Метка: письма

1848 — год революций. Народные волнения произошли в землях Италии, Франции, Германии, Дании, Швеции, Бельгии, Швейцарии, Польши и Молдавии. Иван Тургенев стал свидетелем одного из них, что после находило отражение в его творчестве.

В марте Тургенев писал из Парижа на немецком Георгу и Эмме Гервег, рассказывая об узнанном от человека, причастного к правительственным кругам, будто Берлин во власти народа, король бежал в Шпандау. В апреле — Полине Виардо, как посетил выставку эскизов статуй, олицетворявших Республику, назвал увиденное «невообразимой мерзостью». Сообщил об экспедиции Георга Гервега, потерпевшей неудачу. Его немецких рабочих избили, кое-кто был убит. Тургенев даже подумал о необходимости дать Гервегу перечитать «Короля Лира», потому как всякое дело нужно доводить до конца, пусть и будешь за это убит. Про себя же Тургенев сказал, что он прикован к земле, ему милее созерцать неторопливых уток, наблюдать за их медленными движениями, подмечая детали, или созерцать сверкающие капли воды, падающие с морды неподвижно стоящей коровы.

В середине мая — Полине Виардо — отправил отчёт об им увиденном пятнадцатого числа. Наблюдал за маршем в Париже, участники которого кричали о должной здравствовать Польше. Против них выступила мобильная гвардия, уступив натиску. Лишь благодаря человеку из толпы, имевшему пистолет, бунтовщиков сопроводили в полицию. Сам Тургенев до вечера наблюдал за продолжением происходившего, пока не убедился в торжестве сил правительства. Солдат он назвал картонными игрушками, которые окружили собравшихся, всё проходило в разглагольствованиях. В воздухе витал страх.

В октябре — Полине Виардо — писал из Лиона, отметив, как ему пришлось тридцать шесть часов сидеть на скамейке дилижанса, где практически не было спинки. Ехал с охотничьей собакой. На следующий день должен был отправиться в Авиньон. Отметил, сколь Франция некрасива, видеть её места — «небольшое удовольствие». После послание из Иера, сообщил о днях проведённых в Тулоне и в Марселе.

В мае 1849 года — Полине Виардо — из Парижа. Говорил об очередном заболевании. А болеть ему пришлось холерой. Отметил, как в Париже люди мрут, подобно мухам. В конце мая отметил улучшение самочувствия. Рассказал, как во Франции холеру лечат посредством промывания кишечника. Писал о своей болезни Краевскому, едва «не утащившей» «в места злачные и прохладные».

В июне переехал в Куртавнель — в усадьбу Виардо, тогда как Луи и Полина отправились в Лондон. Оттуда писал много писем Полине, описывая, каким образом проводит свой досуг. Говорил, что много работает, гуляет, думает о тысяче разных вещей, воспринимает жизнь гораздо проще, чем её желают видеть люди. Отразил и досаду — ему не высылают денег из России. Делясь прочитанным, в июле рассказал про знакомство с текстом «Корана». Отметил величие и здравый смысл, но отразил первые впечатления, что ему скоро наскучат «восточная напыщенность и неясность пророческого языка».

В декабре из Парижа писал Краевскому, рассказывая о печальном положении из-за безденежья, просил выслать тысячу рублей. Через две недели в ответном письме благодарил Краевского за приложенные триста рублей серебром, сказав: «Эти деньги решительно спасли меня от голодной смерти», в благодарность выслал несколько своих произведений. Денег не хватало и вот по такой причине: «мой разрыв с маменькой окончательно состоялся — и мне приходится зарабатывать свой насущный хлеб». Говорил о расценках за труды. За печатный лист просил двести рублей. Писал и про то, как весной следующего года намеревался вернуться домой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

За 1841 год нет примечательных писем, разве только в конце мая Тургенев сообщил Никитенко о приезде в Петербург. В январе 1842 — рассказал Бакуниным об охоте на медведя, как довелось самому убить двухлетнего. Им же в апреле: «вчера съел за один присест Декарта, Спинозу и Лейбница; Лейбниц у меня ещё бурчит в желудке — а я себе на здоровье скушал Канта — и принялся за Фихте: но этот человек несколько чёрств, и потому я, для отдыха — пишу к вам письмо». Чуть погодя написал об удачной сдаче экзамена по философии.

В начале 1844 года первое письмо Луи Виардо. Писал на французском. Приглашал отправиться на охоту. В мае писал Полине Виардо. Опять же — на французском. Этот момент в дальнейшей переписке можно не обговаривать. В последующем переписка будет обильно наполняться английскими, немецкими, итальянскими и латинскими словами. Изредка будут звучать пожелания на русском. И неизменно Полина называется в приветствии различными положительными сравнениями. Как тут — «моя добрая и дорогая госпожа». Но данное письмо Тургенев начал с упоминания перенесённого воспаления лёгких. В середине декабря короткое послание Белинскому с текстом второй корректуры «Разговора».

Из писем за 1846 год примечательно письмо Полине Виардо от начала мая: «Если вы не приедете зимой в Россию, я надеюсь, что буду иметь удовольствие встретить вас где-нибудь в Европе в будущем году, так как собираюсь туда отправиться».

В 1847 писал письма из Берлина, Лондона, Куртавнеля и Парижа. Так из Лондона сообщил Луи и Полине Виардо, как сходил на постановку «Разбойников», которые «мило провалились», видел королеву с супругом, Верди, после пересказывая впечатления от уведенного на сцене: «Словом, плохо, плохо, архиплохо». В ноябре писал Полине о лёгком нездоровье, желал сообщить о происходящем в Париже. Сообщил о прочтении труда Даумера о тайнах христианства, где автором утверждалось, будто первоначально христианство возникло подобием культа Молоху, первые христиане приносили людей в жертву и ели их мясо. Даумер даже пытался доказать, как таковое сохранялось вплоть до четырнадцатого столетия. Такого рода безумные мысли Тургеневу было тягостно осмысливать. В этом же письме говорил о желании учить испанский язык.

В ноябре писал Белинскому, жалуясь ему на дошедший до Парижа «Современник». Красит издание только поэзия Некрасова, тогда как обилие опечаток портит всё настроение: «Ни в одном трактирном тюфяке, ни в одной женской кровати нет столько блох и клопов, как опечаток в «Современнике».

На самом деле писем больше, чем тут упоминается. Был бы смысл пересказывать их содержание. Читателю следует уделить внимание особенно примечательным моментам. Если он желает проникнуться экспрессией Тургенева, либо особым образом отметить переписку с Полиной Виардо, это следует делать самостоятельно. Тем более, учитывая сложность понимания такого рода посланий. Причина чего в необходимости знать французский язык, либо довольствоваться переводом. Усложняется понимание и от обилия слов на других языках, которые, опять же, понятны читателю благодаря переводу в сносках. Приходится удивляться, какого рода знания имелись у людей прежних веков, если они писали на многих языках сразу, подразумевая, что будут обязательно поняты. Либо для прочтения письма приходилось обращаться к знакомым. Как в случае приведения слов на русском языке. Не всякий европеец сможет их не только понять, но и прочесть не сможет, ввиду их записи на кириллице. Впрочем, читатель вовсе не обязан знакомиться с письмами Тургенева, достаточно уделить внимание прозаическим и, при особом интересе, поэтическим произведениям.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Переписка Тургенева обильна. Сохранилась в изрядном количестве. Есть о чём рассказать, и каким образом её суметь воспринять. Но не всё может быть понятным по переписке, о чём Тургенев не рассказывал, либо те письма не дошли, вроде описания переживаний о кораблекрушении, что Тургенев рассказал уже на излёте лет.

В 1831 году с конца марта по середину апреля юный Ваня ежедневно вёл дневник, который отправил дяде — Николаю Тургеневу. Это можно воспринять, как юный Ваня вёл журнал-хронику, рассказывая о событиях, с ним произошедших, какие имеет интересы, чем занимается, как выполняет уроки. Например, шёл юный Ваня, упал, в результате чего замарал и изорвал штаны. Прочие события конца марта юный Ваня охарактеризовал как: «Досада и скука». Другая запись: «Утомлённый вчерашними уроками, проспал я назначенное время, вскочил, гляжу на часы, 1/2 седьмого». Или вот: «Вторник, 7-го апреля. Длан, длин, длан, длин, длан! — колокольчик разбудил меня; я встал и, одевшись, пошёл вниз».

За 1834 год сохранилось послание брату Николаю, написанное на немецком языке. Тургенев рассказал о болезни, о поставленных ему двенадцати пиявках.

В марте 1837 обратился к Никитенко с просьбой оценить его «первые, слабые опыты на поприще русской поэзии», сказав, что годом ранее Плетнёв их оценил словами: «всё преувеличено, неверно, незрело». В апреле писал Дестунису, как его выкинуло из дрожек, вследствие чего «расшиб чашку и вывихнул плечо». В сентябре вновь обратился к Никитенко, упросив из-за травмы замолвить слово, чтобы не иметь проблемы с получением диплома.

1838 год примечателен письмом Фиглеву. Тургенев говорил о намеченной на май поездке в Берлин на два года с целью учёбы. Рассказал об очередной травме: «в сентябре месяце прошлого года я на дороге сломал себе опять руку, шёл с этой рукою вёрст 7 пешком, ждал 12 часов перевязки — но всё кончилось благополучно: руку вправили — и я приехал сюда без дальнейших приключений».

В 1839 писал уже из Берлина. Можно было ожидать большой и плодотворной переписки, особенно с членами семьи, но таковые письма неизвестны. Сохранилось несколько писем Грановскому о разном, говорил, чем был занят, о походах в театр. В конце года писал ему же уже из Петербурга, удивляясь мастерству Гёте, чтение которого укрепляло его «в эти вялые дни».

В 1840 Тургенев много путешествует. Писал письма из Рима, Неаполя, Генуи, Франкфурта, Берлина, Мариенбада и Дрездена. В мае так подробно и кратко изложил Ефремову: «Без шуток, грешно было бы мне проехать так близко подле Висбадена и не оставить записочки. Что я пережил в эти 13 дней? Где не был? В Ливорно, в Пизе, в Генуе; проехал всё королевство Сардинское, видел статую С. Карла Борромейского, ездил по Лаго Маджиоре, в санках на Св. Готард — чёрт бы его побрал — был, кажется, в Люцерне, в Базеле, в Келе, в Мангейме, в Майнце — постепенно потерял зонтик, шинель, шкатулку, палку, лорнетку, шляпу, подушку, ножик, бумажник, три полотенца, два фуляра и две рубашки и теперь скачу в Лейпциг». В июле с сожалением писал Грановскому о смерти Станкевича.

Следующим образом рассказал о впечатлениях первой половины года в письме Бакунину и Ефремову. «Вообрази себе — в начале января скачет человек в кибитке по снегам России. В нём едва началось брожение — его волнуют смутные мысли», «Молодой человек остаётся десять дней в жирной столице Австрии и приезжает в Италию, в Рим. В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или нет начало развития моей души! Как я жадно внимал ему, я, предназначенный быть последним его товарищем», «Станкевич! Тебе я обязан моим возрождением: ты протянул мне руку — и указал мне цель», «Я приехал в Берлин, предался науке — первые звёзды зажглись на моём небе — и, наконец, я узнал тебя, Бакунин. Нас соединил Станкевич — и смерть не разлучит». Письма Тургенева всё чаще становились избыточными от экспрессии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Островский к самому концу жизни, пройдя через череду заслуженного отношения от почитателей таланта и неприязненного отношения со стороны театральной дирекции, смог стать выше его ограничивающих обстоятельств, но по слабости здоровья уже не мог с этим справиться.

В марте 1885 года — Писареву: «Моё здоровье очень плохо; два сильных припадка удушья разбили меня: я уж едва двигаю ноги и без провожатого выехать из дома не смею. Меня душит и днём и ночью; доктора говорят, что сердцу стало тесно. Надежды на выздоровление я не имею никакой; если доживу до лета, так к осени, может быть, получу некоторое облегчение». В апреле писал брату: «Веришь ли, мне не так страшна смерть, как страшны невыносимые страдания, которые причиняет удушье. Точно тебе закрыли рот подушкой и, когда ты уж начинаешь терять сознание, тебе дают несколько передохнуть, потом закрывают опять. Начало этой болезни, конечно, кроется в моём организме, но она поддерживается и питается постоянным душевным волнением, которое я по приезде из Петербурга ежедневно испытываю».

В сентябре писал брату: «Да разве я просил при театре почётного звания? Разве, после моих беспрестанных трудов по театру, доводивших меня до забвения всего окружающего (я два лета не видал природы и дальше сада никуда не выходил из кабинета), я могу ограничиться почётным званием? Для меня теперь уж нет ничего другого: или деятельное участие в управлении художественной частью в Московских театрах, или — смерть», «Мне говорили, что я буду главным устроителем и начальником школы и что мне же будет поручено руководство художественной частью в Московских театрах; только эта надежда и давала мне энергию в непосильных кабинетных работах для будущности русского театра, только эта мечта и оживляла моё тело в борьбе с тяжкими болезнями», «Кроме теоретических работ, я занимаюсь постоянно чтением множества пьес, которые мне шлют со всех концов России, я всем авторам отвечаю, много пьес возвращаю назад, некоторые подробно разбираю, критикую и даю авторам советы, как их исправить; а вот уж два лета и зиму я занимался этим усиленно, и у меня уж готово пять, исправленных по моим указаниям, хороших пьес, а одна — просто шедевр, и все начинающих писателей; с этим подарком русской драматической литературе я и желал дебютировать. Когда я представлялся государю, он сказал мне: «Наша драматическая литература бедна; поощряйте молодых писателей и руководите ими». Я не смел считать этих слов просто любезностью, — я считал их приказаниями. Я думаю, что я имею право если не требовать, то просить, чтобы мне дали возможность исполнить приказание государя, которое я могу, желаю исполнить и всё делаю для того, чтобы его исполнить. Я и прежде постоянно занимался этим; государь только угадал мою заботу и её санкционировал».

Второго января 1886 года писал Петрову: «Вчера я вступил в должность; окунулся в самый омут, — не знаю, как выплыву», «Забвения самого себя, сознания важности служения искусству у меня хватит; но я немощен, — я могу утомиться, могу притти в отчаяние в борьбе с интригой и систематическим хищничеством. Не оставьте меня своей поддержкой и защитой и благословите на подвижническую жизнь». Третьего января — Лукину: «Я действительно теперь полный хозяин репертуара Московского театра и всеми силами постараюсь быть полезным, главным образом начинающим писателям, обнаруживающим талант. Но до окончания настоящего сезона власть моя парализована распоряжениями прежнего начальства».

В конце января — Мысовской: «Я простудился на репетициях «Воеводы» и расхворался; у меня страшный катар и постоянное удушье: залиты лёгкие, я не сплю ночи и каждую минуту боюсь задохнуться». После, практически до самой смерти, никому не писал о проблемах со здоровьем, вероятно принимая их за само собой разумеющееся.

В мае — брату: «Мне нужно полнейшее спокойствие и тишина, — малейшее волнение или раздражение могут произвести мучительный припадок. Значит, мне нужно укрепиться, чтобы не сделалось припадка. А в Щелыкове мне нужно спокойствие и уединение, чтобы до меня ничего не доходило».

Двадцать девятого мая последнее послание в виде телеграммы из Кинешмы от Островского Владимиру Минорскому «Доехали благополучно. Мне лучше».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Чего ждал Островский, свершилось. Он получил возможность справиться с финансовыми затруднениями благодаря назначенной ему государем пожизненной пенсии. Об этом в феврале 1884 года он писал ответное письмо Петрову: «Ваше извещение о монаршей милости, которой я имел счастие удостоиться, застало меня в очень тяжёлые минуты моей жизни: сам больной и осуждённый видеть невыносимые страдания жены моей, я доходил до последних пределов отчаяния и был близок к помешательству. Как только я пришёл в себя и опять получил способность мыслить, я прежде всего почувствовал, как много я Вам обязан и какой долг лежит на мне по отношению к Вам, как к главному виновнику моего благополучия и совершенно неожиданной семейной радости. Я должен благодарить Вас не на словах и не на письме; всё это ничтожно в сравнении с Вашим одолжением; мой долг: поселить в Вас уверенность и доказать Вам на деле, что в благодарность за Ваше доброе расположение ко мне я употребляю все мои силы, чтоб оправдать его».

Но радость меркла перед душевными и физическими терзаниями. В сентябре писал брату: «Теперь у меня всё разбито, нет ни цели в жизни, ни надежд; жизнь души убита, остаётся только мучительное физическое существование. Я брожу по дому, как тень, заняться ничем пристально не могу; если задумаюсь над чем-нибудь, — лезут непроизвольно в голову странные мысли и воспоминания, и я в них путаюсь; читать ничего не могу, даже газет».

Сентябрь подкосил здоровье пожаром в имении. Бурдину Островский писал об этом так: «Я едва в состоянии держать перо в руках, чтоб описать тебе наше горе. Вот уж прошла неделя, а я только в первый раз пришёл в себя и могу писать и рассуждать. В ночь с 13-го на 14-е число у нас зажгли гумно разом в семи местах; я ещё не спал, Марья Васильевна была уж в постели; увидали сверху Маша и гувернантка, увидал и приказчик из флигеля; но пока успели добежать, уж всё пылало в разных местах. Через десять минут это был ад. Хорошо, что было тихо; если бы северный ветер, который только что затих, не было бы никакой возможности спасти усадьбу. Омёты соломы, сараи, крытые соломой, до 30 т. снопов хлеба в скирдах, если бы всё это понесло на усадьбу! Сбежался народ, но все были пьяны по случаю местного праздника, Воскресенья славущего. Я не отходил от Марьи Васильевны, сначала у ней отнялся голос, потом начались нервные припадки и обмороки. Меня точно кто-нибудь сильно ударил в грудь, всё ноет, весь трясусь, отвращение от пищи, отсутствие сна; сегодня только я прихожу в себя и чувствую, что опасность миновалась; но уж здоровье надломлено — я в одну неделю сильно постарел, и мне уж не поправиться. Всё лето копили здоровье и стали было поправляться, особенно Марья Васильевна, одна ночь разбила всё. Убыток для меня огромный, тысяч более трёх — разоренье; где я их возьму!»

Брату писал в ответ на его мысли об учинивших пожар: «Это дело простое: побуждением к злому делу служит всегда и везде злость. Я думаю, ты слыхал не раз: «Бойся его, он злой человек». Такие люди бывают и в деревнях, их все знают, и все боятся, и при всяком поджоге всегда первое подозрение падает на них. Второстепенные побуждения: водка и безнаказанность».

В октябрьском письме писал брату о продолжающейся по отношению к нему опале со стороны театральной дирекции: «Москва не успокоила мои нервы, а ещё более расстроила; в театре — мерзость невообразимая, публика негодует, артисты чуть не плачут. Как я предсказывал, так и вышло: моя пьеса «Без вины виноватые» снята с репертуара. Такое нарушение приличия, справедливости и авторских прав возмущает душу; они и умереть-то не дадут покойно. Пьеса имела громадный успех, большинство публики её не видало; я приезжаю из деревни и узнаю, что публика требует мою пьесу, что артисты несколько раз просили поставить её на репертуар, и она всё-таки не ставится. Ко мне являются совсем незнакомые люди и спрашивают, когда пойдёт моя пьеса; я отвечать ничего не могу, потому что ничего не знаю: я не выезжаю из дому. Распространился слух, что пьеса снята по распоряжению цензуры или высшего начальства; может быть, и так… Стоит ли писать?»

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1883 года Островский писал Бурдину в меру радостное письмо, удовлетворённый тем, что были услышаны его слова о необходимости воздать драматургам за их труды: «В прежнем письме ты мне писал, что Потехин просил тебя известить меня, что моё дело решено, что я буду получать по 2% за акт за старые пьесы и избавлен от обязательства отдавать их в исключительное пользование императорских театров. Кем это решено, в какой форме решено, — мне ничего неизвестно», «В ожидании обещанных мне милостей я не получаю ни с одного театра с августа месяца по-спектакльной платы и живу в долг; я затянулся так, что не вижу выхода. Ничего подобного в жизни со мной не бывало». В другом январском письме сообщал: «За «Красавца» я денег получать не желаю, эти 600 руб. нисколько не поправят мои дела и только спутают мои расчёты. За сезон с 7 января я получаю деньги постом, и они идут на прожитие летом в деревне. Я должен до 5000 руб.; мне нужно знать, сколько я получу от театра, чтобы рассчитать, сколько я за прожитием могу ежегодно отчислять на проценты и погашение долга». В конце месяца писал о проблемах со здоровьем: «Дня три или четыре тому назад у меня явились новые припадки — замирание сердца: болезнь, убивающая физически и нравственно. И самому знать и видеть по испуганным взглядам окружающей семьи, что жизнь твоя на волоске — не легко. Но я не стану об этом распространяться, будь что будет».

В июле Бурдину сообщил о рекомендации врачей побывать на юге России: «Моя поездка в Крым ещё не решена окончательно». Брату Михаилу писал следующее: «После мариенбадских вод я несколько поправился, стал чувствовать себя легче и живее; но это ненадолго. Для того, чтобы получить хоть временное облегчение от моей тяжкой грудной болезни, нужно спокойствие; а его-то не было и нет у меня. Я испытываю всё лето такое душевное угнетение, какого не испытывал в самые горькие минуты моей жизни; я удивляюсь только, как я его переношу. Вот когда я узнал, что жизнь не мила».

В августе писал брату об условиях своего существования следующее: «Меня непомерно начинает одолевать моё одиночество, нападает мучительная тоска. Я отвык от людей и знаю только кабинет. В Москве кабинет и в деревне кабинет, которые мне пригляделись и опротивели донельзя. Но вот горе: от всяких других впечатлений я приобрёл какую-то особого свойства лень: пойдёшь погулять или поедешь в Кинешму, — уж и тяжело, и тянет опять в тот же противный кабинет. Это одиночество и сиденье действуют угнетающим образом на душу. Мне нужно встряхнуться, и доктора советуют. Теперь во мне происходит борьба: хочется освежиться и испытать новые ощущения, — вероятно, в последний раз в жизни, — и боюсь: привычка к покою и скуке крепко держит меня. Я уж приготовил и деньги на поездку, и собрался было поехать в Крым, но компаньон мой отказался, а одному ехать невозможно: я соскучусь по семейству и вернусь с половины дороги. Сделай милость, возьми меня с собой на Кавказ: в Тифлисе меня давно ждут, там есть люди, которые мне покажут всё интересное за Кавказом». Достигнув договорённость, писал в конце месяца Бурдину: «Поездка моя на юг состоится непременно, если только я буду жив; но я в Крым ехать раздумал, а поеду за Кавказ с братом Михаилом Николаевичем».

В конце сентября писал Бурдину: «Хотя из Москвы на Кавказ и не одна дорога, а, например, через Рязань, Воронеж и Ростов даже несколько ближе, но мы поедем через Курск. Выезжаем мы в среду, 28-го числа, со скорым поездом, в 12 ч. 30 м. дня. Я не просплю и выйду к тебе на станцию».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С 1881 года читатель всё больше интересуется здоровьем Островского, но сам Александр об этом говорит гораздо меньше. В редкие моменты он ссылается на приступы грудных болей или невралгию, сообщая о том лишь в моменты не столь частых обострений. Но с каждым годом заболевания прогрессировали, причиняя Островскому всё больше мучений. В январе Александр писал Соловьёву: «Здоровье моё плохо; никак нельзя выехать из дома, дней пять тому назад выехал и получил жабу. Состояние духа отвратительное, да не может быть иначе, в два дня умерли четверо моих знакомых: Писемский, профессор Лешков, Ф. Б. Миллер и Исаков — наш лучший декоратор». Бурдину в конце января: «Я очень занят и нездоров; простудился на похоронах Писемского: долго стоял на кладбище без шапки, а день был морозный».

Беспокоило Островского ухудшение финансового положения. Он продолжал отстаивать необходимость справедливой оплаты труда драматургов при постановке пьес. В мае писал Соловьёву: «Приостановка спектаклей расстроила мои денежные расчеты, и я не знаю, как выбраться из этого положения». Майкову в октябре: «Я нахожусь пока в положении критическом. Недобор, по случаю траура, с императорских театров около 2000 руб. и лишняя затрата почти такой же суммы на деревню, по случаю абсолютного неурожая, — значительно расстроили мои финансовые расчёты. Всё это заставляет меня просить Вас об одолжении, но не о таком, каким я пользовался от Вас до сих пор; я прошу у Вас одолжения без всяких льгот и поблажек. Я прошу Вас ссудить меня деньгами, но непременно на вексель и непременно за проценты, которые равнялись бы тому доходу, который всегда можно получить с денег, т. е. не менее 6%. Это для меня будет большое и самое приятное одолжение».

Усугублялось отношение к Островскому театральной дирекции, не желавшей считаться с авторитетом драматурга. К концу 1881 года относится такое послание Всеволожскому: «Когда кто-нибудь из общества спрашивает театральных начальников, отчего так редко идут мои пьесы, — они обыкновенно говорят, что мои пьесы успеха не имеют. Да разве это оправдание? В этом я не виноват, а виновата передо мной и перед публикой дирекция. Она не дозволяет других театров, так должна иметь такую труппу и такую постановку, чтобы мои пьесы имели успех. В них есть все качества, нужные для успеха. Отчего же на частных театрах — какую из этих пьес ни возобновят, она имеет успех и даёт полные сборы? Стоит только проглядеть афиши Пушкинского театра: «Бедность не порок» в прошлый сезон шла несколько раз, шла по уменьшенным ценам в утреннем спектакле в последнее воскресенье перед масленицей, а на другой день, в понедельник на масленице, один из артистов не побоялся дать её в бенефис, по возвышенным ценам, и взял полный сбор».

Островский не оставлял желания помогать молодым драматургам. Если не его пьесы, тогда пусть ставят те, которые прошли через его руки. В октябре 1882 года писал Всеволожскому: «На днях один из более даровитых современных драматических писателей, П. М. Невежин, кончил комедию «Старое по-новому». Эту пьесу я смело могу рекомендовать Вашему вниманию: она писана под постоянным моим наблюдением и представляет произведение хорошее по мысли, не лишенное художественных достоинств и живого интереса. Не знаю, как в Петербурге, а в Москве в настоящее время хорошая пьеса была бы не лишнею; публика ещё ждёт хороших пьес; поставленные доселе, как я слышал от многих лиц, публику не удовлетворяют».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит упомянуть ещё ряд примечательных писем. В марте 1873 года Островский писал Некрасову о наконец-то достигнутом благополучии: «Представьте себе, что я совершенно спокоен; дорого ли, дёшево ли я продал свои 25-летние труды, но я имею для своего семейства обеспеченных 1800 руб. в год; захворал ли я, неудача ли на сцене, всё-таки моё семейство не голодает». В апреле писал Бурдину: «Музыка Чайковского к «Снегурочке» очаровательна». Долго не жалуясь в переписке на здоровье, в октябре так написал тому же адресату: «Руки болят, грудь болит, сердцебиение замучило».

В июне 1874 писал Тургеневу: «Благодарю Вас за хлопоты обо мне. В деле, о котором Вы мне пишете, мне остаётся только совершенно довериться Вам и благодарить Вас. Напечатать «Грозу» в хорошем французском переводе не мешает, она может произвести впечатление своей оригинальностью». Но за оригинальность пьесы Островский опасался, будто французы из-за этого не смогут её оценить, восприняв за сделанную с ужасной неумелостью. В октябре писал Бурдину о смерти Дубровского, одного из основных адресатов предшествовавших лет.

В августе 1876 в письме Бурдину дал характеристику творчества Альфонса Доде: «Доде драматург ещё не установившийся, он мечется из стороны в сторону и ищет настоящего пути; найдёт ли он его, не знаю; но всё-таки и у него есть чему поучиться». В декабре 1877 писал Бурдину о Соловьёве, как вёл с ним успокоительные беседы, обещая пристроить написанные им пьесы, пока одна из них не заблистала — речь шла о «Женитьбе Белугина». В этом же письме Островский написал о том, что он узнал о смерти Некрасова.

В октябре 1878 писал Соловьёву, отвечая на проявляемое тем желание созидать пьесы самостоятельно, не пользуясь подсказками: «Вам вообще рано приниматься за большие вещи — у Вас нет необходимой для этого техники. Техника достигается или продолжительным опытом, или упорным, ломовым трудом, к которому Вы, как человек нервный, едва ли способны», «Вы задумаете сюжет, и задумаете хорошо, начнёте его облекать в форму и изнеможете в борьбе с техникой до того, что самый материал Вам надоест и опротивеет. Для Вас два главные затруднения: постройка и диалог, этому в год выучиться нельзя. Учиться нужно над маленькими вещами, а большие только отбивают охоту и поселяют в душу безнадёжность».

В июне 1879 писал Суворину о Соловьёве: «Я не буду распространяться, как он чуть не погиб, как я его вывел из беды; но я должен Вам сказать, что своею помощью я поставил его в ложное положение, т е. я дал ему возможность понюхать чаду успеха (не заслуженного им) и немножко угореть. Если моя заботливость о нём ограничится только тем, что я для него сделал, то он запутается опять, и уж безвозвратно». В октябре писал самому Соловьёву: «Впрочем, в этом Вы сами виноваты: я Вас звал в Щелыково, а Вы не приехали. Сотрудничество возможно только тогда, когда участвующие в работе так сольются в одно лицо, что не только главная мысль, но и мельчайшая подробность каждому из них кажется своей, и он готов её отстаивать, как свою. Вы виноваты и в том, что торопились постановкой пьесы на сцену».

Большинство прочих писем касалось заботы Островского над Соловьёвым и о его творчестве. Для пристального внимания они не несут интереса, важные за сам факт понимания имевшегося стремления проявить заботу о новом поколении драматургов. Продолжая этим заниматься, Островский не оставлял попыток передать свой опыт другим писателям. Так в ноябре 1880 писал Невежину: «Набросайте хоть несколько фраз, остальное я сделаю; всё-таки мне это помощь и ускорит значительно дело. Если пьеса не нужна, то пришлите обратно».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1856 году журнал «Москвитянин» прекратил существование, Островский был приглашён в «Современник», поэтому отныне основным адресатом сообщений становился Некрасов. В апреле 1858 Островский просил его свести с книгопродавцами, думая издать часть небольших пьес в составе сборника. В мае через Горбунова желал выйти на графа Кушелева-Безбородко, издателя стихов Майкова. Граф предложил Островскому издаваться в его журнале.

В 1860 Островский в поездке. В июне и июле в письмах Садовскому и Кошеверову рассказывал о впечатлениях о черноте земли за Тулой, восхитительными видами Ельца, зеленью клёнов и пирамидальными тополями Воронежа. Особенно приметил в Воронеже театр, директором которого был местный губернатор — граф Толстой. Далее через Курскую губернию Островский поехал в Харьков, затем дорога до Одессы и до Севастополя. О Севастополе рассказал про печальное зрелище: город разрушен до основания. Островского сопровождал Мартынов, чьё здоровье в пути всё более ухудшалось. В августе писал Фёдорову уже из Харькова о его смерти.

В октябре 1861 Островский выразил обиду за недооценку пьес, вследствие чего отказывался быть драматургом. Фёдорову он писал об этом так: «пьеса моя «За чем пойдёшь…» забракована Комитетом, но не верил этому, как делу совершенно невероятному. Теперь эти слухи подтвердились». Получалось следующее — более слабые вещи пропускают, а эту не допустили. Вследствие чего Островский оскорбился на Комитет. Горбунову сообщил следующее: «совершенно отказываюсь от сцены», «скажите им о моём твёрдом решении оставить театр».

С апреля 1862 писал об очередной поездке Садовскому, Кошеверову и прочим. Писал из Берлина, Майнца, Венеции, Рима, Турина, Парижа и Лондона. Расхождения во взглядах с Комитетом продолжались, Островский видел предвзятое к нему отношение, поэтому в ноябре просил Бурдина представить пьесу «Женитьба Бальзаминова» на обозрение Комитета без указания авторства. В декабре Кошеверову: «Пьеса произвела огромное впечатление».

В ноябре 1864 Одоевскому писал о создании Артистического собрания, как по соображениям Одоевского часть определений взята из устава Английского клуба, обосновывая всё это следующим образом: «нужно поднять нравственный и умственный уровень наших артистов. Не имея возможности сходиться с людьми более образованными, они собираются в замкнутые кружки и под влиянием немецкого элемента становятся более цеховыми, нежели артистами».

В сентябре 1866 писал Бурдину о прежнем желании отказаться от работы с театрами: «Объявляю тебе по секрету, что я совсем оставляю театральное поприще. Причины вот какие: выгод от театра я почти не имею (хотя все театры в России живут моим репертуаром); начальство театральное ко мне не благоволит, — а мне уж пора видеть не только благоволение, но и некоторое уважение; без хлопот и поклонов с моей стороны ничего для меня не делается; а ты сам знаешь, способен ли я к низкопоклонству; при моём положении в литературе играть роль вечно кланяющегося просителя тяжело и унизительно. Я заметно старею и постоянно нездоров. Агафью Ивановну, безнадёжно больную, я не могу оставить даже на один день, и потому ездить в Петербург ставить там пьесы прежде, чем в Москве, ходить по высоким лестницам мне уж нельзя. Поверь, что я буду иметь гораздо более уважения, которое я заслужил и которого стою, если развяжусь с театром. Давши театру 25 оригинальных пьес, я не добился, чтобы меня хоть мало отличали от какого-нибудь плохого переводчика. По крайней мере я приобрету себе спокойствие и независимость вместо хлопот и незаслуженного унижения. Современных пьес я писать более не стану, я уж давно занимаюсь русской историей и хочу посвятить себя исключительно ей — буду писать хроники, но не для сцены; на вопрос, отчего я не ставлю своих пьес, я буду отвечать, что они не удобны, я беру форму «Бориса Годунова». Таким образом, постепенно и незаметно я отстану от театра».

После обилие деловой переписки. Единственное примечательное письмо датируется июнем 1870 года. Писал Бурдину: «Здоровье моё довольно хорошо, хотя я недавно чуть было не умер».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пока Островский продолжал трудиться в «Москвитянине», его переписка с Погодиным не иссякала. Продолжалась она и в 1853 году. Примечательными стали два письма. В сентябрьском Островский писал: «Бедная невеста» прошла хорошо, исполнением я почти доволен, публика совершенно довольна; успех первого представления был едва ли не больше, чем «Саней», актёров вызывали не только после действий, но и в продолжение действий по нескольку раз». На основании такого успеха в декабре писал: «Я, Михайло Петрович, рад всячески служить «Москвитянину», но мне надобно жить чем-нибудь. Теперь для меня деньги очень нужны, мне нужно ехать в Петербург сделать сделку с Театральной дирекцией — это самое важное дело для меня».

За 1853 год примечательны ещё два письма, отправленные Бурдину. В первом, от второго ноября, Островский говорил о росте своей популярности и связанных с этим проблемах: «Во время моей болезни распустили по Москве дикие слухи, что пьесы пишу не я, а кто-то за меня; благомыслящие люди не верят, а злонамеренные им очень рады; если слухи эти дошли уже и до Вас, то постарайтесь им противодействовать, потому что как они ни нелепы, а всё-таки для меня неприятны». Первого декабря: «Новая моя комедия «Бедность не порок», наконец, отправляется к вам в Петербург вместе с сим письмом, а придёт, вероятно, днём позже, потому что отправлена через контору. Уже в чтении эта пьеса имела в Москве такой успех, какого не имела до сих пор ни одна моя комедия. Похлопочите, чтобы мне из цензуры получить ответ поскорее».

Следующие примечательные письма написаны Островским в 1856 году. Приходилось справляться с обретением известности. Так в июне писал Коршу: «Журнальные нападки на меня дошли до крайней степени неприличия. Молчать долее мне нельзя. Покорнейше прошу Вас напечатать в «Московских ведомостях» прилагаемый ответ». Литературное объяснение от Островского заключалось в том, что его начали обвинять в использовании фрагментов чужого творчества, против чего он и решил выступить в ответ на тех же журнальных страницах. Об этом уведомил в письме и Некрасова.

В июле во время поездки случилось несчастье, о чём писал одиннадцатого числа Карзинкину: «Любезный друг Алексей Александрович, пишу тебе из Калязина, т. е. не сам пишу, а за меня пишут, а я лежу без движения. Упавшим тарантасом мне расшибло ногу. Ещё хорошо, что лежу я в порядочном доме, где есть уход и прислуга». Восемнадцатого числа Некрасову: «Тарантасом расшибло мне ногу, и вот уж полторы недели я лежу без движения. Положение больного в отдалённом уездном городе — это ужас! Если бог даст поправиться, я непременно воспользуюсь этой темой». Ему же писал первого августа: «Я всё ещё прозябаю в Калязине». В начале сентября изложил обстоятельства события Оболенскому: «При выезде из Калязина лошади взбесились, и тарантас, в котором я ехал, опрокинулся и своею тяжестью расшиб мне ногу. Нельзя было и подумать ехать в Москву. Не только решиться на дальнейшую дорогу, я не мог переносить и маленького движения. Когда кое-какими средствами в Калязине довели меня до возможности приехать в Москву, хотя и с великими страданиями, уже дело было испорчено. Здешние хирурги нашли важные переломы в ноге, которые не были справлены, и я опять лежу без движения и страдаю». Одиннадцатого сентября Панаеву: «Московские хирурги нашли, что нога моя была переломлена в двух местах и от дурного леченья теперь в весьма опасном положении. Лучший выход, что, может быть, со временем я буду иметь возможность ступать на неё, но всегда останусь хромым. С этой приятной надеждой я лежу на спине без движения и, вероятно, буду лежать долго-долго». Ему же двенадцатого октября: «Поверьте, что я всею душою предан «Современнику» и только совершенная невозможность удерживает меня от исполнения обещания».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее