trounin.ru

В 1880 году Салтыков в прежних думах и заботах об «Отечественных записках», кроме того он периодически проявлял заботу о нуждающихся писателях, о чём не раз уведомлял Литературный фонд. В самом Литературном фонде Михаил сроком на один год был выбран членом ревизионной комиссии. Однако, читатель узнавал из январского письма Таганцеву — из-за болезни Салтыков не сможет посетить заседание.

В феврале писал в санкт-петербургский цензурный комитет, просил вернуть экземпляры второго номера «Отечественных записок», взамен гарантируя предоставить новые с внесёнными исправлениями. Пока это была крупнейшая из цензурных правок — четыре статьи порезали, одну заставили убрать полностью. В том же феврале отказал Островскому в публикации рассказа за авторством Невежина, сославшись на примитивность сюжета, добавив о складывающемся положении вокруг журнала и внутри страны: «Очевидно, журнал разваливается сам собой, как разваливается само собой III Отделение, которое всё делало: и слёзы утирало, и шпионов содержало, но одного не совершило: безопасности не достигло». Дело шло к упразднению III Отделения, должное быть заменённым на Департамент полиции при Министерстве внутренних дел.

В марте уведомил Энгельгардта о цензурных запретах для его статей. В мае писал Хвощинской: «На днях Абаза говорил мне: «Ваш журнал внушает к себе в известных сферах чрезвычайное озлобление, поэтому я могу Вам посоветовать только одно: осторожнее!» На что я ему возразил, что у нас есть только одно понятие, прочно установившееся — это: осторожнее!»

За 1880 год читатель может увидеть много сохранившихся писем Салтыкова своим детям — Лизе и Косте.

В июне писал в комитет Литературного фонда с просьбой оказать содействие семье Гаршина, тяжело заболевшего. После писал Недетовскому, сообщив о намерении поехать за границу. Сообразуясь с этим, заранее просил Островского о пьесе для январского номера.

Третьего июля писал из Эмса Лазаревскому, спрашивая разрешение его посетить. Двадцать восьмого июля писал Михайловскому: «Я послезавтра уезжаю из Эмса в Баден-Баден, где пробуду три дня, а оттуда проеду в Тун». Ему же четырнадцатого августа: «Я всё ещё в Баден-Бадене. Сделал экскурсию в Швейцарию, но всюду преследовал меня дождь. А теперь погода прекрасная. В Париж выезжаю в воскресенье, т. е. 17 августа».

Заграничных писем от Салтыкова небывало малое количество. Видимо, теперь Михаил сконцентрировался на материале для «Отечественных записок», подготавливая цикл статей о зарубежной жизни. Можно лишь указать на сентябрьские послания Михайловскому: «В Париже тоскливо и вдобавок воняет. Ходить по ресторанам и видеть, как с утра до вечера покупают и примеряют, тоже не особенно весело», «Здесь каждый день проливные дожди и начинает быть холодно»; Анненкову — «Время я провёл здесь очень скучно, несмотря на превосходную погоду. Только и делал, что писал».

В конце сентября вернулся в Петербург. Кидошенкову сообщил об изрядно накопившихся делах. В октябре писал в комитет Литературного фонда, предлагая избрать в члены оного своего восьмилетнего сына — Константина Михайловича Салтыкова. И его просьба будет поддержана. В октябре писал Островскому — тот ещё не выслал текст пьесы. Но пьеса всё же будет выслана Островским — в январский номер она пойдёт под названием «Невольницы».

Относительно недолгая пора творческой стагнации дала Салтыкову новый материал для произведений. Он уже менее жаловался на здоровье, более сконцентрированный на работе. Можно только предположить, как взявшись за «Отечественные записки» полностью самолично, теперь будет находить новый материал для отражения изменяющихся в стране реалий.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Салтыков достаточно оставил рабочей переписки, особенно касающейся его деятельности в «Отечественных записках». Внимать всему этому следует отдельно, кому нужно проследить сугубо за историей самого издания. В плане понимания творческого наследия Салтыкова — это ничего не даёт, кроме факта причастности Михаила к издательскому литературному процессу. Поэтому многие из его писем читателя не заинтересуют, кроме редких обращений к писателям, чьи произведения в последующем будут признаны за классические. Или если упомянуть факт, как в марте 1878 года Салтыков писал в главное управление по делам печати с просьбой об утверждении его ответственным редактором «Отечественных записок», причиной чего стала смерть Некрасова. В том же месяце писал Жемчужникову о поднявшей голову цензуре: «Вы живёте за границей, и, может быть, думаете, что у нас здесь свободы всякие. Одно у нас преуспеяние: час от часу хуже. Правду сказала Хвощинская: бывали времена хуже, подлее — не бывало. Да, не бывало — клянусь, так! Что-то похожее на бешенство наступило».

Возвращение цензуры стало закономерной реакцией на происходившие в обществе процессы, особенно в свете возросшего количества террористических актов. Так Салтыков писал в апреле Островскому: «Каракозов и Засулич — вот российские историографы, которые, в особенности, будут памятны русской печати, которая, по обыкновению, за всё про всё отдувается».

В августе просил Льва Толстого дать какой-нибудь материал для журнала. В последующие месяцы писал такие письма многим, в том числе Энгельгардту. В октябре напомнил Островскому об ожидании традиционной пьесы в январский номер. Таковой пьесой станет «Бесприданница».

В ноябре писал Михайловскому — часто стал бывать в цензурном комитете, ожидал стать там постоянным посетителем. В том же ноябре писал Гаршину, выразив нерешительность для публикации в «Отечественных записках» рассказа «Трус», опасаясь должного последовать запрета от цензуры, из-за чего журнал придётся выпустить позже ожидаемого.

Сбиваясь со вниманием к некоторым аспектам рабочей переписки, сохранились письма, где Салтыков рассуждал о более будничных для него делах. Так в начале января 1879 года писал Каблукову, рассказывая о быте лебяжинской мызы: «А я со своим новым имением точно так же бедствую, как и прежде. В год не меньше 1500 р. на него трачу. Видно, мне не на этом, а на том свете хозяйничать. Одно только хорошо, что имение у меня в порядке, т. е. сад и дом, не так, как в Витенёве было. А рабочие здесь ещё дороже, нежели у Вас. Садовнику 30 р. в месяц плачу, приказчику 27, мельнику 22 р. и так далее в той же соразмерности. Постоянных 2 работника и скотница, да летом одной подёнщины сколько. На мельнице работы ещё меньше, нежели в Витенёве, только здесь за помол мукой берут 1/2 пуда с четверти, так что выходит на одно. Огород у нас большой, но капуста маленькая. Огурцы морозом оба года побило. 7 ульев пчёл есть, да оба года мёду не было».

Продолжая рабочую переписку, Салтыков находился в постоянном поиске материала для журнала, не чураясь указывать ряду авторов на нежелание понять и принять их стремление публиковаться где-либо, кроме «Отечественных записок». Например, высказал Хвощинской упрёк за публикации в «Русских ведомостях».

От сентября сохранилось письмо, адресованное в санкт-петербургский цензурный комитет, в котором Салтыков обязывался исключить часть текста из «Убежища Монрепо», после чего девятый номер «Отечественных записок» получит одобрение для распространения.

В октябре письмо Островскому с просьбой пьесы для январского номера, этой пьесой будет «Сердце не камень». В ноябре торопил Островского, ещё не выславшего текст. В том же письме рассказал о посещении представления по пьесе, посетовав на плохое актёрское исполнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В конце июня 1876 года Салтыков писал уже из Витенёво. Его первым корреспондентом стал Гаевский. Сказал: от скопивших дел закружилась голова, присмотрел квартиру в Петербурге на Литейной в шестьдесят втором доме, там девять комнат, стоит это полторы тысячи рублей, поэтому просил помочь обустроить дело по ссуде о выкупе имения в Ярославской губернии. Жаловался и на здоровье: «ноги ноют, пальцы на руках сгибаются с трудом и с болью».

В июле написал Некрасову, сочувствуя об ухудшении его здоровья, рассказал про собственное, ухудшающееся при перемене погоды. В августе писал Якушкину, сообщив о решении выкупного дела по ярославскому имению (часть денег удерживалась с него в пользу задолженности перед матерью) и об отправлении Боткиным Некрасова в Крым на лечение обострившегося геморроя.

В сентябре переписка с Жемчужниковым, отказываясь печатать одно из стихотворений, так как из-за него «Отечественные записки» могут закрыть. Писал Некрасову: «сердце бьётся пуще прежнего, и оттого чувствую вялость, тоску и апатию», «правая нога очень беспокоит, совсем отказывается ходить». Ему же писал в октябре, обсуждая ситуацию на Балканах. Салтыков выражал недовольство проводимой Россией политикой. В ноябре в письме Анненкову дал русскому народу такую характеристику: «Как относиться иначе к такому загадочному народу, который, по наружности, так охотно и легко принимает всякие европейские обычаи, но, в существе, с изумительным упорством отказывается от всякого общения с духом европейской жизни и не признаёт принципа сознательности». Дальше в письме говорил о прогрессировании заболевания у Некрасова. Если Некрасов умрёт, для «Отечественных записок» это может закончиться крахом, тогда он сам — Салтыков — будет вынужден публиковаться в разных изданиях, потому серчал, что проще будет вовсе умолкнуть. Добавил в письме следующее: «В литературном мире тихо. Островский написал новую комедию, которая глупее «Богатых невест» и пойдёт в первом номере «Отечественных записок», «Книжные магазины лопаются один за другим», о сокращении желающих подписываться на «Отечественные записки».

В декабре написал Достоевскому, прося дать для журнала хотя бы небольшой рассказ.

В январе 1877 года написал Энгельгардту о незавидном положении «Отечественных записок». Сверху решили «не давать предостережений, а прямо арестовать номер и предавать сожжению». В этом же письме выражал негативное отношение к новому роману Тургенева: «Между прочим, один такой пенёк, И. С. Тургенев, написал роман «Новь», который не производит даже сенсации, а просто изумление: до такой степени он глуп». Про себя сказал: «Вяло пишется, ни огня, ни энергии — ничего. Одна необходимость существовать, необходимость паскудная».

В феврале писал Каблукову, так как на имение в Витенёво наконец-то нашёлся покупатель. Просил не уступать менее чем за двадцать пять тысяч рублей. В том же месяце писал Анненкову о цензуре — «обнаруживает намерение воскреснуть», про «Отечественные записки» — «наступает момент очень серьёзный — момент конца», про «Новь» Тургенева — «Что касается до меня, то роман этот показался мне в высшей степени противным и неопрятным (напоминаю Вам Ваше требование не стесняться). Я совершенно искренно думаю, что человек, писавший эту вещь, во-первых, выжил из ума, во-вторых, потерял всякую потребность какого-либо нравственного контроля над самим собой. Начать хоть с внешней стороны: это не роман, а бесконечная, случайная болтовня, которую можно начать с какого угодно места и где хотите кончить. Мельников пишет иногда такие романы, которые можно, без потери, с любой страницы начать читать».

В марте вновь писал Каблукову — некий Калабин желает приехать в Петербург для обсуждения условий приобретения имения. Анненкову писал о страшных мучениях Некрасова. В апреле уведомил Каблукова о продаже имения в Витенёво за двадцать одну тысячу пятьсот рублей.

Последним важным к вниманию письмом за 1877 год становится июньское послание Островскому, примечательное местом отправления. Продав имение в Витенёво, Салтыков купил лебяжинскую мызу на берегу Финского залива близ Ораниенбаума, должную быть знакомой читателю по определению от самого Салтыкова — Монрепо.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с произведениями советских классиков, читатель всегда недоумевает. Каким образом удалось настолько изменить ход мысли у людей, чего никак не получалось осуществить прежде? Или всё сказывалось для красного словца? Кетлинская писала «Мужество» как раз в тот момент, когда советское государство подвергалось внутренней трансформации за счёт просеивания старых кадров. Истина гласит: революция всегда пожирает своих детей. А если не сама революция, то приходящие ей на смену. Получалось так, что смена выходила в виде альтруистически настроенных молодых людей, готовых жить в едином порыве со всеми, забыв о собственных нуждах, потому как их главным желанием становится необходимость трудиться на благо страны. Кто шёл в отказ, те подвергались общественному порицанию с последующим забвением. Но так как революция должна была пожрать без остатка едва ли не всех её осуществивших, то требовалась литература вроде «Мужества», где эти элементы будут выявлены и устранены.

Кетлинская с того и начинает повествование, давая представление о новом обществе. Молодёжь ничего не знает о прежде происходившем, сконцентрированная на единственном — на трудах революционеров. Правда читатель всё равно сомневается, насколько молодёжь об этом знает сама, не перенимая со слов других. Советской молодёжи это не требовалось. Их дело — быть всегда в окружении коллектива. Если надо ехать осваивать целину — поедут. Заберутся в самые глухие места. Может показаться, именно такие поступки являются воплощением мужества. Скорее нужно говорить об юношеском максимализме. Кетлинская не могла обойти вниманием момент, всё-таки показав стахановца, посчитавшего необходимость ехать на Дальний Восток за наказание. Скорее сделав это для острастки и в качестве примера всякому, дабы понимали — пока соглашаются быть с коллективом, они всегда востребованы, как единожды скажут слово против, всякая их заслуга будет тут же забыта.

Что надо понять, человеческое общество при лучшем своём развитии неизменно будет стремиться к модели, описанной на страницах «Мужества». Таков оптимальный путь развития, когда общий интерес возобладает над личным. За досадным исключением — в определённый момент произойдёт сбой, стоит личному интересу возобладать над общим. Такого в произведении у Кетлинской не случится. Пока читатель видит общество, готовое обустроить быт в чистом поле, планируя возвести большой город с полагающейся ему для функционирования инфраструктурой. Только вот Кетлинская не станет описывать сам производственный процесс, принявшись наполнять страницы скорее творческой самодеятельностью. Ребятам ведь следует чем-то занять досуг после трудовых смен, пусть и делать это будут на примитивном уровне. Оставалось надеяться, трудились они гораздо лучше, нежели на уровне самодеятельности. Впрочем, советская литература постепенно наполнялась произведениями-инструкциями, где можно было подсмотреть почти все аспекты трудовой деятельности.

Непонятным останется для читателя отношение автора к коренному населению юга Дальнего Востока — к нанайцам. Какую книгу не возьми, всегда нанайцы обставляются за дикий народ, приобщающийся к ценностям прибывших к ним людей. Уже как с двести лет они соседствовали с русскими, взаимно обогащаясь культурно. Позже Николай Задорнов расскажет, как нанайцы успешно породнились с русскими, перенимая быт. У Кетлинской иная точка зрения — породниться придётся заново.

Оставалось рассказать читателю о тяжёлой внутренней борьбе. Революция пожрала своих детей, но эхо тех дней не угасло. Не обойтись без персонажа, горящего мыслями за дело советского государства, которому будут указывать на его прошлое. Одни оправдаются за счёт несознательности, которую перебороли ясным пониманием необходимости жить устремлениями во благо. Другие — подлинные хулители — пойдут на всё, вплоть до самоистязания, лишь бы втереться в доверие, намереваясь устраивать саботажи на производстве. Кто за дело советской правды — заслужит прощение, прочих ждёт порицание… и может даже расстрел, памятуя о жёстких процессах конца тридцатых годов.

Не всё выходило однозначно. Так Кетлинская описала кражу кирпичей ради благого дела. Как же это в духе революционного порыва. Забрать у одних, потому как другим нужнее. Да о том если и думать, то в парадигме борьбы хорошего с лучшим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В первой части первого тома — мир, во второй части — война, в третьей — война и мир. По замыслу ли, или не желая надолго отвлекаться от действующих лиц, не участвующих, либо принимающих участие в войне, Толстой предпочёл чередовать место действия. Но дабы понять содержание, нет необходимости следовать предлагаемой автором хронологии повествования. Достаточно вспомнить, в первом томе описываются события, относящиеся к 1805 году. Вследствие этого нужно понять и то, что не следует искать прототипы действующим лицам, как к тому призывал сам Толстой. Разве только предположить. И если обратиться к сторонним источникам, увидеть лишь привязку в общих чертах. Причём в чертах довольно грубых. То есть какой смысл видеть в Николае Ростове отца Толстого, которому на момент описываемых действий было одиннадцать лет?

В миру происходит следующее. Обретший наследство Пьер становится завидным женихом. Он словно герой плутовского романа — человек из ниоткуда в одно мгновение ставший влиятельным персонажем. Не имея прежде надежд хоть на что-то, ныне обладатель огромного состояния, к тому же — граф. Тут же им интересуется высший свет на уровне князя Василия Курагина, обещающего ходатайствовать для Пьера о чине камер-юнкера, если он согласится жениться на его дочери — Элен. Сам по себе чин камер-юнкера ничего не означал, кроме высокого положения в обществе. Если Толстой для чего и допустил этот брак, то из необходимости наполнить жизнь Пьера событиями, от которых он в очередной раз придёт в уныние. Вместе с тем, это основное событие в миру, описываемое Толстым с пристальным интересом. Всё прочее происходит на войне.

Ростов ранен. А как обычно ранят? Чаще всего по воле роковой случайности. О том после рассказывают в духе простительной лжи. Мало кто сообщает о нелепом случае, в чём и оказался повинен. Толстой специально использовал такой случай, чтобы напомнить о досадной стороне вынужденного геройства. Заодно рассказал о привычном для русской армии подходе к подготовке призванного на службу человека. Толком Ростова не обмундировали, лошадь он должен был покупать из собственных средств. Оттого и жизнью, по умолчанию, приходится рисковать с полной отдачей. Может Толстой утаил единственное — преднамеренное самоповреждение. Проще упасть с коня и сломать руку, после чего скрыться в ближайшем перелеске, чем скакать в атаку с саблей наголо. Пусть считают — рубился с врагом насмерть. То есть совсем недавно читатель восхищался благородностью Ростова в деле о поиске укравшего кошелёк, теперь недоумевая. Дурен ли был данный поступок?

Ростов оказался нужен Толстому для лицезрения царя Александра Павловича на смотре войск. Описывая имеющееся положение в армии, Толстой переходил к восприятию личности государя. Может таковое было сугубо у Ростова, либо оно было свойственно многим в числе русского воинства. Ростов с чрезмерной благостью относился к царю. Теперь он жалел о ранении. И читатель укреплялся во мнении о неоднозначности полученной травмы. Но если задуматься о прототипах, в такой ситуации Ростова можно уподобить любому из солдат, шедших за Суворовым. Могло даже показаться, относись к государю таким образом подлинно все, никому не устоять перед русской армией. Как тогда понимать должное вскоре случиться поражение при Аустерлице? Поэтому нужно оставить Ростова с выражаемой им страстью. Толстой ведь не показал такого же воодушевления у прочих действующих лиц.

Иную судьбу Толстой приготовил для Болконского. Сперва показал сложность взаимных отношений в армейской среде. Можно находиться в подчинении, будучи при этом выше по положению. На Болконском Толстой это наглядно показал в ряде приведённых на страницах сцен, позволив ему стать адъютантом Кутузова. В новой для него должности он наблюдал обсуждение австрийского и русского генералитета о предстоящем сражении. А далее белое пятно в восприятии. Толстой бросил Болконского в пекло сражения, только в качестве человека, должного крепко держать знамя. Тем Болконский и проявит характер, пока не получит удар по голове, после чего его сознание померкнет. Именно тогда Толстым будет описан момент зрения неба, который чаще всего и запоминает читатель, когда речь заходит про всю книгу целиком. И мало кто вспоминает о пленении Болконского, встречу с Наполеоном и о сохранении молчания. Может всё было не так?

Стоит ли упоминать про представление Толстого о потерявшем себя на поле боя царе Александре? Катастрофа случилась. Читателю следовало понять: на одном воодушевлении войны не выигрываются.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как уже сказано, высший свет не испытывает интереса к военным действиям. В большей своей массе мало кому интересно происходящее на фронтах. Должно быть что-то духоподъёмное, побуждающее с трепетом относиться к происходящим событиям. В плане манёвров русской армии в 1805 году, совершаемых в интересах других государств, ничего духоподъёмного не происходило. Если о чём и будут после говорить, то о случившемся поражении при Аустерлице. Другое дело — что будет происходить в 1812 году, когда война перейдёт через границу и приведёт к временной потере Москвы. Да и то, много ли кто способен сказать, каким образом французская армия шла по России, какие манёвры совершали русские войска, и в какой мере это всё развивалось далее, особенно в плане заграничного похода? Вот и описанное Толстым во второй части первого тома не представляет интереса, если говорить об описании боевых действий. По крайней мере, Толстой не сумел описать так, чтобы у читателя появилось хоть какое-то стремление понять происходившее. А в дальнейшем и сам Толстой остынет к описанию манёвров русской армии, помещая действующих лиц в другие войсковые соединения, чтобы случившиеся после ключевые моменты противления Наполеону обошли им описываемое стороной.

Итак, 1805 год. После распада Второй коалиции Англия продолжала действовать против Наполеона. Теперь же, в апреле Англия заключает союз с Россией, в августе — с Австрией. Так была сформирована Третья коалиция. Этим Англия отвела угрозу высадки французской армии с последующим намерением осадить Лондон. Но и всего этого не нужно знать читателю. Толстой счёл за важное отразить череду поражений Третьей коалиции. Самое первое — отказ Пруссии выступить против Франции. Второе — поражение австрийцев под Ульмом. Собственно и всё, что Толстой пока хотел рассказать, оставив описание сражения при Аустерлице для следующих глав.

Как Толстой описывает происходящее? Для него есть три момента: это сама русская армия, воспринимаемая единым массивом, без учёта связанных с нею судеб всех её участников, за исключением основных действующих лиц и исторических деятелей. Поэтому есть Кутузов и австрийский император Франц, и есть Долохов, Денисов, Ростов и Болконский. Отступая от внимания к боевым действиям, Толстой описывал различные бытовые детали. Например, путь разжалованного Долохова, чья дерзость не имела удержу, изливающаяся против всякого направленного в его адрес слова. На этом примере читатель уже должен сделать усилие понять, почему Толстой описал его именно так, поскольку далее надо будет проникнуться сочувствием к Долохову, и вновь воспылать гневом на его особенности поведения. Следует воспринимать это за характерную деталь повествования. Редкое действующее лицо будет поступать всегда благоразумно. Каждое вызывает у читателя сперва прилив добрых чувств, после негативных, затем повторяясь. Это можно назвать той особенностью, благодаря которой читатель испытывает постоянно его терзающие эмоции.

Вот описание пропажи кошелька у Денисова. Ростов знал, кто его мог взять. Описывая поиск виновного лица, в нужном свете показывались пострадавшая и сочувствующая сторона. Но и виновная сторона у Толстого выступала, будто её нужно понять и простить. Можно разным образом воспринимать показанное Толстым, да вот именно в этот момент всё следовало свести к дуэли. Толстой этого делать не стал. Пусть читатель сочувствует честному нраву Ростова, оказавшегося неспособным поверить в существование среди офицерского состава бесчестных лиц. Может тем Толстой отразил собственные чувства, знакомые ему по Крымской войне, о чём он уже сообщал в «Севастопольских рассказах», выразив огорчение, как подобные причины всегда становились для России губительными.

Что ещё Толстой старался делать? Приводил действующих лиц к соучастию с описываемыми событиями. Так Болконский будет отправлен на аудиенцию с австрийским императором. Подобно этому Толстой ещё не раз поступит на страницах произведения, словно стремился отразить восприятие происходившего глазами живших тогда людей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С чего должно начинаться большое произведение об эпохальных событиях? С разговора в уютной гостиной, где ведутся неспешные речи о банальных вещах. Проблемы мира всегда стоят в стороне от обыденных дел. Не так важно, какую деятельность вёл Наполеон, самой России это не касалось. Пусть Россия частично участвовала в войне Второй коалиции, да и стала участницей войны Третьей коалиции, никого это не интересовало. Важнее другое — обсудить, у кого какие возможности. Например, очень плох старый граф Безухов, один из богатейших людей страны. И как не начать большое произведение об эпохальных событиях именно с этого? Всё согласно традиций. Как у Пушкина «Евгений Онегин» начинался с ухаживаний за умирающим дядюшкой, или у Островского — обязательные свары вокруг наследства. Можно взять другого автора поры правления царя Николая Павловича — обязательно всё крутилось вокруг тех же тем. Так отчего в начале девятнадцатого столетия могло быть иначе? Потому Толстой счёл за нужное поступить таким же образом, заодно подведя читателя к больной для России теме поражения в сражении при Аустерлице.

Кто есть Наполеон? Читатель сразу уведомляется — антихрист. Почему именно так? Этого высший свет объяснить не в состоянии. Единственный человек мог сказать, в чём особый нрав Наполеона, но и его особо никто не желал слушать. Потому как этот человек — недавно приехавший в Россию незаконнорожденный сын старого графа Безухова — Пьер. Смотря на него, читатель не мог думать, какая доля уготована такому персонажу. Да и сам Толстой этого не сможет объяснить, как и многое из оставленного им в качестве незаполненных белых пятен. Пока Пьер был неблагонадёжным элементом, проводящим дни в кутежах. Причём не в бравых, как у гусар, а в тихих и унылых попойках. Смотря на него, скорее преисполнишься презрением. Что и происходило. Ещё и постоянные разговоры Пьера о Наполеоне, за действиями которого он страстно следил. В одном Пьер был прав: как можно воевать против Наполеона, действуя не по собственной выгоде, а в угоду интересов Англии? Ему ответил его друг — князь Андрей Болконский — порою просто необходимо воевать.

Отвлекаясь на Наполеона, всё-таки 1805 год, Толстой постоянно возвращал повествование к главной теме — к здоровью старого графа Безухова. К его постели стянулись все, считающие себя имеющими право на им причитающееся наследство. В этой борьбе все средства могли оказаться хороши. Толстой не скрывает, какими поступками могли себе помочь действующие лица. Один Пьер оставался безучастным, продолжая находиться в относительной близости от умирающего отца, не питая надежды оказаться в числе наследников, разве только в части незначительной малости. При этом Пьер интересен юной девочке — Наташе Ростовой. Хотя бы на основании приехавшего из-за границы. А может пока Толстой выводил образ будущей прелестницы, типичной девицы высшего света, не располагающей умом, зато старающейся взять своё посредством красоты. Впрочем, Толстой лукавил, так как внешние данные имели самое последнее значение. Что ясно хотя бы по Пьеру, кому причиталось наследство не за внешние или внутренние качества, всего лишь по свершившейся к тому надобности по недоступным нашему уму причинам.

Невзирая на происходившие процессы за пределами России, Толстой в первой части показал читателю мирские обстоятельства. То есть взялся рассказать про мир, понимаемый им в качестве общества. В следующей части речь полностью пойдёт о войне. Вероятно, по данной причине, задуманное им повествование «Тысяча восемьсот пятый год» переменит название на «Война и мир».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Когда бы не было задумано повествование о войне 1812 года, только в 1863 году Толстой начал делать наброски, ещё не понимая, о чём именно будет писать. В последующем работа растянулась на семь лет, не считая переработок для каждого нового издания. До сих пор сохранилась проблема, какую версию книги считать за основную. Это понимал и сам Толстой, когда последовали первые реакции на публикацию ещё не «Войны и мира», а произведения «Тысяча восемьсот пятый год», выходивший в выпусках «Русского Вестника» с 1865 по 1866 год. Опубликовав первые две части, Толстой вынужден был их переработать, посчитав за нужное выпустить всю книгу отдельным изданием. Выпустив, тут же стал работать над вторым изданием, изменив внутреннюю структуру. В последующих редакциях структура и содержание перерабатывались. Поэтому кажется, будто произведение лучше делить не на тома, а на части. Только в некоторых изданиях вместо частей книга разбивалась просто на главы. Сообразуясь с реакциями для опубликованного в «Русском Вестнике», Толстой написал «Несколько слов по поводу книги «Война и мир», отвечая на самые частые возражения.

Только читатель всегда в праве высказывать собственные соображения, а автор обязуется их принять с терпением. Сам Толстой написал: «Мне хотелось, чтобы читатели не видели и не искали в моей книге того, чего я не хотел или не умел выразить, и обратили бы внимание на то именно, что я хотел выразить, но на чём (по условиям произведения) не считал удобным останавливаться». Желание Толстого понятно. Да не бывает так, чтобы читатель знакомился с произведением с точно таким же настроением, в каком находился автор. Исходя из различий в жизненном опыте, взглядах и устремлениях, каждый читатель будет обращать внимание на ему важное, по той же причине укоряя или поддерживая автора. То есть можно сказать — Толстому не следовало поддаваться желаниям читателя, доказывая собственную точку зрения, оставив всё без объяснений. Тогда не случилось бы различных редакций, поставив перед будущим читателем ещё больше неразрешимых проблем.

Так почему сам Толстой называет произведение книгой? В первом пункте объяснений он сказал, что «Война и мир» — это то, что есть. Не надо считать ни за роман, ни за поэму, ни за историческую хронику. И не надо искать в содержании отражение характера времени: объяснял во втором пункте. Читатель ожидал увидеть ужасы крепостного права, зверства помещиков, закладывание жён в стены, сеченье взрослых сыновей и прочие неудобные моменты прошлого. На это Толстой пояснил — знакомясь с письмами, дневниками и свидетелями тех дней, не смог найти ничего подобного.

Другой аспект, затронувший современника Толстого, — использование французского языка. Большая часть читателей им не владела. Отчего действующим лицам не говорить на русском? Толстой объяснял тем, что дворяне говорили преимущественно именно на французском языке, да и сами французы говорили на нём же. Тогда почему они должны говорить иначе? Сообразуясь с этой мыслью, будущий читатель в том не видел проблему вовсе, потому как в той же западной литературе авторы свободно пользуются иностранными словами, считая их более нужными по смыслу. В любом случае, мало кто читает иностранную речь, всегда сразу обращаясь к её переводу в сноске.

Толстой посчитал за нужное объяснить имена действующих лиц. Во-первых, это сделано для благозвучия. Поскольку действующие лица являются вымышленными, за исключением подлинных исторических лиц. Во-вторых, не следует искать в Болконском кого-то из Волконских, как и в Ростовых — представителей семейства самого автора.

В пятом пункте Толстой вернулся к историчности содержания. У историка и художника разные подходы к изложению событий. И ещё неясно, кто из них более прав. Например, Толстой вспоминал по собственной службе, как из двадцати донесений о происходящем в Севастополе, требовалось создать одно, которое станет основным. Пойди попробуй понять, сколько в них лжи и сколько правды. Участники сражения не видят всей картины, пересказывают слова друг друга, где-то присочинив, после считая за истину.

Заканчивал Толстой мнением: «Нашему уму недоступны причины совершающихся исторических событий».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вторая Индокитайская война началась в 1955 году, затронув Вьетнам, Лаос и Камбоджу. Активное участие в разраставшемся конфликте проявили США, постоянно наращивая присутствие в регионе. В декабре 1967 года в зону боевых действий в качестве журналиста был отправлен Юлиан Семёнов. Составленные им заметки впоследствии опубликованы. Для советского читателя это стало ещё одной возможностью понять о происходивших во Вьетнаме и Лаосе процессах, узнать о методах ведения войны со стороны США.

Что Семёнов отметил — благоприятное отношение вьетнамцев к советским гражданам. Они уважительно принимали культуру Советского Союза, зная о многом. Во Вьетнаме встречалось обилие переводов русской литературы, была популярна поэзия Симонова, особенно в виде песен на вьетнамском языке. Как популярна и сама советская музыка. Сохранялись пережитки колониальной поры — праздновали католическое Рождество.

Но в заметках Семёнова важно другое — представление о жизни во Вьетнаме. Невзирая на публикации в западной пьесе, американцы бомбили абсолютно всё, совершая ежедневные вылеты. В зоне, куда могли добраться их самолёты, не оставалось вовсе никаких строений, не исключая больницы и школы. Города перенасыщены чёрными отверстиями в земле — индивидуальными бомбоубежищами полтора на два метра. Американцы бомбили по 23 часа кряду. Когда стихала сирена и американцы переставали бомбить, Юлиан беседовал с местными жителями о разном. Поехав в джунгли, увидел стёртые бомбардировками города.

Семёнову дали совет посетить Лаос, чтобы своими глазами увидеть, как американцы его «не бомбят». Пока же он в ночь на тридцать первое декабря спасался от бомбардировки под бананом, оный же и поедая, вследствие чего предновогодний день провёл в знакомстве с восточной медициной, поскольку испытал нежелательную реакцию в виде позывов на тошноту. После Юлиан сообщил, каким образом нужно чистить банан по-ханойски — сперва нужно разломить пополам, после чего очистить.

Рассказывая о Вьетнаме, Семёнов указал на шестьдесят населяющих его народностей. Причём некоторые живут в столь глухих местах, что всего лишь несколько лет назад впервые увидели автомобиль и услышали радио. А про один народ сообщил, как у них не принято стучать в дверь, каким образом поступают пришедшие со злым намерением; друг перед входом сыграет на флейте.

Второго января Семёнов оставил короткую запись — «бомбят с утра до ночи и с ночи до утра». Третьего января погода испортилась, налёты прекратились. Юлиан отправился в горы, где встретился с французским коммунистом, видел мимо проезжавших японских журналистов. Пятого января — наблюдал за боем четырёх «Миг-21» против восьми «Фантомов». Девятого января посчитал количество уничтоженных американцами школ — более трёх тысяч, в которых могло обучаться три миллиона детей. Двенадцатого января указал на отвратительное поведение американского писателя Стейнбека во Вьетнаме.

Пятнадцатого января выехал в Лаос. И сразу увидел, как отказывавшиеся от слов о бомбовых ударах по Лаосу, американцы всё-таки его бомбили. Причём с тем же усердием, с каким бомбили Вьетнам. Если не бомбили, то забрасывали с воздуха листовками, призывая национальные меньшинства перейти на свою сторону, создавая представление о сытой, сладкой и красивой жизни, обещая оным обеспечить всякого. То и дело американцы забрасывали диверсантов, отчего Семёнов не раз боялся с ними столкнуться и постоянно передвигался тайными тропами.

Если читатель поймёт из записей Семёнова о причинах местной розни, то Юлиан не сделал усилий, чтобы объяснить, какой интерес исходит от американцев. Надо полагать, это было понятно без дополнительного напоминания. Но Семёнов не говорит, будто всё было хорошо до американских авианалётов. Жизнь в регионе не складывалась ещё с колониальной поры.

Двадцать третьего января американцы говорили, что бомбят только юг Лаоса, где происходит сообщение с силами ДРВ, при этом Семёнов знал — север страны стали бомбить чаще и сильнее. Двадцать четвёртого января Юлиан встретился с принцем Суфанувонгом, рассказав, как тот уже одиннадцать лет живёт в пещерах и делит с простым народом тяготы войны. Сам Суфанувонг получил образование во Франции, став мостостроителем, после чего наводил мосты в Юго-Восточной Азии. При этом Суфанувонг знает тринадцать языков. Теперь принц говорил, как американцы уйдут — мир сразу восстановится. Двадцать шестого января Семёнов сообщил — Лаос бомбят фосфорными бомбами, газ от которых стелется по земле и проникает в пещеры.

Двадцать седьмого января уехал во Вьетнам, а тридцатого — на китайском самолёте добрался в Пекин, где провёл три дня в изоляции, если и выходя в город, то под присмотром хунвэйбина. И об этом Семёнов говорить совсем не захотел.

Что Юлиан понял о народах Вьетнама и Лаоса — американцам никогда не сломить их дух.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Америка убивает! Так Илья Ильф умрёт через год, после того как вернётся из рабочей поездки. Повинен ли в том американский воздух, фастфуд или обострившееся заболевание? Можно не рассуждать. Это специальная оговорка, без которой читатель не заинтересуется данным текстом. Но предлагается проследить и установить, быть может причина смерти всё-таки будет обнаружена.

Нет надобности размышлять, чем отличалась жизнь в США от жизни в СССР, как от жизни в России или в какой-либо другой стране. У жизни в США есть свои характерные особенности, за тем лишь исключением — эти особенности распространяются по всему миру. Причём по тем же принципам, по которым они успешно функционируют в самих США. Всё до банальности просто: надо создать такие условия, чтобы одна часть общества желала трудиться на благо другой части общества, испытывая при этом минимальный уровень дискомфорта, не побуждаемая к поиску более лучшей жизни. Ильф и Петров так и говорили — что-то может быть совершенно ненужным, если же это хоть кому-то приносит прибыль, то оно будет существовать. Например, трамвай, доставляющий больше неудобства, нежели пользы.

Прибыв в Нью-Йорк, Ильф и Петров сразу пришли к выводу — попали в страну честных людей. Они видели, как на улице лежала стопка газет. Берёшь газету, оставляешь рядом деньги. Если американец дал обещание что-то сделать, то его обязательно сдержит. Продолжая ходить по городу, посещали небоскрёбы, отдавая дань уважения построившим их людям. Посетили Бродвей, ночлежки, трущобы. С удивлением отметили: в местах, где делают бизнес, там мужчины не снимают шляпу в присутствии женщин. Подивились и тому, что на противоположной стороне Гудзона другой штат, где иная налоговая ставка. Продолжая делать наблюдения, отметили подход к питанию американцев, которые не едят, а заправляются пищей, потому как еда лишена вкуса. Могла быть вкуснее? Да те, кто извлекает из этого прибыль, доволен имеющимся уровнем спроса. После побывали на гонках, сочтя за скучное зрелище, куда люди приходят с одним желанием — стать свидетелем крупной аварии. Не понравился им и бурлеск, проходивший по одинаковому сценарию: выходили девушки без талантов, примечательные лишь медленным раздеванием, в чём ничего особенного не было. Довелось увидеться с Хемингуэем, тот пригласил как-нибудь вместе порыбачить, тогда как мечтал посетить Советский Союз, особенно желая доехать до Алтая. После тюрьма Синг-Синг, где посмотрели на электрический стул. Посетили бокс, рестлинг, родео. Лишь затем приобрели автомобиль Форд, причём без печки и радио, сумев только тогда предпринять задуманное ими путешествие.

Чем хороша Америка, так это дорогами. Они ровные и гладкие. Хорош и автомобильный сервис. Отчасти хороша однообразностью, из-за чего любой городок на пути — это словно тот же самый город, отличающийся названием, пусть и не всегда. Можно даже подумать — рассказать будет не о чем. Однако, Ильф и Петров находят интересующие их моменты. Так они встретили продавца попкорна с сочным украинским говором, что уже тридцать лет перебивался с места на место, не сумев обрести постоянного угла. Посетили «умный дом» тех лет, наполненный образцами технического совершенства. И тогда же рассказали о причинах роста американской экономики, главным фактором для которой является высокая покупательная способность у населения. То есть всё можно купить в рассрочку. Более того, если отдать старую модель, получишь скидку на новую. Без какого-либо принуждения. Покупатель видел, насколько новая модель превосходит старую. Так отчего откладывать покупку? А если покупатель не знал о новой модели… Такого быть не могло! С помощью рекламы ему напомнят обо всём, что ему полагается купить. Да ему даже деньги будут выделяться штатом, с тем лишь требованием, чтобы потратил в ближайшее время и в определённой сфере. Безумие? Вовсе нет. Покупатель должен всегда иметь возможность купить! Это главный залог успеха любого бизнеса.

Доехав до конвейера по производству автомобилей Форд, увидели, как всякого работника можно обучить всего за двадцать минут. Этого вполне достаточно, чтобы он освоил тот минимум операций, должные им выполняться в течение рабочей смены. Потому на конвейере была низкая зарплата, и работали там в основном поляки, негры и прочий персонал низкой квалификации. Затем там же посетили музей старой техники, побеседовали с соратником Эдисона, имели встречу с самим Фордом.

Преодолев тысячу миль, доехали до Чикаго — город грязных и вонючих улочек, соседствующих с богатыми домами. В местных газетах преобладали сводки о том, кто кого убил. Столкнулись с «рэкетом». Причём, объясняя это слово, Ильф и Петров пришли к выводу, что он пронизывает Америку со всех сторон. Основное определение — приходят в лавку громилы, требуя им платить за охрану. Или просят проголосовать за нужного кандидата, благодаря чему тебе «точно не станет худо». Даже если тебя один врач отправляет к другому, по итогу получив за то часть его прибыли, то это является таким же «рэкетом».

Не всякий читатель знает, однако Ильф и Петров напомнили, как до тридцатых годов США считали Филиппины частью своей территории, теперь будто бы на добровольных началах предоставив им право на независимость. Рассказывая дальше, посетили концерт Рахманинова, отметив отсутствующее у американцев понимание искусства. Побывали в доме Марка Твена. В Канзасе встретили еврея из Бендер, а в Нью-Мексико — русскую женщину, жившую среди индейцев пуэбло. Проехав ряд достопримечательностей, добрались до Сан-Франциско, единственный город на их пути, мало чем похожий на прочие американские города. И вот последовал рассказ о голливудском кино. Проживая в Москве, доводилось смотреть лучшее из американских новинок, тогда как они тогда не знали, что девяносто процентов снимаемого в Голливуде — шлак, не распространяемый далее Америки.

Оставалось сказать единственное: смотреть на Америку можно, и можно за нею наблюдать, но жить там решительно невозможно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее