Метка: салтыков-щедрин

Знал ли Михаил Салтыков, к чему ему следовало готовиться в жизни? Ученик Царскосельского лицея, поэт и литературный критик, попавший в опалу царя Николая I за мнение об изменчивости обстоятельств при сохраняющихся в неизменном виде проблемах. Это мнение Михаил пронесёт до смерти, застав изменение обстоятельств при Александре II, когда вслед за послаблениями не случилось ожидаемого разрешения проблем. После Салтыков видел сворачивание начатых реформ, вплоть до желания Александра III вернуть крепостное право. Всё это Михаил осмыслял в меру имевшихся у него сил, вследствие чего любой его текст заслуживал особо пристального внимания цензуры.

Будучи человеком, подготовленным для чиновничьей деятельности, он видел происходившее изнутри. Мешало Салтыкову единственное — неуживчивый нрав. Причём он мог действовать словом, либо привлекая на помощь других. Так, будучи чиновником, он запрашивал применение военной силы, потому как не находил общего языка с недовольными крестьянами. Ему казалось проще донести мнение через печатные издания, вступая в полемику с выступающими против оппонентами. Но доносил ли Михаил своё мнение? Это спустя годы, когда минули десятилетия и столетия, в словах Салтыкова может привидеться цельное зерно истины. Проблемы ведь сохраняются те же самые, отличающиеся лишь за счёт изменившихся обстоятельств.

Как не говори о проблемах, неизменно продолжающих присутствовать, обязательно обращаешь на себя гнев власть имущих. Михаил пошёл по пути наименьшего сопротивления, выбрав для себя форму аллегории. Проводником послужил город Глупов, полностью выдуманный. Так Салтыков стал сатириком, продолжая иносказательно повествовать на протяжении следующих двадцати пяти лет. Даже когда цензура ослабнет, Михаил не сможет отойти от сложившейся системы отображения действительности, чем породит сложности в понимании текста у читателя, далёкого от взятых им за пример обстоятельств. Например, повествуя о прыщах, Михаил рассказывал читателю о чиновниках, деятельность которых он наблюдал, как они быстро созревали и начинали изливать гной. Другой пример — о том, кому сопутствует успех. Только тем, кто действует решительно, не принимая в расчёт мнение народа. Потому как, ежели кто задумается о народе, того не поддержат.

Другое подмеченное Михаилом обстоятельство — наблюдение за спадом и активностью общественной жизни. Обычно десятилетие активной деятельности сменяется десятилетием пассивности. Допустим, в пятидесятых — подготовка к реформам, в шестидесятых годах — провисание из-за случившегося расцвета нигилизма, когда никто ничего не хотел. В семидесятых — нарастает недовольство общества, начавшего желать ещё больше свобод, тогда как в восьмидесятых — обратная поступь. Читатель волен не согласиться с Салтыковым, видя в этом обобщение ряда моментов, тогда как в других сферах жизни активность никогда не угасала. Точно можно быть уверенным в единственном — в слабой продуктивности от выражения собственного мнения по поводу политических процессов современности.

Как быть? К чему стремиться? Какую занять позицию? Вопросы — не имеющие ответа. Михаил ратовал за облегчение общественного бремени, при этом наблюдая за ответной реакцией — вылившейся в агрессивную форму недовольства. Сам Салтыков пострадал от воли Николая I, отправленный в ссылку. Настаивать на возвращении к прежним порядкам он не хотел. Но и свобода, данная Александром II, привела к печальной участи для самого царя. Оставалось вспомнить про деятельность Екатерины II, свернувшей все благие начинания, увидев в них угрозу для самовластия.

И это далеко не всё, о чём Михаил Салтыков думал и рассуждал. Его труды — подлинно философские. С ними тяжело знакомиться, но крайне необходимо. А если нет возможности уделить им достаточно времени, существуют труды исследователей, разбиравшихся с оставленным наследием писателя, творившего под псевдонимом Н. Щедрин.

В марте 1887 года Салтыков вновь думал о продаже собрания своих сочинений в частную собственность за пятьдесят тысяч рублей, при этом приобретатель должен с 1889 года приступить к изданию полного собрания, при этом оговаривалось о запрете перепечатывать то, о чём сам Салтыков не упоминал. В мае писал адресатам из Серебрянки, куда переехал отдыхать на лето, жалуясь на здоровье, вследствие чего ему очень трудно писать. Говорил о постоянном кашле. Стасюлевичу писал: «Целое лето провёл в неслыханных страданиях и те же страдания ждут впереди с осенним и зимним мраком, с болью сердца и беспричинною тоскою. С 25 августа и по 3 сентября я пробуду в квартире совсем один, и так как все знакомые разъехались, то одиночество будет самое полное. Заняться я ничем не могу; весь я дрожу, голова болит. Недостает, чтоб я сделался сумасшедшим, и, кажется, похоже на то, что это случится. Эта ужасная мысль просто убивает меня, и я всегда всего больше этого боялся». В сентябре — Соболевскому: «Представьте себе, Плещеева я уже более полугода не видал. В газетах тоже помалчивают обо мне, и об моей новой книге — нигде ни слова. Точно я уже давно умер, да забыли похоронить». Самому Плещееву: «Я до того забыт, что ни в одной газете о моей книге — ни гугу».

В феврале 1888 года писал Белоголовому: «Состояние моего здоровья, однако ж, нимало не улучшилось. В особенности же беспокоят почки. Четыре раза я испытал прохождение камней, а о песке и говорить нечего». Ему же в начале июня — собрался отдыхать на даче Розенбаха, что в трёх часах езды от Петербурга по Варшавской железной дороге на станции Преображенская. О здоровье: «Почки замучили меня: моча мутная, как бульон у скверной кухарки». В декабре писал Белоголовому о больных зубах. И это самые примечательные из писем, тогда как прочее — сугубо деловая переписка.

В начале марта 1889 года — Стасюлевичу: «Совсем погибаю». Соболевскому: «Я приступил к изданию моих сочинений. Сам я не занимаюсь этим делом, а обратился к благосклонности М. М. Стасюлевича, который и взял его на себя. И к Вам обращаюсь с просьбой: заявить в «Русских ведомостях» о предстоящем издании, что оно будет состоять (включительно с «Пошехонской стариной») из 9 компактных томов, которые будут окончательно отпечатаны к началу будущего года». В середине марта — Стасюлевичу: «Мне не только не легче, а совсем худо».

В середине апреля — Белоголовому: «Целый день задыхаюсь, сплю и потею. Ослабел до того, что не только ходить, но стоять не могу».

Последним известным письмом считается апрельское послание сыну — Константину: «Милый Костя, так как я каждый день могу умереть, то вот тебе мой завет: люби мать и береги её; внушай то же и сестре. Помни, что ежели Вы не сбережёте её, то вся семья распадётся, потому что до совершеннолетия вашего ещё очень-очень далеко. Старайся хорошо учиться и будь безусловно честен в жизни. Вот и всё. Любящий тебя отец. Ещё: паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому».

При всём обилии сохранившейся переписки, читатель волен ознакомиться с письмами при удобной для него возможности, увидеть и лучше понять Салтыкова. Но нужно предполагать, многие из писем Салтыкова затерялись в безвестности, а добрая их часть — вероятнее всего — уничтожена, хотя бы в силу нежелания адресатов привлечь к себе внимание.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пережив закрытие «Отечественных записок», пересобрав мысли, Салтыков начал печататься, и за его статьи и произведения теперь приходилось отвечать другим. В начале января 1885 года писал Стасюлевичу про ставшее известным ему экстренное заседание совета по делам книгопечатания, касающееся одного из «Пёстрых писем» в «Вестнике Европы». Внимательно относились не только к Салтыкову, такова была политика правительства, закрывавшего издания за «вредное направление». Написал Соболевскому о закрытии газеты «Светоч». В февраля писал Михайловскому о двухмесячном карантине в связи с болезнью сына скарлатиной, дополнил словами о Толстом: «И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пёс на блевотину смотрит, а деньги за издание этой блевотины берёт хорошие».

В мае писал Белоголовому — собирается в середине июня выехать в Эльстер. Двадцать первого июня — о прибытии и о проблемах со здоровьем: «почти совсем не ем. Я уже не о смерти думаю, а о том, что очень тяжело». Первого июля находился в Висбадене, гостил у Белоголового. Тринадцатого июля — Стасюлевичу: «Главные мучители мои: одышка, по временам, ежеминутная, бессонница и ослабление самосознания и памяти. Последнего я боюсь, как бы не обратилось в сумасшествие. По временам нападает неимоверная тоска и полная неспособность чем-либо заниматься». Через два дня — Анненкову: «Насилу хожу, задыхаюсь, забываю слова, ничего не могу сообразить».

К августу относится письмо Соболевскому в виде трагедии «Смерть от телеграммы», где доктор Белоголовый, Салтыков и служанка Луиза получают от Соболевского телеграмму о должном быть высланном почтой письме. Что это за письмо? Салтыков ответил: «Которое никогда не посылают». Когда же письмо доходит, оно оказывается пустым. Для трагикомизма Салтыков умирает до его получения, воскрешает при получении, но, видя пустой лист, снова умирает.

Восемнадцатого августа писал Белоголовому о прибытии в Берлин. Ему же двадцать первого августа — вернулся в Петербург. Последнее примечательное письмо за 1885 год датируется сентябрём. Писал Михайловскому о намерении продать собрание всех своих сочинений в полную собственность, планируя выручить пятьдесят тысяч наличными, куда входит всё им опубликованное и подвергшиеся цензурному запрету сказки. Прочее своё творчество Салтыков оценил как: «Всё остальное, мною написанное, яко дермо, желаю предать забвению». А ежели ещё успеет к тому моменту написать что-то, то будет принадлежать издателю. Сам же не думал прожить далее 1887 года.

В первой половине 1886 года переписка крайне скудна. В марте Салтыков уведомил Белоголового — собирается лето провести в финской Новой Кирке, что в восемнадцати верстах от Боткина. В начале июня писал Пантелееву уже оттуда, сказав, что люди могут легко умирать, тогда как он вынужден страдать: «Вот Островский — любезное дело! Вздохнул и умер». Про себя — Белоголовому: «руки дрожат (я каждые три строки отдыхаю), ноги дрожат, конвульсии, жар в груди, в голове, и в заключение беспрерывный понос. Сухой кашель ежеминутно». В начале июля — Пантелееву: «Последние шесть ночей почти не спал, а точно в тумане лежал от 3 до пяти часов в совокупности». Белоголовому: «Я даже застрелиться не в силах, потому что рука так слаба, что спущенный курок не разбивает пистона», рассказал и про сложности отношений с женой, для которой он стался безразличен, она готова ехать куда угодно, не думая о его состоянии. В начале августа — Пантелееву: «Семья моя сегодня уехала в Гельсингфорс на неделю. Так, неизвестно с чего. Остался я один, без всякой помощи, весь в ревматизмах, с ужасной одышкой».

В конце августа вернулся в Петербург. Вёл деловую переписку касательно «Мелочей жизни» и последующих трудов. О политике в письмах не рассуждал вовсе, разве только о публикациях, затронутых цензурными правками и запретами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с перепиской Салтыкова, читатель отмечал обязательный акцент внимания на проблемах со здоровьем. Но это объяснимо, если адресатом выступал врач, вроде Белоголового. И вот в начале января 1884 года Салтыков написал Гаевскому: «Ты скажешь, может быть, что вот уж восемь лет, как я угрожаю умереть и всё не мру, но, право, уж тут я не виноват и совершенно искренно думаю, что конец недалеко. В течение двух месяцев у меня однажды отнимались ноги и однажды — совсем прекращалось дыхание. Кажется, признаки достаточные».

За прошлые годы Салтыков писал ещё и о том, что сгущаются тучи над ним и над «Отечественными записками». Стало известно об особом положении журнала среди политических заключённых. Это было не просто так, потому как начались аресты сотрудников Салтыкова, вследствие чего журнал вскоре будет закрыт. Об этом Салтыков не раз писал в деловых письмах, но думая, что закроют скорее из-за его собственных статей, нежели по какой-либо другой причине. Так в середине января писал Елисееву: «происшествие, взволновавшее меня, заключается в том, что 3-го января арестован Кривенко. Хоть и есть надежда, что дело кончится благополучно, но до сих пор его не выпускают, и может быть вышлют из Петербурга». О том же в феврале писал Толстому: «Представьте себе, что теперь я в редакции — совершенно один. Редакция из трёхчленной превратилась в одночленную, ибо Елисеев безнадёжно болен и уже 3 года живёт за границей, а Михайловский выслан из Петербурга. Вдобавок, в январе арестовали Кривенко, который отчасти мог заменить Елисеева».

Двадцатого апреля писал Елисееву: «Сегодня в «Правительственном вестнике» напечатано распоряжение о совершенном прекращении «Отечественных записок». В последующей деловой переписке начал давать распоряжения, часть должного быть опубликованным передавал в другие издания, передавал даже подписчиков. Писал Белоголовому: «журнал прекращён не за содержание, а за то, что некоторые из сотрудников его арестованы». В начале мая Анненкову: «Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И всё это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссийским дураком», «В городе разные слухи ходят: одни говорят, что я бежал за границу, другие, что я застрелился; третьи, что я написал сказку «Два осла» и арестован». Кавелину написал обиду на литераторов, из которых никто не выразил сочувствия в связи с закрытием журнала, будто бы они забились в угол и думают «как это ещё нас бог спас!»

Что делать в такой ситуации? Белоголовому одиннадцатого мая написал об уменьшении ежегодного дохода на двенадцать тысяч рублей, говорил, как ни один из журналов не возьмёт его в качестве сотрудника. Это было крайне болезненным для Салтыкова, он желал продолжать «периодически беседовать с читателем» — писал Боровиковскому: «при старости и недугах моих я сделался мизантропом и даже любить отвык. Только и любил одно это полуотвлечённое существо, которое зовётся читателем».

В двадцатых числах мая уехал из Петербурга на взятую в аренду дачу на станции Сиверской по Варшавской железной дороге. Оттуда писал Анненкову, говоря о неблагодарности Островского, чьи пьесы пятнадцать лет украшали первый выпуск январских журналов, и Толстого, за месяц до закрытия хвалившего содержание «Отечественных записок»: «могли же они хоть несколькими строками заявить мне — письменно, а не печатно — что понимают нечто. Нет, ни один ни слова. Вот почему мне вспомнился Тургенев, который совсем не так бы поступил». Писал и о себе: «Буду ли печататься и где именно — не знаю». В июле написал Анненкову об угрозах, если где будут печататься сотрудники «Отечественных записок», тогда тот «журнал проживёт недолго». В середине июля Елисееву: «Положим, что я начну писать — вопрос, где печататься. Моя работа журнальная, а какой же можно указать подходящий журнал. «Русская мысль»? — но ведь это чистейшая окрошка. «Вестник Европы» — тараканье кладбище». При этом Вольф пригласил Салтыкова печататься в должном начать выходить с ноября журнале «Новь», но Салтыков отказался. При этом задумался о возможности печататься в «Русских ведомостях», чуть позже с редактором этого издания — Соболевским — Салтыков начнёт активную переписку.

В конце августа вернулся в Петербург, в конце месяца написал Белоголовому о здоровье: «Из комнаты в комнату переходя, задыхаюсь, а чтобы дойти до ватерклозета, раза три отдыхаю; стою упершись в стену и вылупивши глаза. Надо утром видеть, что со мной происходит. А врачи, видя меня, восклицают: какой у вас сегодня прекрасный вид! А я, по крайней мере, раза четыре в день по получасу лаю, как собака».

Примечательным можно считать письмо редактору зарубежной газеты «Дейли Ньюс», где была опубликована заметка бульварного содержания, которое Салтыков опровергал. Он отказывался считать себя главой республиканской партии и отрицал слух о проведённом у него обыске.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с письмами Салтыкова, можно найти ряд интересных ко вниманию слов. Оные обязательно в определённый момент вызовут интерес у читателя. Так в конце января в письме к Белоголовому Михаил жаловался на «драхеншус», под которым медики последующих поколений понимали люмбаго, то есть простреливающие боли в пояснице. В этом же письме — об обязательстве беспрерывно писать: «Точно вечный жид: кончу одно и сейчас же должен начинать другое». При этом же жаловался: «А книги мои, между тем, совсем стали. Вот уж два месяца, как ни один книгопродавец ни одного экземпляра не берёт».

На протяжении 1882 года Салтыков имел прежнюю продуктивную деловую переписку, изыскивая для «Отечественных записок» труды именитых и начинающих писателей. Интерес представляют послания на иные темы, как вроде мартовского письма Тургеневу: «Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо ещё, что я не читаю газет и только в «Московских ведомостях» узнаю, что я безнравственный идиот».

Лето провёл на отдыхе в Ораниенбауме. В письмах переполнялся от пессимизма, жаловался на здоровье, говорил о должном вскоре последовать покое в виде смерти, более даже от усталости видеть всё происходящее. О загранице в этом году он и слышать не хотел.

В декабре опять писал Островскому, с просьбой о пьесе для январского номера. В том номере состоится публикация произведения «Красавец-мужчина». Примечателен декабрь и согласием Салтыкова напечатать в «Отечественных записках» очерки «Золотуха» за авторством Мамина-Сибиряка, для чего ожидал получение одобрения от писателя с условием гонорара в виде ста рублей за печатный лист.

1883 год начал с письма первого января Гончарову. Салтыков поздравил с пятидесятилетием служения русскому обществу и литературе. В том же письме сказав про себя «Я в русской литературе — изгой». А в самом конце января писал Боровиковскому о получении «Отечественными записками» второго предостережения. После следующего — последует закрытие журнала. Ему же писал в марте: «Представьте себе, я осужден на непечатание. Штука очень простая. Феоктистов самым наивным образом заявляет: как только в «Отечественных записках» что-нибудь появится Салтыкова, то сейчас же арестовать книжку. Согласитесь, что ни в каком государстве до такой простоты не додумались бы». Из-за этого писал Елисееву «Скучно жить под угрозой, и, право, было бы лучше, если б положение выяснилось окончательно». Продолжая говорить о планируемой женой поездке за границу, собирался в другой путь: «Может быть, на тот свет соберусь. Это единственный просвет».

Случившаяся опала имела разные слухи. В провинции думали, будто Салтыкова выслали из Петербурга. Его спрашивали, куда теперь писать письма. В мае написал Елисееву: «вчера в «Новом времени» (без оговорки) перепечатано было из «Одесского вестника» известие, что я уже проехал через Одессу в Тифлис на жительство».

Однако, в июне Салтыков начал собираться в заграничную поездку, недель на семь, о чём написал Боровиковскому, после в главное управление по делам книгопечатания, уведомив о замещении его Плещеевым. И в конце июня — Михайловскому, думая отказаться со следующего года от редакторства: «Во-первых, с двумя предостережениями журнал издавать совсем немыслимо, а во-вторых, я совсем измучен и физически и нравственно».

Пятого июля выехал в Баден-Баден, о чём написал Елисееву. Двенадцатого июля Боровиковскому: «Теперь пишу к Вам из Баден-Бадена, где бедствую на биваках и благодаря отвратительнейшей погоде всем нутром болен». Девятого августа из Кларана Белоголовому: «весь скрюченный прострелом. Боль невыносимая, ни согнуться, ни разогнуться», «Всё остальное здесь превосходно. Озеро — изумительное, горы — волшебные; отели — похожи на дворцы». Тринадцатого августа Шассену — уже в Париже. Двадцать седьмого августа из Петербурга Ясинскому — вернулся из поездки.

В середине сентября Белоголовому — о приготовлениях к похоронам Тургенева: «Во-первых, тело его повезут со станции по Обводному каналу; во-вторых, военным строго воспрещено всякое участие; в-третьих, такое же воспрещение простирается на университет и вообще учебные заведения. Шум идёт большой; ругательства раздаются в изобилии — это против Тургенева, которого на Пушкинском празднике сам епископ Амвросий называл чистым голубем». Добавив о себе: «Я человек маленький и, конечно, не рассчитываю, по смерти, иметь похороны, сколько-нибудь подобные тургеневским. Но средние похороны, вероятно, будут. Однако, и это мне претит. Непременно куплю себе где-нибудь к будущему лету угол, и когда почувствую потребность умирать, то удалюсь туда. Там умру и велю себя похоронить. Тихо, смирно, благородно. Никого, по поводу моей смерти, не заушат, никого не сошлют в места не столь отдалённые».

В октябре написал традиционную просьбу Островскому — о пьесе для первого номера следующего года. Островский представит для публикации текст произведения «Без вины виноватые».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Первая половина 1881 года — обильная деловая переписка. Так в конце января Салтыков просил Михайловского написать некрологи на смерть Писемского и Достоевского. Его же просил присутствовать на похоронах Достоевского, поскольку сам этого сделать не сможет, причина чего в плохом самочувствии, да и от «Отечественных записок» обязательно должен кто-то быть. В июне уведомил главное управление по делам печати — уезжает за границу, заместителем оставляет Скабичевского.

Пятого июля отправил первое письмо из Висбадена Белоголовому, рассказав об ухудшении самочувствия: «Кашель у меня усилился и какими-то пароксизмами раз шесть-семь в день по получасу. Отделения густые. Перед сном и утром после сна очень тяжко», «Очень мне плохо; с каждым днём всё больше и больше слабею. Исключительное что-нибудь может ещё оживить меня на время, но потом опять хуже». Думал ехать в Париж. Седьмого июля Михайловскому: «Кашляю как никогда, но лечиться не желаю. Просто надоело». Одиннадцатого июля Белоголовому: «Что касается до меня, то, мне кажется, я совсем кончаю карьеру. Главным образом, сердце угнетено, и причина этого явления, сколько могу судить, заключается в акте передвижения, которое всегда действует на меня угнетающим образом», «в течение 9 дней моего пребывания здесь я двух строк выжать из себя не могу», «Боюсь, что помру в Висбадене. Представьте себе, насилу хожу».

Пятнадцатого июля Елисееву: «Устроился я здесь очень хорошо; платим за 5 пансионов, имеем 6 комнат, утренний кофе или чай, обед из 4-х блюд и вечером чай с лёгким (весьма) ужином. Комнаты прекрасные, вид прямо в парк, бесподобный. Платим по 7 марок с рыла по-моему, недорого. До сего числа жили в бель-этаже, а сегодня перегнали в нижний этаж, потому что весь бель-этаж наняли под Лорис-Меликова». Писал и о том, как собирается на короткое время съездить в Баден-Баден и Тун, после отправится дней на двадцать в Париж. Двадцать пятого июля Белоголовому: «С тех пор, как я выехал из Петербурга, я ни от кого из сотрудников и товарищей ни одной строки не получил, хотя писал и к Елисееву и к Михайловскому. Так что не имею ни малейшего понятия о том, что делается в редакции, и в каком положении находится Елисеев». Двадцать девятого июля писал Белоголовому про учреждение в Петербурге Дружины спасения, должной исследовать и истребить нигилизм, допуская даже устранение Гартмана, Кропоткина и прочих.

Четвёртого августа Михайловскому: «Вообще со мной что-то творится. Слова забываю. Хочу сказать: дайте туфли и не могу припомнить слово. Боюсь, чтоб не кончилось худым. И когда пишу, сознаю, что совсем не то слово под перо попало, а настоящего найти не могу. Никогда этого не бывало». Двенадцатого августа Белоголовому в связи с закрытием «Новой газеты» выразил уверенность: «Я почти не сомневаюсь, что и «Отечественные записки» перестанут существовать через 2-3 месяца».

Девятнадцатого августа уже в Париже, согласно письму Шарлю-Луи Шассену. Через два дня писал Лорис-Меликову, рассказав о поездке по немецким землям до Парижа с неисчислимым количеством постоянных пересадок. Тридцатого августа Гаевскому: «все эти десять дней в Париже проливные дожди, сырость, слякоть, а я не остерёгся, ходил в театры и схватил жесточайшую простуду».

Двадцать второго сентября уже в Петербурге, сразу письмо Островскому с традиционной просьбой о пьесе для первого номера в следующем году. Этой пьесой станет произведение «Таланты и поклонники». Тридцатого сентября Елисееву: «Уже 9 дней как пропекаюсь в Петербурге, но не писал к Вам потому, что крайне болен. С самого приезда буквально ни одной ночи более 4-х часов не спал. Одышка, неестественный кашель не дают покоя. Одну ночь положительно думал, что не доживу до утра: совсем задохся», ему же рассказал об удивлении Льва Толстого, будто бы пренебрегавшего чтением русской литературы, пока в его руки не попал журнал «Отечественные записки», тексты на страницах которого принял за превосходные и искренние. Толстой даже выразил намерение печататься именно в «Отечественных записках».

Восемнадцатого октября Салтыков писал Елисееву о визите к министру внутренних дел, передавшему ему мнение государя о непозволительности печатания третьего «Письма к тётеньке», потому как оно неуместно и возбудит много неудовольствий. Было высказано мнение о явной социалистической направленности «Отечественных записок», что сам Салтыков истолковал как «подследственные политические беспрестанно ссылаются на статьи из «Отечественных записок», хотя его мнение было следующим: «усилия нашего журнала направлены к исследованию современного положения народного быта, и что ежели картины выходят неудовлетворительные, то ведь и правительство не находит их удовлетворительными, беспрерывно возбуждая вопросы о помощи народу».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1880 году Салтыков в прежних думах и заботах об «Отечественных записках», кроме того он периодически проявлял заботу о нуждающихся писателях, о чём не раз уведомлял Литературный фонд. В самом Литературном фонде Михаил сроком на один год был выбран членом ревизионной комиссии. Однако, читатель узнавал из январского письма Таганцеву — из-за болезни Салтыков не сможет посетить заседание.

В феврале писал в санкт-петербургский цензурный комитет, просил вернуть экземпляры второго номера «Отечественных записок», взамен гарантируя предоставить новые с внесёнными исправлениями. Пока это была крупнейшая из цензурных правок — четыре статьи порезали, одну заставили убрать полностью. В том же феврале отказал Островскому в публикации рассказа за авторством Невежина, сославшись на примитивность сюжета, добавив о складывающемся положении вокруг журнала и внутри страны: «Очевидно, журнал разваливается сам собой, как разваливается само собой III Отделение, которое всё делало: и слёзы утирало, и шпионов содержало, но одного не совершило: безопасности не достигло». Дело шло к упразднению III Отделения, должное быть заменённым на Департамент полиции при Министерстве внутренних дел.

В марте уведомил Энгельгардта о цензурных запретах для его статей. В мае писал Хвощинской: «На днях Абаза говорил мне: «Ваш журнал внушает к себе в известных сферах чрезвычайное озлобление, поэтому я могу Вам посоветовать только одно: осторожнее!» На что я ему возразил, что у нас есть только одно понятие, прочно установившееся — это: осторожнее!»

За 1880 год читатель может увидеть много сохранившихся писем Салтыкова своим детям — Лизе и Косте.

В июне писал в комитет Литературного фонда с просьбой оказать содействие семье Гаршина, тяжело заболевшего. После писал Недетовскому, сообщив о намерении поехать за границу. Сообразуясь с этим, заранее просил Островского о пьесе для январского номера.

Третьего июля писал из Эмса Лазаревскому, спрашивая разрешение его посетить. Двадцать восьмого июля писал Михайловскому: «Я послезавтра уезжаю из Эмса в Баден-Баден, где пробуду три дня, а оттуда проеду в Тун». Ему же четырнадцатого августа: «Я всё ещё в Баден-Бадене. Сделал экскурсию в Швейцарию, но всюду преследовал меня дождь. А теперь погода прекрасная. В Париж выезжаю в воскресенье, т. е. 17 августа».

Заграничных писем от Салтыкова небывало малое количество. Видимо, теперь Михаил сконцентрировался на материале для «Отечественных записок», подготавливая цикл статей о зарубежной жизни. Можно лишь указать на сентябрьские послания Михайловскому: «В Париже тоскливо и вдобавок воняет. Ходить по ресторанам и видеть, как с утра до вечера покупают и примеряют, тоже не особенно весело», «Здесь каждый день проливные дожди и начинает быть холодно»; Анненкову — «Время я провёл здесь очень скучно, несмотря на превосходную погоду. Только и делал, что писал».

В конце сентября вернулся в Петербург. Кидошенкову сообщил об изрядно накопившихся делах. В октябре писал в комитет Литературного фонда, предлагая избрать в члены оного своего восьмилетнего сына — Константина Михайловича Салтыкова. И его просьба будет поддержана. В октябре писал Островскому — тот ещё не выслал текст пьесы. Но пьеса всё же будет выслана Островским — в январский номер она пойдёт под названием «Невольницы».

Относительно недолгая пора творческой стагнации дала Салтыкову новый материал для произведений. Он уже менее жаловался на здоровье, более сконцентрированный на работе. Можно только предположить, как взявшись за «Отечественные записки» полностью самолично, теперь будет находить новый материал для отражения изменяющихся в стране реалий.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Салтыков достаточно оставил рабочей переписки, особенно касающейся его деятельности в «Отечественных записках». Внимать всему этому следует отдельно, кому нужно проследить сугубо за историей самого издания. В плане понимания творческого наследия Салтыкова — это ничего не даёт, кроме факта причастности Михаила к издательскому литературному процессу. Поэтому многие из его писем читателя не заинтересуют, кроме редких обращений к писателям, чьи произведения в последующем будут признаны за классические. Или если упомянуть факт, как в марте 1878 года Салтыков писал в главное управление по делам печати с просьбой об утверждении его ответственным редактором «Отечественных записок», причиной чего стала смерть Некрасова. В том же месяце писал Жемчужникову о поднявшей голову цензуре: «Вы живёте за границей, и, может быть, думаете, что у нас здесь свободы всякие. Одно у нас преуспеяние: час от часу хуже. Правду сказала Хвощинская: бывали времена хуже, подлее — не бывало. Да, не бывало — клянусь, так! Что-то похожее на бешенство наступило».

Возвращение цензуры стало закономерной реакцией на происходившие в обществе процессы, особенно в свете возросшего количества террористических актов. Так Салтыков писал в апреле Островскому: «Каракозов и Засулич — вот российские историографы, которые, в особенности, будут памятны русской печати, которая, по обыкновению, за всё про всё отдувается».

В августе просил Льва Толстого дать какой-нибудь материал для журнала. В последующие месяцы писал такие письма многим, в том числе Энгельгардту. В октябре напомнил Островскому об ожидании традиционной пьесы в январский номер. Таковой пьесой станет «Бесприданница».

В ноябре писал Михайловскому — часто стал бывать в цензурном комитете, ожидал стать там постоянным посетителем. В том же ноябре писал Гаршину, выразив нерешительность для публикации в «Отечественных записках» рассказа «Трус», опасаясь должного последовать запрета от цензуры, из-за чего журнал придётся выпустить позже ожидаемого.

Сбиваясь со вниманием к некоторым аспектам рабочей переписки, сохранились письма, где Салтыков рассуждал о более будничных для него делах. Так в начале января 1879 года писал Каблукову, рассказывая о быте лебяжинской мызы: «А я со своим новым имением точно так же бедствую, как и прежде. В год не меньше 1500 р. на него трачу. Видно, мне не на этом, а на том свете хозяйничать. Одно только хорошо, что имение у меня в порядке, т. е. сад и дом, не так, как в Витенёве было. А рабочие здесь ещё дороже, нежели у Вас. Садовнику 30 р. в месяц плачу, приказчику 27, мельнику 22 р. и так далее в той же соразмерности. Постоянных 2 работника и скотница, да летом одной подёнщины сколько. На мельнице работы ещё меньше, нежели в Витенёве, только здесь за помол мукой берут 1/2 пуда с четверти, так что выходит на одно. Огород у нас большой, но капуста маленькая. Огурцы морозом оба года побило. 7 ульев пчёл есть, да оба года мёду не было».

Продолжая рабочую переписку, Салтыков находился в постоянном поиске материала для журнала, не чураясь указывать ряду авторов на нежелание понять и принять их стремление публиковаться где-либо, кроме «Отечественных записок». Например, высказал Хвощинской упрёк за публикации в «Русских ведомостях».

От сентября сохранилось письмо, адресованное в санкт-петербургский цензурный комитет, в котором Салтыков обязывался исключить часть текста из «Убежища Монрепо», после чего девятый номер «Отечественных записок» получит одобрение для распространения.

В октябре письмо Островскому с просьбой пьесы для январского номера, этой пьесой будет «Сердце не камень». В ноябре торопил Островского, ещё не выславшего текст. В том же письме рассказал о посещении представления по пьесе, посетовав на плохое актёрское исполнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В конце июня 1876 года Салтыков писал уже из Витенёво. Его первым корреспондентом стал Гаевский. Сказал: от скопивших дел закружилась голова, присмотрел квартиру в Петербурге на Литейной в шестьдесят втором доме, там девять комнат, стоит это полторы тысячи рублей, поэтому просил помочь обустроить дело по ссуде о выкупе имения в Ярославской губернии. Жаловался и на здоровье: «ноги ноют, пальцы на руках сгибаются с трудом и с болью».

В июле написал Некрасову, сочувствуя об ухудшении его здоровья, рассказал про собственное, ухудшающееся при перемене погоды. В августе писал Якушкину, сообщив о решении выкупного дела по ярославскому имению (часть денег удерживалась с него в пользу задолженности перед матерью) и об отправлении Боткиным Некрасова в Крым на лечение обострившегося геморроя.

В сентябре переписка с Жемчужниковым, отказываясь печатать одно из стихотворений, так как из-за него «Отечественные записки» могут закрыть. Писал Некрасову: «сердце бьётся пуще прежнего, и оттого чувствую вялость, тоску и апатию», «правая нога очень беспокоит, совсем отказывается ходить». Ему же писал в октябре, обсуждая ситуацию на Балканах. Салтыков выражал недовольство проводимой Россией политикой. В ноябре в письме Анненкову дал русскому народу такую характеристику: «Как относиться иначе к такому загадочному народу, который, по наружности, так охотно и легко принимает всякие европейские обычаи, но, в существе, с изумительным упорством отказывается от всякого общения с духом европейской жизни и не признаёт принципа сознательности». Дальше в письме говорил о прогрессировании заболевания у Некрасова. Если Некрасов умрёт, для «Отечественных записок» это может закончиться крахом, тогда он сам — Салтыков — будет вынужден публиковаться в разных изданиях, потому серчал, что проще будет вовсе умолкнуть. Добавил в письме следующее: «В литературном мире тихо. Островский написал новую комедию, которая глупее «Богатых невест» и пойдёт в первом номере «Отечественных записок», «Книжные магазины лопаются один за другим», о сокращении желающих подписываться на «Отечественные записки».

В декабре написал Достоевскому, прося дать для журнала хотя бы небольшой рассказ.

В январе 1877 года написал Энгельгардту о незавидном положении «Отечественных записок». Сверху решили «не давать предостережений, а прямо арестовать номер и предавать сожжению». В этом же письме выражал негативное отношение к новому роману Тургенева: «Между прочим, один такой пенёк, И. С. Тургенев, написал роман «Новь», который не производит даже сенсации, а просто изумление: до такой степени он глуп». Про себя сказал: «Вяло пишется, ни огня, ни энергии — ничего. Одна необходимость существовать, необходимость паскудная».

В феврале писал Каблукову, так как на имение в Витенёво наконец-то нашёлся покупатель. Просил не уступать менее чем за двадцать пять тысяч рублей. В том же месяце писал Анненкову о цензуре — «обнаруживает намерение воскреснуть», про «Отечественные записки» — «наступает момент очень серьёзный — момент конца», про «Новь» Тургенева — «Что касается до меня, то роман этот показался мне в высшей степени противным и неопрятным (напоминаю Вам Ваше требование не стесняться). Я совершенно искренно думаю, что человек, писавший эту вещь, во-первых, выжил из ума, во-вторых, потерял всякую потребность какого-либо нравственного контроля над самим собой. Начать хоть с внешней стороны: это не роман, а бесконечная, случайная болтовня, которую можно начать с какого угодно места и где хотите кончить. Мельников пишет иногда такие романы, которые можно, без потери, с любой страницы начать читать».

В марте вновь писал Каблукову — некий Калабин желает приехать в Петербург для обсуждения условий приобретения имения. Анненкову писал о страшных мучениях Некрасова. В апреле уведомил Каблукова о продаже имения в Витенёво за двадцать одну тысячу пятьсот рублей.

Последним важным к вниманию письмом за 1877 год становится июньское послание Островскому, примечательное местом отправления. Продав имение в Витенёво, Салтыков купил лебяжинскую мызу на берегу Финского залива близ Ораниенбаума, должную быть знакомой читателю по определению от самого Салтыкова — Монрепо.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

По май 1876 года Салтыков продолжал находиться в заграничной поездке. Баден-Баден принёс ему сплошные разочарования, о чём Михаил беспрестанно писал в письмах. Парижем он восхитился. Но так как писать в благожелательном тоне не привык, не стал распространяться далее сухого восторга. Зато Ницца ему более всего не понравилась, к тому же встретившая Салтыкова небывало холодной для данных мест погодой.

В начале января Михаил писал Унковскому, жалуясь на здоровье: «Слабость такая, что сижу на стуле и задыхаюсь». Привёл распорядок дня: после беспокойной ночи встаёт и ждёт чай, потом ждёт завтрак, затем сидит и задыхается до обеда; после обеда — чай; после в постель, где прилагал «неимоверные усилия, чтобы перевернуться с боку на бок». В начале февраля Анненкову — по совету Боткина решил лечить ревматизм салициловой кислотой. Через несколько дней написал Белоголовому — принял салициловую кислоту десять раз, улучшения нет, зато появились понос, шум в ушах и обильный пот. После седьмого приёма вовсе оглох. В Ницце настолько холодно, что по ночам замерзает вода в бассейне.

В конце февраля Анненкову — в Ницце карнавал, все беснуются. В дальнейших письмах Салтыков продолжал жаловаться на здоровье, вспоминал про Тургенева, говорил о росте политического влияния Гамбетты. В середине марта писал Некрасову о новом способе лечения глубоко верующим доктором Чернышевым — божьей помощью и кислородом.

В середине апреля Салтыков вернулся в Париж. Но и Париж встретил его холодной и сырой погодой, о чём Михаил написал Некрасову. То есть далее Франции на юг Салтыков не поехал, вероятно из-за плохих непроезжих дорог. В мае написал Некрасову о знакомстве с Флобером, Золя и Гонкуром, сказав следующим образом: «Золя порядочный — только уж очень беден и забит. Прочие — хлыщи». Белоголовому написал о докторе из Кобленца, тот у него нашёл «четыре смертельные болезни: болезнь правой почки, болезнь левой стороны печени, страдание сердца и общую анемию тела». Пожаловался на астму, отчего отныне постоянно в мыслях о возможности умереть от удушения. Это было последним письмом из Парижа, далее Салтыков планировал вернуться в Петербург через Баден-Баден и Берлин.

Поездка затягивалась. Несмотря на уведомление Каблукова о желании доехать до Петербурга в двадцатых числах мая, имелись затруднения, которыми Салтыков делился уже с Некрасовым. Если в начале поездки квартира в Петербурге никак не сдавалась, то теперь квартирант вовсе не желает съезжать, так как ранее оплаченного срока не собирался освобождать помещение.

Теперь следует сделать шаг назад, так как именно в этом месте читатель возвращается к письмам родственников Салтыкова и к некоторым ранним трудам самого Салтыкова. Разбираться с внутрисемейной перепиской нет необходимости. Разве только акцентировать внимание на посланиях матери. К сыну она относилась благожелательно, хотя из писем Салтыкова именно это не считывалось.

Читатель может ознакомиться со служебными бумагами периода вятской ссылки. Есть два текста. Один касается вятской выставки, другой — волнений крестьян Трушниковской волости Слободского уезда Вятской губернии из-за спорной сенокосной земли (рапорт губернатору от двадцать четвёртого ноября 1852 года). Салтыков выяснил причину — крестьяне в самом бедном положении, земля в их владении посредственного качества, занимаются промыслами, чтобы хотя бы уплатить подати, и то порою не хватает.

Особый интерес может представлять заметка «Краткая история России», написанная для сестёр Болтиных, более касающаяся положения крепостных, какими они были при Рюриковичах.

Есть ещё цитаты из подготовительных трудов Арсеньева для биографии Салтыкова. Для особо интересующихся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее