Александр Островский — Письма 1853-56
Пока Островский продолжал трудиться в «Москвитянине», его переписка с Погодиным не иссякала. Продолжалась она и в 1853 году. Примечательными стали два письма. В сентябрьском Островский писал: «Бедная невеста» прошла хорошо, исполнением я почти доволен, публика совершенно довольна; успех первого представления был едва ли не больше, чем «Саней», актёров вызывали не только после действий, но и в продолжение действий по нескольку раз». На основании такого успеха в декабре писал: «Я, Михайло Петрович, рад всячески служить «Москвитянину», но мне надобно жить чем-нибудь. Теперь для меня деньги очень нужны, мне нужно ехать в Петербург сделать сделку с Театральной дирекцией — это самое важное дело для меня».
За 1853 год примечательны ещё два письма, отправленные Бурдину. В первом, от второго ноября, Островский говорил о росте своей популярности и связанных с этим проблемах: «Во время моей болезни распустили по Москве дикие слухи, что пьесы пишу не я, а кто-то за меня; благомыслящие люди не верят, а злонамеренные им очень рады; если слухи эти дошли уже и до Вас, то постарайтесь им противодействовать, потому что как они ни нелепы, а всё-таки для меня неприятны». Первого декабря: «Новая моя комедия «Бедность не порок», наконец, отправляется к вам в Петербург вместе с сим письмом, а придёт, вероятно, днём позже, потому что отправлена через контору. Уже в чтении эта пьеса имела в Москве такой успех, какого не имела до сих пор ни одна моя комедия. Похлопочите, чтобы мне из цензуры получить ответ поскорее».
Следующие примечательные письма написаны Островским в 1856 году. Приходилось справляться с обретением известности. Так в июне писал Коршу: «Журнальные нападки на меня дошли до крайней степени неприличия. Молчать долее мне нельзя. Покорнейше прошу Вас напечатать в «Московских ведомостях» прилагаемый ответ». Литературное объяснение от Островского заключалось в том, что его начали обвинять в использовании фрагментов чужого творчества, против чего он и решил выступить в ответ на тех же журнальных страницах. Об этом уведомил в письме и Некрасова.
В июле во время поездки случилось несчастье, о чём писал одиннадцатого числа Карзинкину: «Любезный друг Алексей Александрович, пишу тебе из Калязина, т. е. не сам пишу, а за меня пишут, а я лежу без движения. Упавшим тарантасом мне расшибло ногу. Ещё хорошо, что лежу я в порядочном доме, где есть уход и прислуга». Восемнадцатого числа Некрасову: «Тарантасом расшибло мне ногу, и вот уж полторы недели я лежу без движения. Положение больного в отдалённом уездном городе — это ужас! Если бог даст поправиться, я непременно воспользуюсь этой темой». Ему же писал первого августа: «Я всё ещё прозябаю в Калязине». В начале сентября изложил обстоятельства события Оболенскому: «При выезде из Калязина лошади взбесились, и тарантас, в котором я ехал, опрокинулся и своею тяжестью расшиб мне ногу. Нельзя было и подумать ехать в Москву. Не только решиться на дальнейшую дорогу, я не мог переносить и маленького движения. Когда кое-какими средствами в Калязине довели меня до возможности приехать в Москву, хотя и с великими страданиями, уже дело было испорчено. Здешние хирурги нашли важные переломы в ноге, которые не были справлены, и я опять лежу без движения и страдаю». Одиннадцатого сентября Панаеву: «Московские хирурги нашли, что нога моя была переломлена в двух местах и от дурного леченья теперь в весьма опасном положении. Лучший выход, что, может быть, со временем я буду иметь возможность ступать на неё, но всегда останусь хромым. С этой приятной надеждой я лежу на спине без движения и, вероятно, буду лежать долго-долго». Ему же двенадцатого октября: «Поверьте, что я всею душою предан «Современнику» и только совершенная невозможность удерживает меня от исполнения обещания».
Автор: Константин Трунин
