалось писать о чём-то вовсе другом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если бы не поставили перед советскими писателями задачу написать повесть, где нерадивые дети становятся достойными уважения членами общества, то не быть тексту, вроде созданного Николаем Носовым. Такого рода сюжет просто в голове не укладывается. Да, нерадивые граждане имелись в Советском Союзе, но они всё равно оставались верными делу страны, пусть не так хорошо справляясь с обязанностями, однако прилагая к тому старания. А тут перед читателем демонстрация безалаберно себя ведущих детей — Вити Малеева и Кости Шишкина. Им вовсе нет дела до учёбы, они не живут представлениями о скором взрослении и труде на благо государства. Напиши Носов такое чуть прежде, подвергнуться ему общественному порицанию. Да вот задача была выполнена успешно, результат оказался выше всяких похвал, за написанную повесть Николай Носов удостоился Сталинской премии.

Тяжело понять, каким образом Витя Малеев сумел доучиться до четвёртого класса, не зная таблицу умножения. Может он и читать не умел. Скорее всего и правда так было. Если не оговорки Носова в тексте, когда про нерадивость Вити напишут в школьной стенгазете. Витя жил иными представлениями, ни на кого не ориентируясь. Ему за счастье играть в футбол до темноты, заниматься чем-то ещё, лишь бы не вспоминать о домашних заданиях. Образ такого школьника не укладывается в голове. Безусловно, такие люди были. Как оных хватало на производстве и в других профессиях. Только не писали о таком в произведениях той поры. Впрочем, это мнение выспренное. Конечно же, писали! Не делая главными героями повествования. У Носова Витя Малеев — как раз за главного героя. Его единственное достоинство — он не является хулиганом.

Согласно поставленной задачи требовалось образумить оболтуса. Для пущей надёжности Носов добавил в повествование более запущенный случай — Костю Шишкина, который настолько оболтус, что взяться за его исправление предстоит непосредственно Вите. Когда человек не может перебороть самого себя, пусть постарается повлиять на других. Так и произойдёт на глазах читателя. Случится преображение. Безалаберный Витя Малеев не захочет прослыть за неумелого исполнителя в деле перевоспитания товарища. Насколько всё это могло быть действительно именно так — вопрос непосредственно к автору. Из каких вообще побуждений, описывая ответственного человека, вроде Вити Малеева, изначально наделил его отрицательными качествами? Это ведь преднамеренный обман.

Читатель видел, как Витя безалаберно относился к учёбе. Мог выучить таблицу умножения — не учил. Когда просил тетрадку, чтобы переписать — оставлял на её страницах чернильные кляксы. Давая себе обещание исправиться — тут же о нём забывал, вспоминая, когда светлый день уже закончился. При этом у Вити множество способностей, которые он в той же степени отвергал. Имея талант к игре в шахматы, посчитал за пустое времяпровождение. Ему, по авторской воле, милее обустраивать коробки, в которых будут жить мыши, или учить собаку счёту, а то и озорничать во время театральных постановок. Всё это полагается осмыслить и читателю, по ясной необходимости исходя из предоставляемой Николаем Носовым информации. Стоит озвучить основной упрёк — Витя не мог быть настолько безалаберным. Главный герой повествования изначально низводился автором. То есть выходил всё тот же стандарт сталинской литературы: лучшее — враг хорошего. Витя Малеев — хороший ученик, которому необходимо перебороть даже это, став по итогу лучше.

Как не рассуждай о рассказанном Николаем Носовым, повесть вышла интересной для детского чтения. Теперь дети видели, как плохо быть нерадивым учеником, насколько необходимо проявлять старание. Тем более, учиться на отлично — вовсе не трудно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее