trounin.ru

Горький в качестве дерзкого на слова — это фельетонист Иегудиил Хламида, трудившийся в «Самарской газете». Был он острым на язык, ни с кем не считался. Писал продуктивно. Пласт текстов, означивший собой рубрику «Между прочим» по наблюдению исследователей охватил сто восемьдесят набросков и очерков. Особо примечательными принято считать двадцать шесть из них, нашедших отражение в собраниях сочинений. Сам Горький эти тексты позже оценивал как «плохие ежедневные фельетоны».

В одном из них он говорил о необходимости начинать бороться с опустыниванием. В другом — смотрел на самарских женщин, рассуждая, как они себя мыслят в плане рождения детей, какими их видят. Или как увидел мальчика с синяком на лице, работника типографии, хозяин которой бьёт своих рабочих. А вот увидел змею на плечах человека. Как-то решил рассказать про городское управление, с которого требуют разное, вроде подай-устрой. И рады бы в управлении, да денег негде взять. Да и прочих дел с избытком, вроде прими-накорми. Но будь управление последовательней, наладь дела, настрой школ, пристрой к ним детскую голытьбу, глядишь и выправится жизнь, когда не будет на улицах десятилетних бездомных бродяг.

Однажды увидел кортеж из полицейских, сопровождавших телегу, в которой везли документы о неисполнении жителями улицы Дворянской судебных требований по наведению порядков на прилежащей к их домам территории. Теперь жителей оштрафуют. Только автор фельетона уверен — сперва дело будет затянуто, потом выплату по штрафу начнут оттягивать, а тротуар так и останется разбитым. Позже окажется, проживающие в домах хозяевами не являются, и потому они не обязаны исполнять предписания. Эти же люди, имея состояние в миллион, считают зазорным платить по долгам, пусть даже долг будет до смешного мизерным. В другом фельетоне, на тему суда, выражалась уверенность по делу крестьян, чьи тяжбы принесут им больше убытков, нежели они сумеют извлечь пользы.

На одном из предприятий покалечился мальчишка-рабочий. Хозяин сказал: работник сам виноват. Фельетонист на это замечал, что может потому и не пытаются создать двигатель лучше, пока есть дешёвая рабочая сила, способная компенсировать все издержки. Или фельетон про другое предприятие, ставившее рабочих в неудобное положение, предпочитая недоплачивать, поскольку рабочим всё равно больше некуда идти. Вот фельетон про рынок, где можно взять блондинок и брюнеток в качестве рабочих женщин за сущие копейки. Следом фельетон про девицу шестнадцати лет, пожаловавшуюся ему, что собственная мать пожелала её за деньги уступить на время гражданину, в ином случае нанося ей телесные увечья.

Фельетон про образование — оказывается, стоимость труда учителя оценивается в полтора рубля за месяц, тогда как сам учитель просил за труд никак не менее десяти рублей. Другая история, связанная с работой: на предприятии оштрафовали рабочего за прогулы. Потом выяснили причину — он умер после продолжительной болезни, и потому как не имел средств к существованию.

Есть фельетон про купцов, живущих по собственному усмотрению, никогда не думая об окружающих. Есть про то, как крестьяне просят разрешить к употреблению урожай, признанный негодным. Когда же им разрешают, то заставляют платить за пуд некачественной пшеницы пудом качественной ржи.

Или вот фельетон про электрификацию. Полагается провести свет в каждый дом, где бы он не находился. Да вот поныне есть деревни, где электричества и близко нет. Такая же история с телефоном. Намереваются провести, и вроде бы есть везде, но мало где и практически ни у кого.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Далёкий край» — это сборник из двух произведений. Основным является повествование «Мангму», датой написания которого считается 1940 год, тогда как публикация состоялась в 1946 году. Дополняет текст повесть «Маркешкино ружьё», дописанная автором в 1948 году. Найдя себя под одной обложкой, были изданы книгой «Далёкий край» годом позже. Задорнов продолжал писать про Дальний Восток, о прилегающих к Амуру землях, делая акцент на местных жителях. Вопрос правдоподобности излагаемого так и останется открытым. Но на содержание всё равно следует посмотреть внимательно.

Задорнов описывал быт и мифологию гольдов. Называемое ими Мангму — это река Амур. Русских гольды называли словом «лоча». И их присутствие в описываемый период было зримо, пусть они не имели прежней возможности оказывать воздействие. Николай при этом неизменно возносил русских за ловких охотников, умеющих найти подход к добыче зверя. Причём, в отличии от произведения «Амур-батюшка», гольды более принижались в своих способностях. Прежде они показывались читателю за смелых охотников и рыбаков, способных долгие недели проводить вдали от человеческого жилища, теперь это более оседлые люди, только живущие укладом охотников-собирателей. Но интересно и то, что они за прежние годы успели породниться с русскими, отчего в их жилах текла смешанная кровь. Причина чего объясняется строгими требованиями внутри племён гольдов, не допускавших близкородственных связей. Для супружества требовалось искать человека из племени, с которым не имелось родства.

Другая сторона жизни гольдов — взаимоотношение с маньчжурами. Поскольку Амур по распоряжению китайского императора оставался запретным местом для посещения китайцами, то гольды преимущественно имели дело с маньчжурскими торговцами. Задорнов решил внести в повествование оживление, отправив к гольдам французского католического миссионера. Было это в 1845 году. И о том факте известно из единственного сохранившегося письма. Опираясь на данное обстоятельство, Николай вплёл его в повествование, показав с типичным для западного европейца сознанием. Миссионер думал оболгать русских, когда узнал об их присутствии на Амуре, плетя лживые проповеди. Гольды ему не поверили, потому как русские были для них не людьми со стороны, у некоторых из действующих лиц русские предки были во втором колене. Сам миссионер примечателен дарованиями, вроде способности к языкам и к умению рисовать с мельчайшими подробностями. Если бы Задорнов продолжал повествовать именно про него, внимание к произведению было бы закономерным явлением. Но исторически случилось так, что миссионер в ходе своей деятельности был вскоре убит.

Продолжая рассказывать, Николай сконцентрировался на быте гольдов. Сообщал о разладах между племенами. Описывал свадьбу. О подготовке к промыслу. После о том, как гольдов обманывали торговцы, и как торговцев наказывали, если удавалось их уличить во лжи.

Иного рода изложение — про казака Маркешу. Внимание читателя переносилось далеко от берегов Амура в земли близ Кяхты. Довелось этому казаку попасть в плен, находясь в котором его возили по китайским землям, показывали даже императору в Пекине, и вот теперь везли обратно. Задорнов описал, как впервые приехавший в здешние края человек, кому полагалось принять Маркешу, отказался признать в нём русского. Николай доходчиво излагал, каким образом могут выглядеть русские, особенно если у них в роду были, допустим, гольды.

Заканчивал Задорнов повествование упоминанием свирепствовавшей оспы, перейдя к упоминанию американцев, высаживавшихся на берег и кравших мужиков и женщин. Николай посчитал за нужное упомянуть среди американцев чернокожих матросов.

Таким образом, «Далёкий край» вышел многослойным изложением, которое очень тяжело воспринимать в качестве хоть самую малость цельного произведения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Фантаст пути — это Сергей Лукьяненко. Именно таким образом его можно охарактеризовать, если исходить из им же сказанного в начале творчества. Опираясь на сохранившиеся тексты, Лукьяненко с первых публикаций стал значить больше, нежели обычно возлагается на молодых писателей. Сергей находил возможности для привлечения читательского внимания. О чём бы он изначально не писал, в краткие сроки его талант к сочинению фантастических и фэнтези-произведений вышел на качественный уровень. Пусть не каждый текст Лукьяненко мог казаться за достойный внимания, очень часто ему мешало желание писать чрезмерного много и быстро — в ущерб содержанию.

Отсеивая разнообразные сюжеты, перед читателем обязательно появится представление о Лукьяненко как о писателе, желающем создавать уравновешенные миры. В его произведениях на равных присутствуют свет и тьма, либо добро и зло, или прошлое и будущее, обязательно взаимосвязанные. Ничто не может быть выше или ниже, всё обязано придерживаться равных возможностей. Но Сергей раз за разом стремился разбить это представление, ещё сильнее укрепляя читателя в выработанном мнении.

Видел читатель в творчестве Лукьяненко и стремление рассказывать о фантастических допущениях для происходящего или должного произойти. Если читатель знакомился с произведением спустя десятилетия, обязательно отмечал архаичность изложения. То есть прогресс складывался иным образом, а то и опережал представления Сергея, отчего фантастическое произведение переходило в разряд фантазии.

Как быть с неизменной для Лукьяненко идеей о человечестве в виде первоосновы сущего? Такое мнение сравни долго бытовавшему мнению о том, будто всё в мире вращается вокруг Земли. О каких бы инопланетянах Сергей не писал, они оказываются тесно связанными с человечеством. Не раз читатель внимал разговору о людях, живших прежде, тогда как современные люди оказались брошенными ими на произвол судьбы.

Одно плохо. Читатель быстро забывает сюжеты произведений Лукьяненко. Есть несколько из них, о которых читатель никогда не забудет. Вопрос в другом — насколько это станет важным для восприятия творчества других писателей? Когда читатель знакомится с произведениями Сергея, он находит в них отсылки к Владиславу Крапивину, Станиславу Лему, Айзеку Азимову, Полу Андерсону, Клиффорду Саймаку, Роджеру Желязны, Терри Пратчетту, Джону Толкину. Может находить отсылки к некоторым культовым кинолентам. Но к кому подойдут с той же меркой, ссылаясь именно на творчество Лукьяненко?

Причина ли того в избранном направлении мысли непосредственно Сергея? Ведь потому и взято за определение выражение «фантаст пути». Лукьяненко сразу определился в необходимости писать произведения циклами. Пусть читатель ждёт продолжения. Но лишь для единственного цикла произведений читатель допускал возможность ждать с нетерпением — речь про вселенную Дозоров, причём написанных самим Сергеем Лукьяненко, без соавторства. Читатель готов ждать вечно, тогда как другое творчество Сергея — интересное к чтению дополнение, не воспринимаемое с аналогичным трепетом. Хотя, стоит признать, порою чтение книг Лукьяненко позволяет начать лучше понимать мир.

Теперь следует определиться, каким образом воспринимать данный труд. За одну из монографий в череде прочих, рассказывающих для читателя творческое наследие писателей. Она уникальна тем, что Сергей Лукьяненко — современный для понимания автор, деятельность которого не утратила былой активности. Значит, когда-нибудь эту монографию придётся обновить. Или оставить как есть, в качестве свидетельства уже свершившегося.

Что хочется пожелать читателю. Прежде всего, важно ваше собственное мнение. Оно уникально и свойственно сугубо вам, сформированное с учётом жизненного опыта и мировоззрения на основе прочитанных книг. И этот опыт может не совпадать, будучи более богатым или ощутимо беднее. Поэтому, понимайте творчество Сергея Лукьяненко, как хочется именно вам, а данный труд воспринимайте за подспорье.

Обучаясь в медресе, Айни сразу дал читателю историческую справку. Следовало понять, что медресе в Бухаре — не совсем учебное учреждение. На некоторой его части ведутся занятия, тогда как в остальной — может проживать кто угодно, купивший определённую часть, чем доказывалось право на жильё. Кельи в медресе стали предметом купли-продажи с восемнадцатого века. Читатель узнавал, как в царствование Абулфайз-хана все бухарские медресе оказались практически разрушенными, а при Шах-Мураде наметилось возвращение прежних порядков. Отныне каждый ученик, отстроивший келью, становился её владельцем, и мог ею распоряжаться на собственное усмотрение.

Что касается обучения. У Айни сохранились не самые добрые о том воспоминания. Он так и не смог понять, каким образом учились по книгам тех, кого мужи от религии всячески порицали, то есть по трудам учёных. Да и как учились, скорее спорили о каждом слове и порою о каждой букве. Тот оказывался прав, кто громче всех кричал. Могли спорить даже касательно комментариев на полях книг. Проучившись в зимний период, на летний разъезжались по домам, так как следовало найти средства для продолжения обучения, в том числе помочь семьям, занимаясь сельскохозяйственными и иными работами. После снова возвращались к обучению. Дни занятий отводились с воскресенья по среду. Годы учения доходили до девятнадцати лет. Восемь из них — изучение арабского языка. Но как и с прочими предметами, толком ничему не удавалось обучиться. Занимаясь логикой, спорили об уместности слов, повторённых дважды в одном предложении.

Айни в 1890 году приехал с братом в Бухару, поступил в медресе Мир-Араб. Нашёл себе место в одной из групп сотрапезников, для которых обязывался готовить плов, мыть посуду, колоть дрова и стирать бельё, заодно приобщаясь с ними к трапезе. Это облегчило годы обучение в медресе. Тогда как с одеждой приходилось терпеть нужду, отчего Айни особо мёрз в зимние месяцы.

Тяжело давалось Айни и отстранение учеников в медресе от увлечения литературой. Почитались только книги, связанные с богословием. Все прочие порицались. Ещё Айни имел увлечение к игре в бейты, когда требовалось на ходу сочинять двустишия, начинающиеся с последней буквы предыдущего. Довелось ему купить книгу индийских стихов от неизвестного автора, где красиво складывались газели из всех букв арабского алфавита. Продолжая, Айни всё чаще сводил воспоминания к знакомству с русским языком. В силу происходивших тогда процессов это им воспринималось за самое в то время нужное. Только в медресе презирали всякого, кто интересовался всем, в любой степени связанным с Россией, как по сути презирали связанное с казанскими татарами, которые, будто бы, подкладывали под подошву обуви свиной ус.

Жизнь для Айни складывалась тяжело. Требовалось находить деньги для обеспечения существования. Пришлось продавать оставшееся после родителей домашнее имущество. Что до родни, многие умерли. Продолжая, Айни рассказывал о присущей ему сообразительности. Как ему удавалось заниматься сельским хозяйством. Говорил и про умничанье, когда пояснял читающим чужие стихи, объясняя им за неправильное изложение, потому как они воспринимают за должное имеющие место быть ошибки переписчиков.

Традиционно Айни наполнял повествование сторонними историями. Хорошо, если часть из них всё-таки касалась непосредственно хотя бы медресе. Например, как в медресе убили ростовщика, а верховный судья вычитал из бумаг, каким постыдным делом в молодости занимался его собственный сын, именно из-за данного ростовщика. И как судья решил вычислить всех, про то знавших, чтобы каждого из них отправить в иной мир. У читателя только один вопрос: откуда история об этом могла стать достоянием общественности, если все про неё ведавшие были казнены?

На этом Айни не останавливался. Далее он собирался рассказать, как после второго года обучения в медресе отправился работать в дом Шариф-джон-махдума.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если читателю необходимо знать, каким образом жили люди в Средней Азии до перехода под контроль Российской Империи, им должно быть интересно обратиться к воспоминаниям Айни. Сами воспоминания писались в поздний срок — уже семидесятилетним автором. Поныне существуют различные варианты названия, вроде таких как «Бухара», «Деревня», «Школа», отражающие определённую часть описываемого на страницах жизненного периода. Примечательно и то, что рукопись произведения выполнена вязью. За первые две части «Воспоминаний» Айни был удостоен Сталинской премии.

Начиная излагать, читатель уведомлялся об условиях, в которых происходило взросление автора. Жить ему доводилось на две деревни. Основная — это деревня Соктари, имевшая пёстрый состав населения, хотя изначально там жили только таджики и соктарианские ходжи. К последним как раз и относил себя Айни. Если разбираться, что это за народность, то можно установить, что они ведут своё происхождение от арабских миссионеров ислама. Вторая деревня — Махаллаи-Боло, где имелась постоянная проблема с водой, отчего там получалось выращивать только виноград. Из этой деревни происходил род по матери. Отец Айни был из образованной семьи, но вынужденный заниматься тяжёлым трудом, чаще всего тесал мельничьи колёса и занимался ткачеством. Читатель должен обратить внимание, как описывая сложности жизни, Айни нигде не говорит о бедственном положении. Наоборот, это его детство, он был счастлив и доволен, носил красивую одежду и узорную тюбетейку.

Тяжело сказать, насколько изложение от Айни подлинно точное, без присутствия художественного вымысла. Иной о собственном детстве не сможет рассказать ничего, кроме особо примечательных моментов. Айни помнил многое в мельчайших деталях. Но это можно понять как вспомогательный инструмент для чтения прочих произведений автора, так как Айни постоянно говорит, как о таком человеке он подробнее написал в таком-то произведении, а такая-то ситуация послужила сюжетной основой для вот такого произведения.

Жила семья Айни честно. Родственники их поддерживали, как и они, помогая деньгами, не думая просить за это процент. Но мать считала иначе, всегда на праздник отсыпавшая себе рис, чтобы кормить им семью в голодные годы. Касательно еды, у читателя обязательно пробудится аппетит, так красиво Айни описывает в воспоминаниях скромные гастрономические запросы, вроде желания отведать халвы. Причём обычной — без использования масла. А уж если давали денег на покупку халвы на масле, то Айни её обязательно покупал и ел. И уж если Айни писал про чай… Правда, особо его никак не расписывал, вследствие чего читатель вынужден гадать, насколько он подлинно являлся чаем.

Рассказал Айни и об особенностях местного ландшафта, вроде передвигающихся песков. Из-за постоянного ветра пески были подлинным бедствием. Если не оберегать оросительные каналы, они в очень короткий срок окажутся покрытыми песком. Этот песок губил в том числе и посевы. Если не станешь с ним бороться, останешься без урожая.

Айни посчитал за нужное помещать в воспоминания кем-то рассказанное. Вот была у него в соседках старуха, любительница историй. Хочешь или не хочешь, Айни настаивает на необходимости ознакомления, пусть они к его собственной жизни отношения не имеют. Там есть про умного батрака и бая-обманщика, про дивов, джиннов и о драконах. Впечатлительность от рассказов старухи отец быстро выбил из Айни, сказав, что дивы не могут нанести вред, в отличие от людей.

Когда говорилось о счастливом восприятии детства, это не подразумевало благости жизни. Отнюдь, неурядицы имели широкое хождение. Чиновники наживались, пренебрегая обязанностями, только в определённый момент они подвергались опале, полностью теряя нечестно нажитое. Лишь после Октябрьской революции жизнь начнёт налаживаться.

С шести лет Айни пошёл в школу при мечети. Ничего там освоить не сумел. После отец отправил учиться к деревенскому имаму. Далее читатель знакомился, как Айни решил соблюдать пост, что у него не получалось. Требовалось проводить день во сне, потому как пищу полагалось принимать только ночью. Отец же отругал мать, сказав, что по шариату пост полагается блюсти с совершеннолетия. Так же, отец желал сделать сына учёным человеком, для чего собирался пристроить в Бухаре в любое из имевшихся там медресе. Даже однажды отвёз.

Детство для Айни закончилось в 1889 году, когда вспыхнула эпидемия. Оставшись без родителей, Айни сам сеял и собирал урожай. И если бы не имевшаяся к тому моменту начитанность, не попасться тогда нужному человеку на глаза, кто позаботился о его будущем, дав возможность получить образование.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1848 — год революций. Народные волнения произошли в землях Италии, Франции, Германии, Дании, Швеции, Бельгии, Швейцарии, Польши и Молдавии. Иван Тургенев стал свидетелем одного из них, что после находило отражение в его творчестве.

В марте Тургенев писал из Парижа на немецком Георгу и Эмме Гервег, рассказывая об узнанном от человека, причастного к правительственным кругам, будто Берлин во власти народа, король бежал в Шпандау. В апреле — Полине Виардо, как посетил выставку эскизов статуй, олицетворявших Республику, назвал увиденное «невообразимой мерзостью». Сообщил об экспедиции Георга Гервега, потерпевшей неудачу. Его немецких рабочих избили, кое-кто был убит. Тургенев даже подумал о необходимости дать Гервегу перечитать «Короля Лира», потому как всякое дело нужно доводить до конца, пусть и будешь за это убит. Про себя же Тургенев сказал, что он прикован к земле, ему милее созерцать неторопливых уток, наблюдать за их медленными движениями, подмечая детали, или созерцать сверкающие капли воды, падающие с морды неподвижно стоящей коровы.

В середине мая — Полине Виардо — отправил отчёт об им увиденном пятнадцатого числа. Наблюдал за маршем в Париже, участники которого кричали о должной здравствовать Польше. Против них выступила мобильная гвардия, уступив натиску. Лишь благодаря человеку из толпы, имевшему пистолет, бунтовщиков сопроводили в полицию. Сам Тургенев до вечера наблюдал за продолжением происходившего, пока не убедился в торжестве сил правительства. Солдат он назвал картонными игрушками, которые окружили собравшихся, всё проходило в разглагольствованиях. В воздухе витал страх.

В октябре — Полине Виардо — писал из Лиона, отметив, как ему пришлось тридцать шесть часов сидеть на скамейке дилижанса, где практически не было спинки. Ехал с охотничьей собакой. На следующий день должен был отправиться в Авиньон. Отметил, сколь Франция некрасива, видеть её места — «небольшое удовольствие». После послание из Иера, сообщил о днях проведённых в Тулоне и в Марселе.

В мае 1849 года — Полине Виардо — из Парижа. Говорил об очередном заболевании. А болеть ему пришлось холерой. Отметил, как в Париже люди мрут, подобно мухам. В конце мая отметил улучшение самочувствия. Рассказал, как во Франции холеру лечат посредством промывания кишечника. Писал о своей болезни Краевскому, едва «не утащившей» «в места злачные и прохладные».

В июне переехал в Куртавнель — в усадьбу Виардо, тогда как Луи и Полина отправились в Лондон. Оттуда писал много писем Полине, описывая, каким образом проводит свой досуг. Говорил, что много работает, гуляет, думает о тысяче разных вещей, воспринимает жизнь гораздо проще, чем её желают видеть люди. Отразил и досаду — ему не высылают денег из России. Делясь прочитанным, в июле рассказал про знакомство с текстом «Корана». Отметил величие и здравый смысл, но отразил первые впечатления, что ему скоро наскучат «восточная напыщенность и неясность пророческого языка».

В декабре из Парижа писал Краевскому, рассказывая о печальном положении из-за безденежья, просил выслать тысячу рублей. Через две недели в ответном письме благодарил Краевского за приложенные триста рублей серебром, сказав: «Эти деньги решительно спасли меня от голодной смерти», в благодарность выслал несколько своих произведений. Денег не хватало и вот по такой причине: «мой разрыв с маменькой окончательно состоялся — и мне приходится зарабатывать свой насущный хлеб». Говорил о расценках за труды. За печатный лист просил двести рублей. Писал и про то, как весной следующего года намеревался вернуться домой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

За 1841 год нет примечательных писем, разве только в конце мая Тургенев сообщил Никитенко о приезде в Петербург. В январе 1842 — рассказал Бакуниным об охоте на медведя, как довелось самому убить двухлетнего. Им же в апреле: «вчера съел за один присест Декарта, Спинозу и Лейбница; Лейбниц у меня ещё бурчит в желудке — а я себе на здоровье скушал Канта — и принялся за Фихте: но этот человек несколько чёрств, и потому я, для отдыха — пишу к вам письмо». Чуть погодя написал об удачной сдаче экзамена по философии.

В начале 1844 года первое письмо Луи Виардо. Писал на французском. Приглашал отправиться на охоту. В мае писал Полине Виардо. Опять же — на французском. Этот момент в дальнейшей переписке можно не обговаривать. В последующем переписка будет обильно наполняться английскими, немецкими, итальянскими и латинскими словами. Изредка будут звучать пожелания на русском. И неизменно Полина называется в приветствии различными положительными сравнениями. Как тут — «моя добрая и дорогая госпожа». Но данное письмо Тургенев начал с упоминания перенесённого воспаления лёгких. В середине декабря короткое послание Белинскому с текстом второй корректуры «Разговора».

Из писем за 1846 год примечательно письмо Полине Виардо от начала мая: «Если вы не приедете зимой в Россию, я надеюсь, что буду иметь удовольствие встретить вас где-нибудь в Европе в будущем году, так как собираюсь туда отправиться».

В 1847 писал письма из Берлина, Лондона, Куртавнеля и Парижа. Так из Лондона сообщил Луи и Полине Виардо, как сходил на постановку «Разбойников», которые «мило провалились», видел королеву с супругом, Верди, после пересказывая впечатления от уведенного на сцене: «Словом, плохо, плохо, архиплохо». В ноябре писал Полине о лёгком нездоровье, желал сообщить о происходящем в Париже. Сообщил о прочтении труда Даумера о тайнах христианства, где автором утверждалось, будто первоначально христианство возникло подобием культа Молоху, первые христиане приносили людей в жертву и ели их мясо. Даумер даже пытался доказать, как таковое сохранялось вплоть до четырнадцатого столетия. Такого рода безумные мысли Тургеневу было тягостно осмысливать. В этом же письме говорил о желании учить испанский язык.

В ноябре писал Белинскому, жалуясь ему на дошедший до Парижа «Современник». Красит издание только поэзия Некрасова, тогда как обилие опечаток портит всё настроение: «Ни в одном трактирном тюфяке, ни в одной женской кровати нет столько блох и клопов, как опечаток в «Современнике».

На самом деле писем больше, чем тут упоминается. Был бы смысл пересказывать их содержание. Читателю следует уделить внимание особенно примечательным моментам. Если он желает проникнуться экспрессией Тургенева, либо особым образом отметить переписку с Полиной Виардо, это следует делать самостоятельно. Тем более, учитывая сложность понимания такого рода посланий. Причина чего в необходимости знать французский язык, либо довольствоваться переводом. Усложняется понимание и от обилия слов на других языках, которые, опять же, понятны читателю благодаря переводу в сносках. Приходится удивляться, какого рода знания имелись у людей прежних веков, если они писали на многих языках сразу, подразумевая, что будут обязательно поняты. Либо для прочтения письма приходилось обращаться к знакомым. Как в случае приведения слов на русском языке. Не всякий европеец сможет их не только понять, но и прочесть не сможет, ввиду их записи на кириллице. Впрочем, читатель вовсе не обязан знакомиться с письмами Тургенева, достаточно уделить внимание прозаическим и, при особом интересе, поэтическим произведениям.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Переписка Тургенева обильна. Сохранилась в изрядном количестве. Есть о чём рассказать, и каким образом её суметь воспринять. Но не всё может быть понятным по переписке, о чём Тургенев не рассказывал, либо те письма не дошли, вроде описания переживаний о кораблекрушении, что Тургенев рассказал уже на излёте лет.

В 1831 году с конца марта по середину апреля юный Ваня ежедневно вёл дневник, который отправил дяде — Николаю Тургеневу. Это можно воспринять, как юный Ваня вёл журнал-хронику, рассказывая о событиях, с ним произошедших, какие имеет интересы, чем занимается, как выполняет уроки. Например, шёл юный Ваня, упал, в результате чего замарал и изорвал штаны. Прочие события конца марта юный Ваня охарактеризовал как: «Досада и скука». Другая запись: «Утомлённый вчерашними уроками, проспал я назначенное время, вскочил, гляжу на часы, 1/2 седьмого». Или вот: «Вторник, 7-го апреля. Длан, длин, длан, длин, длан! — колокольчик разбудил меня; я встал и, одевшись, пошёл вниз».

За 1834 год сохранилось послание брату Николаю, написанное на немецком языке. Тургенев рассказал о болезни, о поставленных ему двенадцати пиявках.

В марте 1837 обратился к Никитенко с просьбой оценить его «первые, слабые опыты на поприще русской поэзии», сказав, что годом ранее Плетнёв их оценил словами: «всё преувеличено, неверно, незрело». В апреле писал Дестунису, как его выкинуло из дрожек, вследствие чего «расшиб чашку и вывихнул плечо». В сентябре вновь обратился к Никитенко, упросив из-за травмы замолвить слово, чтобы не иметь проблемы с получением диплома.

1838 год примечателен письмом Фиглеву. Тургенев говорил о намеченной на май поездке в Берлин на два года с целью учёбы. Рассказал об очередной травме: «в сентябре месяце прошлого года я на дороге сломал себе опять руку, шёл с этой рукою вёрст 7 пешком, ждал 12 часов перевязки — но всё кончилось благополучно: руку вправили — и я приехал сюда без дальнейших приключений».

В 1839 писал уже из Берлина. Можно было ожидать большой и плодотворной переписки, особенно с членами семьи, но таковые письма неизвестны. Сохранилось несколько писем Грановскому о разном, говорил, чем был занят, о походах в театр. В конце года писал ему же уже из Петербурга, удивляясь мастерству Гёте, чтение которого укрепляло его «в эти вялые дни».

В 1840 Тургенев много путешествует. Писал письма из Рима, Неаполя, Генуи, Франкфурта, Берлина, Мариенбада и Дрездена. В мае так подробно и кратко изложил Ефремову: «Без шуток, грешно было бы мне проехать так близко подле Висбадена и не оставить записочки. Что я пережил в эти 13 дней? Где не был? В Ливорно, в Пизе, в Генуе; проехал всё королевство Сардинское, видел статую С. Карла Борромейского, ездил по Лаго Маджиоре, в санках на Св. Готард — чёрт бы его побрал — был, кажется, в Люцерне, в Базеле, в Келе, в Мангейме, в Майнце — постепенно потерял зонтик, шинель, шкатулку, палку, лорнетку, шляпу, подушку, ножик, бумажник, три полотенца, два фуляра и две рубашки и теперь скачу в Лейпциг». В июле с сожалением писал Грановскому о смерти Станкевича.

Следующим образом рассказал о впечатлениях первой половины года в письме Бакунину и Ефремову. «Вообрази себе — в начале января скачет человек в кибитке по снегам России. В нём едва началось брожение — его волнуют смутные мысли», «Молодой человек остаётся десять дней в жирной столице Австрии и приезжает в Италию, в Рим. В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или нет начало развития моей души! Как я жадно внимал ему, я, предназначенный быть последним его товарищем», «Станкевич! Тебе я обязан моим возрождением: ты протянул мне руку — и указал мне цель», «Я приехал в Берлин, предался науке — первые звёзды зажглись на моём небе — и, наконец, я узнал тебя, Бакунин. Нас соединил Станкевич — и смерть не разлучит». Письма Тургенева всё чаще становились избыточными от экспрессии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

К чему и для чего пишут книги авторы, подобные Энн Энрайт? Если бы в подобном виде излагал, допустим, Лев Толстой, то какого рода страсти могли у него происходить? Анна Каренина под поезд тогда бы бросилась не из ревности к Вронскому, а потому как у Вронского, простите, половой орган отреагировал на рядом стоявшую женщину. А Родион Раскольников у Достоевского совершил бы убийство сугубо из желания реализовать половое влечение хоть на ком-то и хоть в каком угодно состоянии. Внимал бы всему этому читатель с той же степенью интереса? А вот у авторов, подобных Энн Энрайт, это почему-то считается за вполне уместное. Тогда как нет самой истории, которая бы рассказывалась понятным для читателя языком. Поистине, всё смешалось в доме Европейском, только там каждая семья несчастлива одинаково, судя по авторам, подобным Энн Энрайт. И ладно бы это было случайным совпадением. Однако, это словно типичное явление.

Что хотят, чтобы читатель увидел? Как складывается понимание жизненных процессов, к чему побудила смерть человека, умершего от последствий алкоголизма, скорее всего выраженного психиатрическими отклонениями. Конечно же, причины печального исхода нужно искать, начиная с детских лет. Виною, отчего бы и нет, следует признать отсутствие внимания со стороны взрослых. Дети были представлены сами себе. Они не знали, как их воспитывали, занимались ли их здоровьем, для какой вообще цели в жизни готовили. И будь оно дальше таким же, сплетаемое в хронологически выверенное повествование. Да вот автор решает — а может причина глубже? Например, повинны детские годы бабки и деда. Ежели так, надо теперь про них рассказать. Между делом можно описать выход головки за крайнюю плоть.

Жил умерший безрадостно. Пристрастился к вину. Работал санитаром в онкобольнице. Насмотрелся на страдания людские, переносил ампутированные конечности. И тут же — рассказчица вспоминает про случившуюся у неё менопаузу. Затем возвращение к детству умершего. О чём же ещё вспомнить, как не каждый случай опорожняемого им мочевого пузыря и кишечника? Хорошо бы описать побольше моментов, имеющих отношение именно к этому. Так может мал был и соображал плохо? Хотя к восьми годам пора уже преодолеть орально-фекальную стадию развития.

Внезапно — воспоминания о Венеции. Рассказчицу преследовал мужчина. Или ей это казалось. Но думала она — о преследовании. Какая причина такого поведения мужчины? Правильно, эрекция. Пока убегала, думала про мерные стаканчики для спермы, ещё и про то, как мужской половой орган будет помещаться в горле. Или вот — едет в поезде, рядом мужчина. И у этого эрекция? А как же! Рассказчица всё думает, как его толстое достоинство елозит под штанами.

Может читатель излишне придирчив? Так ведь изначально о том и сказано, насколько велик перекос в изложении у Энн Энрайт. Если все описанные подробности убрать, и те, о которых не было упомянуто, то от повествования останется небольшого размера повесть. Разве нет? Вот немного про брата, о диабете, невзирая на который он не желал избавиться от пагубного пристрастия к алкоголю. Это как прелюдия к описанию чьих-то вялых гениталий. Читатель уже волен задуматься, ежели ему доведётся столкнуться с автором, придётся стыдливо прикрыть область паха и просить смотреть в другую сторону, иначе станешь в её глазах озабоченным.

Тяжела читательская доля! Благо подобного рода литературу не переводят на языки, где такое содержание просто не смогут принять без осуждения.

Но за одно точно можно похвалить автора — за поддерживание традиционных отношений между мужчиной и женщиной. Будь иначе, тогда книга вызвала бы ещё больше омерзения. Понять бы иной момент — зацикленность рассказчицы на сексе с мужем. Говоря о восьмилетнем брате, о его детстве, тут же про своего мужа, с которым хорошо бы заняться сексом. После про беспутство матери, об отце. Ну, и если отец — муж матери, то и про секс между ними следует обязательно рассказать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тоне Светина — писатель из Словении. Согласно сторонним источникам информации о нём известно, как он был призван в немецкую армию в 1942 году, после дезертировал и вступил в словенские отряды сопротивления. Сам Светина о словенцах говорит так: Геббельс считал словенцев за горных хорватов, тогда как самих хорватов — за потомков вестготов, в силу исторических заблуждений отождествивших себя со славянами. Это важно для понимания, так как в романе «Волчата» Светина взялся повествовать о событиях с самого начала вторжения немцев в королевство Югославия при поддержке хорватского движения усташей. Непосредственно усташи желали окатоличить население подвластных им территорий, а сербов — изгнать, если говорить в более мягком варианте их неприятия. Поныне между Хорватией и Сербией располагается Босния и Герцеговина, в состав которой входит автономная Республика Сербская. Эта территория должна была отойти к Хорватии. Действие романа Светины как раз и происходит на территории Республики Сербской в пределах горной гряды Козара. При чтении важно обратить внимание, что роман написан на основе рассказов свидетелей.

Что происходило при вторжении? Согласно содержания усташами осуществлялся геноцид местного населения. Мужчины вырезались подчистую, женщин отправляли в трудовые лагеря, а детей сгоняли в различного рода резервации, чаще под видом воспитательных учреждений закрытого типа. Кто не покорился, тот ушёл в партизаны. На протяжении всего повествования читатель видит проявляемую усташами жестокость. Светина не жалел слов для описания творимых зверств. У читателя столь кровавые подробности могут вызвать содрогания. Светина не остановился на нескольких вариантах, наполнив содержание значительным количеством актов проявленного по отношению к сербам зверства. Но нужно отметить и случившееся впоследствии зверство выживших. Светина посчитал, что всякому зверю в человеческом обличье полагается столь же кровавое наказание. Поэтому окончание произведения наполнено актами самосуда, когда усташей накалывали на вилы, сбрасывали с обрыва, расстреливали из снайперской винтовки. За тем лишь исключением, что в данном случае Светина не нисходил до чрезмерных подробностей.

История южных славян — всегда тяжела для восприятия. Это особого рода отношения, сохраняющиеся натянутыми на протяжении многих столетий, если не тянутся со времён Рима. Поэтому тяжело давать какие-либо оценки взаимной ненависти балканских народов. Тут разве только можно привести в пример албанцев, про которых албанские же писатели рассказывают, как албанец для албанца — враг, если не переключит внимание на другого врага. Таковы реалии жизни этого народа, одного из населяющих Балканы. А уж если говорить про горные области, там живут всегда гордые и независимые люди. Поэтому, читатель воспринимает за само собой разумеющееся, когда в предместьях Козары действуют отчаянные партизаны, уничтожавшие усташей столь успешно, отчего немецкое командование разуверилось, будто в хорватах есть хоть капля храбрости и воинского умения.

Может на хорватов оказало влияние нахождение под Османской империей? Тоне Светина об этом рассказывает так. Когда усташи стали отбирать детей, им прямым текстом говорили — будете хорватскими янычарами. То есть усташи не собирались истреблять сербов, они хотели их заставить служить хорватским интересам, по аналогии именно с янычарами, чьи ряды преимущественно состояли из славян. Светина не стал показывать, каким образом этого можно было добиться. Вместо чего читатель внимает, как над детьми издеваются католические монашки, с чувством особого неприятия морившие детей голодом, вплоть до других мер, приводивших к летальному исходу.

Спас Югославию успех Советского Союза под Сталинградом. С того момента у партизан Козары окрепла вера в ожидание неизбежного конца власти усташей. К тому Тоне Светина и подведёт повествование, устроив для прежних поработителей столь же жестокую для них бойню.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее