trounin.ru

Как бы мы не представляли себе прошлое, мы его себе представляем не тем образом, каким оно было на самом деле. Вернее, для каждого прошлое было таким, в каком виде его не знали остальные. Что тогда говорить о последующих интерпретациях? Тем более от людей, заставших то время. Насколько не будь они близки, их осведомлённость гораздо хуже, нежели у человека из последующих лет. Или всё вовсе иначе, что является предметом философских диспутов. Пусть у других писателей война началась быстро, немцы стремительно продвигались вперёд, оккупировав территории Украины и Белоруссии. У Осеевой война развивалась не столь скорыми шагами. Да и показываемая ею война — отголосок чего-то другого, о чём читатель со страниц второй книги о Ваське Трубачёве узнать не сможет.

Повествование разрозненное. Осеева не могла ухватиться за события с определённого края, равномерно их распределяя по страницам. Читатель внимает разному уровню изложения. Находится место даже дневниковым записям. Некоторое время Осеева томила колхозной пасторалью. Говор жителей Украины должен был успокоить читателя, всё равно понимавшего — основной упор будет сделан на начале войны. Томление перейдёт в вялые уведомления о вторжении немцев. Над головами полетят вражеские самолёты, срывающиеся с курса из желания сбросить бомбу или расстрелять мирных жителей. Мало кто поймёт происходящее. О войне должны были узнать все и сразу, вместо чего Осеева продолжала томить читателя, каждый раз возвращаясь к очередному персонажу, показывая, каким образом он стал очевидцем начала неизбежного. Получалось так, словно самолёты летели над головами, а про войну каждый узнавал при иных обстоятельствах, чаще когда ему прямо о том говорили.

Читатель может не понимать, почему присутствие немцев столь мимолётно. Пока самолёт летит по небу, где-то стороной идёт вторгнувшаяся армия. Осеева говорит о повсеместном присутствии немцев. Тем временем, мимо деревни пробираются красноармейцы, потерявшиеся связь с войсковыми соединениями или случайно уцелевшие, теперь идущие к своим. Что до места основного действия, оно словно бы и не участвует в войне. Существуют деревни, где ещё не ступала нога немецкого солдата. Сообщение со свободной от врага территорией спокойно поддерживается. При желании каждый может сесть на самолёт и улететь. Да и немец показал склонность к зверству всего лишь два раза, когда казнили сперва деда, потом учительницу, по воле случайности расстреляв школьницу, бросившуюся под пули. Может Осеева не хотела описывать более, понимая, на кого ориентировано её произведение.

Касательно ребят — они ведут деятельность, похожую на партизанскую. Им поручается следить за передвижениями врага, оценивать количество доступной ему силы. В прочее время занимаются другими делами. Например, помогают убирать зерно с полей. Много и часто переживают за судьбу одноклассниц, по их мнению — погибших при налёте немецких самолётов. Осеева сбавит накал этой жестокости, всё-таки допустив убийство одной из одноклассниц, случившееся в силу душевного порыва девочки, желавшей спасти учительницу от расстрела.

Говорить можно разное. Фактически — ребята застали самое начало войны. Они могли стать партизанами, помогая сражаться с врагом до освобождения Украины из-под оккупации. При этом у них была возможность сесть на самолёт и улететь, потому как следовало продолжать учиться. Просто у них получились насыщенные событиями каникулы, о которых можно написать большое сочинение. Примерно такое, каким стала данная книга Валентины Осеевой. Старание писательницы оценили — за написанные к тому моменту книги она получила Сталинскую премию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Какова она — жизнь ненастоящих людей? Задумывается ли читатель, насколько вообще могут жить и существовать те, за чьими мыслями и поступками он наблюдает? Нет ли в том наигранности? Всегда можно сказать — чего только не бывает. Но порою это настолько очевидно, что читатель начинает сомневаться в мироустройстве ему предлагаемого. Ведь это просто придуманный мир, лишь отчасти похожий на настоящий. Однако, нужно видеть и понимать так, будто это могло произойти. Или не воспринимать, посчитав прописной истиной — литература всегда является плодом вымысла, сколь бы похожей на правду не являлась предлагаемая ко вниманию история. Либо ещё проще — это предания давно ушедших дней, о которых запомнят именно по данной книге, не желая принять за полагающееся иные варианты. Выходит удивительная ситуация. С чем ничего не поделаешь. Человек живёт в окружении мифов, когда-то и кем-то написанных. Единственное может внести ясность — другое сохранившееся мнение. Порою выходит так, что именно на него и опираются, не беря в расчёт текст оригинала.

Как раз к таким размышлениям побуждает Валентина Осеева, написавшая в 1947 году произведение о ребятах, живших беззаботной жизнью накануне Великой Отечественной войны. Им предстояло пойти в четвёртый класс, когда ничего не предвещало должного последовать после. Осеева утрировала, не рассматривая политическую ситуацию в Европе. Можно сказать — она писала для детей. Зачем в головы ребят помещать мысли об уже шедшей на континенте войне? При этом, читатель видит чествование героев советско-финской войны. Смотрит за ребятами, полными воодушевления, как они смогут в такой же степени защитить рубежи родной для них страны. Всё же, показываемые ребята беззаботны, они совершают малообдуманные поступки, способные привести к печальным последствиям. Осеева это спокойно описывает, не задумываясь, как уже на следующий день юный читатель заберётся в движущийся состав, намереваясь на практике понять поступок действующих лиц, когда они зазевались и вовремя не покинули вагон.

Есть ли на страницах произведения именно четвероклассники? Вероятно, дети в то время отличались быстрым взрослением. Едва достигнув возраста, близкого к десяти годам, они были способны здраво рассуждать. У читателя сложится впечатление, будто перед ним маленькие взрослые. Тогда как быть с необдуманными поступками, вроде случая на железной дороге? Каким образом следовало показать их несознательность? Дети редко отдают отчёт своим действиям, поступая спонтанно и без долгих раздумий. Как это всё укладывается в понимание присущей им серьёзности? Согласно предлагаемого Валентиной Осеевой описания. Следует поверить автору.

Знакомясь с повествованием, читатель постоянно видит переход с благоприятного восприятия к негативному. Вроде бы перед ним рассудительные ребята, действующие во благо общественным установлениям. Через несколько страниц — нерадивые ученики. Думая о необходимости постижения наук, тут же — не понимающие основных истин. Изначально крепкий коллектив, ко второй части изложения оказывается среди внутренних раздоров. Даже верных товарищей, которых нельзя было никак разлучить, Осеева смогла рассорить посредством сущей глупости, позволив одному из действующих лиц похитить мелок с классной доски. Вслед за чем разыгрались драматические события, по рамкам советской литературы — подлинно скандальные.

Думала ли Осеева продолжать повествование? В самом конце ребята отправились на Украину, погостить у родственников любимого ими учителя. И поехали в начале июня 1941 года. Да и как о том рассказывать? Следовало сообщить от лица ребят, оказавшихся в непростых для них условиях. Если о чём и мог подумать читатель, то о неосведомлённости граждан Советского Союза о намерениях агрессивно к ним настроенного соседа. Об этом Осеева попытается рассказать во второй книге.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Томас Кромвель» | Книга №1

Если вы любите играть в куклы, или вам нравится смотреть, как в куклы играют другие, тогда книга Хилари Мантел написана специально для вас. Это настолько очевидно, что вызывает недоумение у читателя. Но такова манера изложения от Хилари Мантел, решившей излагать именно таким образом. Она не пишет линейного полотна, скорее двигаясь от события к событию, каждый раз разыгрывая кукольную сцену. Она берёт в руки персонажей, словно обыкновенных кукол, и представляет ситуацию, как будто юная девушка пожелала разыграть для себя эпизод из прошлого. И пусть редкая девочка заинтересуется судьбой Генриха VIII, но обязательно проявит к тому интерес в полагающийся срок. Если она продолжит играть в куклы, легко представит происходившее в прошлом. Что до читателя, то ему предстоит за этим наблюдать, как Хилари Мантел сводит друг с другом кукол, чьи разговоры чаще о единственном — о том, кого с кем следует развести и кого на ком после женить.

Начало произведения могло заинтересовать читателя. Не зная, о чём далее Мантел желала повествовать, читатель видел побитого жизнью паренька, перед которым жизнь разворачивалась во всём её многообразии. Ему предстояло побыть наёмником во французской армии, после трудиться банковским работником и взять лучшее от итальянских политических идей. Приготовившись внимать, читатель оказывается обманут. Мантел сделала шаг сразу на двадцать семь лет вперёд, пропустив самое необходимое, чтобы сложилось представление о главном герое повествования. Такова судьба кукол в руках Мантел.

А ведь тема выбрана самая удобная. Король Генрих VIII известен своим отношением к королевам. И период подобран самый в данном плане удобный. Король устал ждать рождение наследника, задумавшись о новой женитьбе. Выбирая эпизод за эпизодом, протягивая повествование от 1527 по 1535 год, Мантел сводила мужские куклы, заставляя их рассуждать на женские темы. Никаких иных трудностей перед государством не стояло, кроме как разрешить проблему низведения с престола прежней королевы, да поиском новой супруги для короля. Когда Мантел это надоедало, повествование выходило за взятые для изложения рамки.

Желая познакомить читателя с тайной историей Англии третьего десятилетия шестнадцатого столетия, Мантел решает изложить историю так, как это описывается в преданиях. При желании, связующие нити можно провести хоть откуда, приведя в любое угодное место. Тут разве только стоит поблагодарить Мантел от избавления читателя от наблюдения за обстоятельствами Троянской войны. Ведь там, понимая манеру писательницы, событий вокруг женщин имелось изрядное количество. Но читатель лишь уведомлялся, как на территорию Англии отплыла часть троянцев, они основали Новую Трою, то есть будущий Лондон, победили великанов-автохтонов. Потомком тех троянцев был легендарный король Артур, ну и Тюдоры, представителем которых являлся Генрих VIII. Читатель снова понимает, какого искуса избежала Мантел, не рассказывая об обстоятельствах поступков рыцарей Круглого стола. Такое количество кукол осталось без внимания.

На самом деле, сказать о книге Хилари Мантел нечего. Следует дать характеристику такого рода: вольные фантазии на историческую тему. Лучше понять эпоху читатель не сможет, не получится и открыть прежде скрытые нюансы. За разговорами действующих лиц не видно ничего, кроме рук писательницы. Даже их речи — произносятся голосом Хилари Мантел. Быть может как-то получится разобраться с обстоятельствами последних лет Томаса Мора? В особых красках будет расписана его казнь? Даже в этом Хилари Мантел отказала читателю. Она продолжала играть в куклы на протяжении повествования, ничего иного так и не показав.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Есть ты — и есть я. Ты думаешь об одном, я — о другом. У тебя одни интересы, они не совпадают с моими. Беда же в том, что я и ты — это тот, кто повествует от лица Натали Саррот. Этому, будем его в дальнейшем называть «мы», приходят в голову разные мысли, которые они стараются совместно переварить. Диагноз тут ясен и понятен — шизофрения. Может запущенный случай энцефалопатии сложного генеза, переходящий в старческую деменцию, либо к оной уже подошедший. Как о том судить? Разве только в стиле изложения, предложенного читателю. Ничего предложено не было. Нет ни одного суждения, на которое можно опереться. Слова льются потоком, ни к чему не побуждая. Это даже не художественная литература, скорее множество обрывков, собранных под обложкой данного произведения. И если читатель их прочтёт, посчитав за снизошедшую на него благость, то дорога ему в дом с жёлтыми стенами, где он узнает множество других историй, что покажутся за непревзойдённые.

Чего мог желать читатель, которому в руки попало произведение Натали Саррот? Прочитать нечто, написанное увлекательным и живым языком. Того найти в тексте не сможет. Если о чём и подумает, то о том, насколько он себя не любит, вынужденный знакомиться с подобного рода литературой. Тут стоит говорить об издевательстве со стороны писателя. Но ничего с этим не поделаешь. Такова данность литературного процесса, в определённые периоды существования стремящегося уйти от какого-либо понимания. Обычно в таких случаях говорят: творец должен показать пример способности создавать подлинно интересные к чтению произведения. Хоть возьми того же художника Малевича. Геометрическое изображение? К тому же исполненное в разных цветах. Чёрные, красные и белые квадраты. Чуть больше и понятнее на картине «Скачет красная конница». При этом, есть картины, написанные по классике. Аналогично с Пикассо. Мог творить удобоваримо и понятно, предпочёл уйти в иное осмысление. Можно найти подобное и среди мастеров художественного слова. Да вот касательно Натали Саррот — отыскать образчик чтения ещё не удалось.

Бесконечный «новый роман», как оправдание непосильной ноши. Это можно вообразить за сизифов труд. Сколько бы не пыталась Натали Саррот затолкать камень на гору, он неизменно скатывался назад. Она бралась за дело снова, ничего не меняя в литературном процессе. С тем же усердием толкала камень, желая установить его на твёрдое и ровное основание. Камень неизменно скатывался. Может следовало сперва подготовить сам камень? Или подготовить для него дорогу? Да хоть сгладить вершину горы. После делая усилие для достижения желаемого результата. Ничего подобного. Тогда можно было попросить помощь. Всякое дело спорится, стоит за него взяться сообща. Натали Саррот поняла эту истину на собственный манер, разделив сознание на «мы». То есть Сизиф отныне толкал камень в гору, занятый разговором сам с собой, вторя себе, насколько он себя не любит, раз вновь и вновь толкает камень. Читателю не нужно это как-либо понимать. Просто Саррот имела желание писать сугубо таким образом.

Так может не всё понятно читателю? Не сделано усилия разобраться со смысловым наполнением? Следует отыскать содержание, о котором повествует междустрочие? Для этого Натали Саррот должна была написать самую малость, от которой читатель мог оттолкнуться. Получилось на редкость отталкивающе. Из чего читатель сделает единственный вывод — потому напрасен труд Сизифа, поскольку нет необходимости в том камне, который он всю жизнь пытался затолкать на гору.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Корморан Страйк» | Книга №2

Авторство Роулинг по «Зову кукушки» раскрыто. Интерес к книгам под псевдонимом Роберта Гэлбрейта возрос. Читатель потянулся пробовать, какого рода сюжеты ему будут предложены на детективной ниве. Да и сам читатель достаточно вырос, если уже прикипел к книгам Роулинг со времён саги о Гарри Поттере. Коснувшись «Зова кукушки», читатель крепко задумался, насколько ему требуется читать книги именно такого направления. Нет в содержании ничего, к чему он успел привыкнуть, из-за чего с таким азартом наблюдал за взрослением учеников школы волшебства, при этом — взрослея сам. Посмотрел этот читатель на представленного ему персонажа — детектива по имени Корморан Страйк, посочувствовал сложностям его жизни, даже проявил внимание к первому важному для него расследованию. Закрыл книгу, задумавшись о необходимости забыть о творчестве Джоан Роулинг, пока ему не будет предложено возвращение к чтению прежде им излюбленного плана. Только вот Роулинг наметила для себя новый путь, продолжая писать под псевдонимом. И правильно поступила, так как Роулинг — это одно, Гэлбрейт — совершенно другое.

Корморан Страйк не претерпел изменений. Не случилось взросления или старения. Это всё тот же персонаж, знакомый по «Зову кукушки». Он не обрёл больше ему полагающегося, оставшись на тех же позициях. Можно было бы провести сравнение с Шерлоком Холмсом, и так бы следовало сделать, повествуй Джоан лаконичней. Если убрать из повествования три четверти текста, вышла бы повесть в духе Конан Дойля. Да и то — повести о Холмсе выходили натянутыми, вследствие чего Конан Дойл перешёл к формату рассказов. Но Джоан предпочитала писать много. После станет писать ещё больше. Требовалось ли так поступать? Насколько бы читатель не получил желаемого, обойдись он без знакомства со страстями вокруг физической неполноценности представленного персонажа? И без неполноценности эмоциональной, ментальной и духовной? Читателю хотелось видеть раскрытие особенностей порученного к расследованию дела, тогда как о самом герое можно говорить в обобщающих тонах. Ведь именно таким образом поступал Конан Дойл.

Если продолжать говорить о Холмсе, то его клиенты чаще просили разобраться с бытовыми проблемами. Не следует частному детективу вмешиваться в расследование уголовных дел. А Джоан как раз и пишет об убийстве писателя, будто бы решившем обрести славу посмертно. Словно этот писатель описал жестокое убийство, оное над ним в действительности учинённое. Корморану оставалось единственное — узнать, кто был знаком с рукописью ещё неопубликованного произведения. Насколько это могло заинтересовать читателя? Ни в одном из представленных вниманию моментов. Вновь расследование происходит вокруг второстепенных и третьестепенных персонажей, чьё участие не способствует появлению понимания об убийце и его мотивах. Ясность придёт буквально случайно, о чём Корморан должен был догадаться сразу. Пусть не методом дедукции, зато методом логических умопостроений. Или просто так захотела Джоан, посчитав то за находку для объяснения сути произошедшего.

Роулинг придавала повествованию налёт скандальности. Убитый писатель должен был быть фигурой не от мира сего. Содержание его произведений выдавало в нём черты психически нездорового человека. Если он о чём и писал, то о людях со схожими отклонениями в психике. Даже немудрено думать, почему не смог обрести известность в хотя бы самую малость узких кругах. Именно по той причине, что людям с отклонениями не может быть интересно читать о себе подобных, поскольку они сами себя считают за вполне здоровых людей.

Фактически понятно — расследование ведёт Корморан Страйк. Ведёт его так, как того хотелось Джоан Роулинг. Читатель делал попытку следить первую четверть книги, и даже находил некоторый интерес. Да вот был обманут в стиле Агаты Кристи — всё, о чём рассказывалось, было изначально ложным.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сюжет, когда читателю рассказывают историю приговорённых к казни, можно смело считать за классический для литературы американского нуара. Это должно пониматься за исповедь обречённого на смерть, таким образом рассказывающего подлинную историю с ним происходившего. Да вот редко бывает так, чтобы рассказчик не был подлинным сторонником лёгкой жизни, ради чего он положил собственное существование на алтарь. Хорас Маккой решил рассказать иначе. Его рассказчик полностью виновен в убийстве, но сделал то по просьбе убитой. Поэтому рассказчик себя убийцей не считает. Но по нормам законодательства — всё-таки считается виновным. И дело не в эвтаназии. Убийство произошло посредством выстрела из огнестрельного оружия прямо в голову, практически в упор. Дело уже читателя, насколько он поверит в ему рассказанное. Говоря прямо, показанное Маккоем следует признать прежде всего за художественный приём, тогда как самого рассказчика — за не до конца откровенного.

В США время Великой депрессии. Впрочем, в США всегда время Великой депрессии. Там всегда есть люди, кому не хватает на жизнь. Вернее, там есть люди, кого устраивает такого рода жизнь. Такие жители США перебиваются случайными заработками. Например, можно сыграть в массовке голливудского фильма или найти применение своим рукам в сельскохозяйственных работах. Занятий много, лишь бы за это платили. В двадцатые годы двадцатого столетия в США существовала возможность заработать в виде спортивного состязания, коим являлись танцевальные марафоны. Именно участниками одного из таковых станут основные герои повествования — убийца и им убитая.

Тяжело будет понять, зачем в марафоне было решено принять участие. Изначально данное мероприятие собирало людей по интересам, призы не предусматривались. Вся надежда на спонсора, чей интерес коснётся определённой пары танцоров. Ну или кто-нибудь из зрителей пожелает дать десять долларов той паре, которая сделает больше всего кругов за день. В неясный для читателя момент призовой фонд возрастёт до тысячи долларов, тогда как совершенно непонятно, когда мероприятие будет завершено. Из соревнования постоянно выбывают худшие пары, но с тем же успехом принимаются новые участники. С логикой проведения соревнования считаться не приходится. Тут и уже выбивающиеся из сил, и танцоры со свежими силами. К чему шло описываемое действие — непонятно. Разве только можно сослаться на нелогичность изложения от рассказчика, теперь уже приговорённого к казни.

Значительная часть повествования — описание марафона. Читатель внимает усталости действующих лиц, их отчаянию, проблемам со здоровьем. При этом, с самого начала партнёрша рассказчика ведёт разговоры о смерти. Она уже не раз стояла на пороге важного решения, готовая на него и теперь. Не так важен для понимания сам марафон, служащий отвлечением внимания. Просто следовало хотя бы о чём-то сообщить, таким образом отвлекая от фактически совершённого убийства. Был ли марафон в действительности, как о том излагается читателю? Это вопрос о доверии. Кажется, всё было близко к рассказанному. Ведь мог рассказчик хладнокровно убить, обставив себя без вины виноватым. Отчасти он сам об этом сообщил, ссылаясь на материалы следствия.

Что ещё тяжелее, так это атмосфера танцевального марафона. Нечто абсурдное и противное человеческому пониманию. На таких марафонах участники умирали от истощения, либо смерть их настигала непосредственно после его окончания. У Маккоя описана похожая ситуация. Организатор делает всё, лишь бы привлечь внимание. Ему за радость, если будет как можно больше шума. На глазах читателя участники повышают рейтинг мероприятия, порой согласные на безумства, совершаемые именно в рамках марафона. На выходе — разбитые человеческие судьбы.

К чему Маккой подведёт окончание повествования, читатель знал заранее. Оправдывающего мотива сообщено не было. Убийцу ждёт заслуженное наказание. А ведь он мог утверждать, будто просто находился рядом, когда его партнёрша совершила необдуманное решение. Надо полагать, так бы оно и было на самом деле, не используй Маккой выбранный им для повествования художественный приём.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №8

Подготовив почву для описания нападения Третьего Рейха на Советский Союз, Семёнов сделал шаги назад, посчитав за необходимое рассказать читателю, каким образом Штирлиц оказался внедрённым к национал-социалистам. Об этом можно узнать из рассказа «Нежность». Почему Юлиан обошёлся повествованием малой формы? Всё-таки за плечами Штирлица имелась богатая на события жизнь, никак не поясняемая. Читатель теперь узнавал, что после смерти Дзержинского, пока ещё Исаев — переместился с Дальнего Востока в Китай. Будучи потерянным для своих, он находился в спокойном ожидании. Пробыв на таком положении в течение пяти лет, перемещаясь между Китаем и Японией, ему был вручён паспорт на имя Штирлица. Теперь он должен был ехать через Австралию в Англию, а после в Германию. Всё это показывалось на фоне ожиданий встречи с женой.

Говоря непосредственно о начале Великой Отечественной войны, Семёнов написал «Третью карту». Это повествование о планах национал-социалистов использовать в качестве разменной монеты украинских националистов. Придерживаясь лоскутного изложения, Юлиан делился с читателем различного рода обстоятельствами, не думая им придать вид единого полотна. Получалось непонятное, никак не связываемое действие. Семёнов словно набрасывал на страницы текст определённого содержания, тут же делая отступления в сторону, а то и уходя в дебри. Например, представляя вниманию деятельность украинских националистов, Семёнов мог тут же переключиться на описание будней Ксеркса или Аменхотепа. Пусть это кажется за познавательное, но не воспринимается за уместное. Можно провести связующие нити к описываемому, только этим должен был заниматься непосредственно Юлиан. Читатель вовсе не обязан разбираться с авторскими аллюзиями. Особенно понимая стиль Семёнова, всё более усугубляющий желание продолжать знакомиться с его творчеством.

Если сделать выдержку из содержания, касательно разменной монеты, то Гитлер, ещё до прихода к власти, изложил основные тезисы. Один из которых гласил противление славянам, будущность которых ставилась под сомнение. Семёнов это раскрывал через недопонимание в лице украинских националистов, не понимавших, как их чувствами и желаниями немцы воспользуются для собственных нужд, после предав той же судьбе, какая полагалась абсолютно для всех славянских объединений. Юлиан так и говорит — украинские земли должны были отойти под нужды немецких колонистов. Вывод тут для читателя прост и понятен — украинские националисты подпитывались ложными идеями.

Кем же были украинские националисты? Семёнов о них говорит, как о людях с разными представлениями о должном быть. Все они хотят обособленности, при этом на дух не переносят друг друга. Сведи их вместе — подерутся. Собственно, о том Юлиан и повествовал, когда украинские националисты прежде всего чистили собственные ряды, считая за первоочередную задачу, тогда как всё прочее ими отводилось на потом. Описал Семёнов, в том числе, зверства украинских националистов, уничтожавших целые селения, видя хотя бы малую степень противления их воле. Всё это было на руку немецкому командованию, решившему продолжать дело Австро-Венгрии, некогда для того и разработавшей план по самоуничтожению славян, использовав для этого жителей Галиции.

Развивай Семёнов именно данные сюжетные линии, читатель всё бы понял. Перед ним тогда могло разыграться действие, не уступающее по содержательности «Семнадцати мгновениям весны». Только тут Штирлиц снова за третьестепенного персонажа. Он является связующим звеном между Третьим Рейхом и украинскими националистами, попутно разъясняя для Советского Союза, когда именно произойдёт нападение. То есть Семёнов прямо так и сказал, когда именно должна была начаться Великая Отечественная война. Было ли что-то сделано со стороны советской власти для усвоения этой информации? В «Третьей карте» о том Семёнов рассказывать не стал.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тринадцатого сентября Лесков продолжил писать для рубрики «Петербургский театр» на страницах «Современной летописи». Рассматривалась драма в трёх действиях с прологом «Семейная беда» за авторством Якунина. Отмечена как «сочинение бледное и болезненное», пьеса эта была Лескову «длинна и скучна». Двадцать седьмого сентября — о пьесе Минаева «Либерал»: «плоха до крайности». Там же — о дебюте Зборжевской (Северцовой), рецензенты оную актрису назвали «совсем бездарною». Одиннадцатого октября — о пьесе Похвиснева «Я вас буду иметь в виду», названной бессвязной. Двадцать пятого октября — о пьесе «Приданое современной девушки» за авторством Штеллера. Лесков её отнёс в разряд «современных сценических арлекинад». Арлекинада поясняется за произведение, когда дома всё плохо, тогда как в другом месте, вроде магазина, всё прекрасно. Пятнадцатого ноября — о комедиях «По духовному завещанию» Александрова и «Лес» Островского. Первая пользовалась успехом, тогда как вторая — «провалилась». Сам Лесков отметил пьесу «Лес» признаком упадка таланта Островского. Двадцать второго ноября — о пьесе «Заколдованный дом» Ауффенберга в переводе Ободовского. Лесков посчитал, что «реставрация хороших пьес старого репертуара теперь едва ли не единственное спасение сцены».

Тридцать первого октября — в «Русском мире» для рубрики «Наблюдения и заметки» был использован псевдоним «Стародум». Авторство Лескова предположительно. Обсуждались петербургские нравы, выгоды взаимного принижения и кое-что о современной литературе. Сетуя на «пустоцвет цивилизации», автор текста объяснял причину, почему общество «охотнее всего наполняет оперные и концертные залы», дополняя: «Стремление принизить окружающий уровень, чтобы тем удобнее всплыть над мелководьем, — заражает не одно только общество, но и литературу, и искусство, и науку». Седьмого ноября — при тех же условиях — публикация следующей статьи. Автор текста писал о «приноравливающемся петербуржце», про театральные скандалы, об обилии художественных выставок, про «усердие киевских университетских филологов к грамотности и чистоте русского языка» и о приближающейся зиме, касательно гарантируемой безопасности для русского флота. Остановиться лучше только на феномене приноравливания: «А между тем способность приноравливаться растёт и расширяется. Она проникает даже в литературу: редакторы приноравливаются (впрочем, не всегда удачно) ко вкусам публики, сотрудники приноравливаются ко вкусам редакции. Иной доходит до того, что в одном журнале напечатает статью самую либеральную, а в другом чуть ли не консервативную, и за обе получит деньги. Oт этого литературная индивидуальность вполне утрачивается и заменяется фабричностью». Четырнадцатого ноября ещё одна статья за подписью «Стародум», где рассказывалось о разном, в том числе о равнодушии публики к художественным выставкам и о дороговизне квартир.

Двадцать восьмого ноября Лесков озвучил следующие наблюдения: «Университеты, например, называются у нас высшими святилищами науки; между тем, грамотность отнюдь не составляет в них общего достояния», «Слова «университетское образование», с которыми прежде соединялось так много дорогого, заветного, общего, потеряли в наше время всё своё значение». Третьего декабря — приписываемое Лескову авторство в рассуждении о первой выставке художников-передвижников. Автор текста хвалил картину Ге о Петре Первом: «это — обдуманное, тонко обдуманное произведение художника-мыслителя». Похвала звучала и по адресу «Привала охотников» кисти Перова: «изумительный шедевр правды, движения, художественной иллюзии». Более прочих картин, понравилась ещё одна работа Перова — портрет Островского. Двенадцатого декабря — о литературных нравах прежнего времени и о прочем. Был ли автором данного текста Лесков, как и других — ему приписываемых на страницах «Русского мира»? Уровень исполнения далёк от публикаций в «Биржевых ведомостях». Столь же невзрачны наблюдения от девятнадцатого декабря.

Двадцать первого декабря «Московские ведомости» опубликовали статью о выставке Академии художеств — «Образцы русского искусства», где были выставлены программные картины и картины ссудной кассы художников, но и состоялась «первая художественная выставка Товарищества передвижных выставок».

Заключает 1871 год статья «Новое издание сочинений Иннокентия Херсонского и Таврического», опубликованная в «Русском мире» двадцать пятого декабря: «Сочинения преосвященного Иннокентия столь общеизвестны, что или вовсе не нуждаются в критике, или же, по крайней мере, о них был бы неуместен краткий и беглый очерк в критическом роде».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С десятого мая Лесков публикует заметки о петербургском театре в отдельном издании «Московских ведомостей», выходящих по воскресеньям как «Современная летопись». В первой заметке он сразу обозначил отношение к текущему положению дел на сцене, какового придерживался и прежде: «Репертуар отходящего сезона был плох, в чём, конечно, отчасти виновата и малопроизводительность наших писателей, а отчасти и бедный авторский гонорарий, и тягость цензурных условий при постановке драматических произведений на сцену». Тут же написал некролог на смерть актрисы Юлии Линской. Отдельно некролог практически в схожих словах был опубликован на страницах пятого тома «Всемирной иллюстрации». Лесков особо выделил фрагмент из личного дневника умершей, в котором она сетовала на недостаток средств для питания.

Двадцать четвёртого мая — «О гонорарии драматическим писателям». Если читатель знаком с письмами или статьями Островского, в которых драматург требовал платить авторам за каждую постановку по их произведениям, то Лесков смотрел более скептически: «Дело это у нас ещё в таком жалком положении, потребность в театрах ещё так ничтожна, что облагать содержателей провинциальных театров новым налогом было бы почти так же своевременно, как если бы, например, при Петре I вместо поощрения к разведению табака установлена была с него пошлина», «Русские драматические писатели! Громкое выражение! Но что скрывается за ним?», «Не приятнее ли, например, читать «Горе от ума», драмы графа А. К. Толстого, комедии Островского, нежели видеть их на сцене, где они могут держаться лишь при условии превосходной игры актёров, которая встречается редко?», «Драматическим писателем именуется у нас всякий переводчик или переделыватель французских пьес. Я видел на днях объявление о выходе в свет третьего тома «Театр Ф. А. Кони». Между тем я старинный театрал, видел на сцене множество пьес с именем г. Кони, но из оригинальных помню лишь: «Петербургские квартиры» и «Делового человека». Едва ли не всё остальное — переводы и переделки, и они могут составить разве только «Театр, переведённый Ф. А. Кони». Лесков предлагал часть гонорара переводчика перечислять непосредственно авторам произведений. Категоричность Лескова перекликалась с пониманием Островского, не раз говорившего о плохой актёрской игре, о заносчивости актёров, не имевших театрального таланта. Писал Островский и о переводчиках, чей труд часто заключался в переписывании чужого перевода своими словами.

Приписывается Лескову часть текста из «Голоса» от двадцать пятого мая, выполненного в форме пересказа содержания третьего выпуска «Бесед в Обществе любителей российской словесности».

Двадцать третьего августа на страницах «Современной летописи» продолжение заметок о петербургском театре: «по случаю открытия сезона снова приходится повторять одну и ту же старую песню, что с каждым годом у нас и репертуар и таланты всё беднеют и что впереди нам нечего ждать, кроме ещё большего и большего оскудения всеми силами». Тридцатого августа — негативное впечатление о комедии «На хлебах из милости», к тому же являющейся переделкой французской пьесы.

С первого сентября начинает выходить газета «Русский мир», Лесков подготовил материал для рубрики «Общественные заметки». Уже не «Биржевые ведомости», требовалось иное осмысление подачи. Читателю было предложено осмыслить понимание нигилизма. Почему в Европе его отвергли, тогда как в России он прижился? Нигилизм должен был нести злаки законной свободы, а на его почве произросла только свобода от здравого смысла. Лесков говорил твёрдо и уверенно: «Чечевичная похлёбка, за которую мы продали и промотали наследие предков, это для нас есть мнение Европы», «В существе дела для здравомыслящего русского человека теперь более чем когда-нибудь должно быть совершенно безразлично, что думает о нас Европа», «Но дело в том, что высокопочтенная Европа или умышленно лжёт, или не знает, что говорит», Европа ещё и выражает требование Финляндию отдать шведам, Польшу — Замойским. Заключил Лесков так: «Довольно бежать без оглядки вперёд; пора постоять и посмотреть, где скрываются закрепы для оторванных нитей к правде жизни. Чтобы спастись от очевидного упадка характеров и утраты простого, но ясного здравого смысла, надо позабыть многое из того, что мы легкомысленно сочли за непогрешимую мудрость века».

Лескову приписывается заметка «О продаже русских книг в Риге» от двенадцатого сентября. Прежде говорили о непопулярности книг на русском языке в Прибалтийском крае. Тогда предлагается взять в качестве примера двадцать экземпляров книги «Смех и горе», разобранных сразу же при поступлении.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее