Метка: островский

Драматургия — особого направления литература, понимаемая в ограниченном спектре применения. В иные времена о драматургах ничего неизвестно, тогда как в другие — появляются подлинно хорошие писатели. Как быть с Александром Островским? Русского театра, как такового, не существовало. Что было — находилось под присмотром театрального управления. Русских драматургов, невзирая на славную память о Сумарокове, Княжнине и Фонвизине, не существовало. Но пьесы всё-таки ставились. Только какой с того толк? Имя драматурга обязательно было известным высшему свету, тогда как сам драматург влачил бедное существование. Всю жизнь Островский желал получать справедливую плату за труды, чего удостоился в самые последние годы жизни. Он же старался реформировать театр, являвший собой торжество невежества.

Что есть театр в начале пути Островского? Некое действие, когда на сцене — актёры-самоучки. Дай таким играть пьесу, сколь бы она не была гениальной, непременно окажется испорчена. С актёрами требовалось длительно работать, и когда из них получались дельные исполнители ролей, чаще всего возникал конфликт между требованием исполнить роль определённым образом и завышенными желаниями исполнителя, обычно редко способного сыграть поручаемую ему роль. Если всё это понимать именно так, сложно представить, каким выглядело действие в императорских театрах. Как после говорил Островский — всё от плохого вкуса публики. Если зрителя устраивала бездарность на сцене, им же пестуемая, с этим решительно никак не совладать.

Так смог ли Островский повлиять на изменение деятельности театра? Самый главный его вклад — обогащение репертуара. Островский считал, какую пьесу за его авторством не поставь, обязательно будет полный зал. Заработать получится едва ли не всем, кроме самого драматурга. А если нет стимула писать драматургию, не будет и дельных писателей для театральной сцены. Может именно поэтому русский театр оказывался в печальном положении, куда никто не желал стремиться. Островский не раз порывался прекратить писать пьесы, сконцентрировавшись на исторических хрониках. Проблему усугубляла театральная дирекция, предпочитавшая отказывать Островскому в постановке пьес. Островский продолжал ежегодно создавать хотя бы по одному произведению, чего с нетерпением ждала публика.

Островскому удастся добиться ему необходимого положения. В последние полгода жизни он будет поставлен в управление репертуарной частью, к исполнению чего не успеет приступить, от эмоциональных перегрузок окончательно подорвав здоровье.

Путь Островского не был прост. С самого начала он встречал сопротивление, сперва цензуры, потом возникло недопонимание с театральным управлением. Раскрывался талант драматурга постепенно, приняв определённый вид уже к шестидесятым годам. Можно отметить однотипность представляемого вниманию действия. Но можно сказать словами, имевшими место в понимании творчества Островского вообще: «Бесполезное дело — подливать стаканами чистую воду в болото. Проще создать бурю в самом стакане, зачерпнув им мутной водицы непосредственно из болота. Достаточно отклонить стакан от вертикального положения, как на поверхности жидкости начинается волнение. Если сосуд прозрачный, появляется возможность проследить за водой на дне. Там ничего не происходит, но только на первый взгляд. Помещённый внутрь предмет обязательно покажет наличие скрытых процессов, протекающих незаметно для человеческого глаза. Примерно таким образом можно охарактеризовать любую пьесу Александра».

Допустимо сказать и так: «Александр Островский — это драматург на все времена. Он мог творить в абсолютно любом пространстве, поскольку выбираемые им темы по сути являются вечными. Неважно, из каких побуждений он бы брался за очередную пьесу, материала ему предстояло иметь в достаточном количестве. Допустим, в Советском Союзе он в жаре слов мог превзойти любого писателя, бравшегося отражать нападки на ладный строй общества, способный обличить любых хулителей. Или во время уже гораздо позднее, где-нибудь, например, в начале века XXI. Читатель так и представляет постановку, где среди действующих лиц простые доверчивые люди и различного рода мошенники. Разве не может на театральной сцене разыграться трагедия из человеческой судьбы, решаемой одним телефонным звонком, или целой серией оных? Мало ли читатель видел примеров, когда человека вели по обманной схеме, заставив поверить в лживость сообщаемой ему информации… И человек обязательно попадал в расставленные для него сети. Но у Островского таковых деятелей обязательно бы ждала расплата. Поэтому Островский и может быть драматургом на все времена».

Островский к самому концу жизни, пройдя через череду заслуженного отношения от почитателей таланта и неприязненного отношения со стороны театральной дирекции, смог стать выше его ограничивающих обстоятельств, но по слабости здоровья уже не мог с этим справиться.

В марте 1885 года — Писареву: «Моё здоровье очень плохо; два сильных припадка удушья разбили меня: я уж едва двигаю ноги и без провожатого выехать из дома не смею. Меня душит и днём и ночью; доктора говорят, что сердцу стало тесно. Надежды на выздоровление я не имею никакой; если доживу до лета, так к осени, может быть, получу некоторое облегчение». В апреле писал брату: «Веришь ли, мне не так страшна смерть, как страшны невыносимые страдания, которые причиняет удушье. Точно тебе закрыли рот подушкой и, когда ты уж начинаешь терять сознание, тебе дают несколько передохнуть, потом закрывают опять. Начало этой болезни, конечно, кроется в моём организме, но она поддерживается и питается постоянным душевным волнением, которое я по приезде из Петербурга ежедневно испытываю».

В сентябре писал брату: «Да разве я просил при театре почётного звания? Разве, после моих беспрестанных трудов по театру, доводивших меня до забвения всего окружающего (я два лета не видал природы и дальше сада никуда не выходил из кабинета), я могу ограничиться почётным званием? Для меня теперь уж нет ничего другого: или деятельное участие в управлении художественной частью в Московских театрах, или — смерть», «Мне говорили, что я буду главным устроителем и начальником школы и что мне же будет поручено руководство художественной частью в Московских театрах; только эта надежда и давала мне энергию в непосильных кабинетных работах для будущности русского театра, только эта мечта и оживляла моё тело в борьбе с тяжкими болезнями», «Кроме теоретических работ, я занимаюсь постоянно чтением множества пьес, которые мне шлют со всех концов России, я всем авторам отвечаю, много пьес возвращаю назад, некоторые подробно разбираю, критикую и даю авторам советы, как их исправить; а вот уж два лета и зиму я занимался этим усиленно, и у меня уж готово пять, исправленных по моим указаниям, хороших пьес, а одна — просто шедевр, и все начинающих писателей; с этим подарком русской драматической литературе я и желал дебютировать. Когда я представлялся государю, он сказал мне: «Наша драматическая литература бедна; поощряйте молодых писателей и руководите ими». Я не смел считать этих слов просто любезностью, — я считал их приказаниями. Я думаю, что я имею право если не требовать, то просить, чтобы мне дали возможность исполнить приказание государя, которое я могу, желаю исполнить и всё делаю для того, чтобы его исполнить. Я и прежде постоянно занимался этим; государь только угадал мою заботу и её санкционировал».

Второго января 1886 года писал Петрову: «Вчера я вступил в должность; окунулся в самый омут, — не знаю, как выплыву», «Забвения самого себя, сознания важности служения искусству у меня хватит; но я немощен, — я могу утомиться, могу притти в отчаяние в борьбе с интригой и систематическим хищничеством. Не оставьте меня своей поддержкой и защитой и благословите на подвижническую жизнь». Третьего января — Лукину: «Я действительно теперь полный хозяин репертуара Московского театра и всеми силами постараюсь быть полезным, главным образом начинающим писателям, обнаруживающим талант. Но до окончания настоящего сезона власть моя парализована распоряжениями прежнего начальства».

В конце января — Мысовской: «Я простудился на репетициях «Воеводы» и расхворался; у меня страшный катар и постоянное удушье: залиты лёгкие, я не сплю ночи и каждую минуту боюсь задохнуться». После, практически до самой смерти, никому не писал о проблемах со здоровьем, вероятно принимая их за само собой разумеющееся.

В мае — брату: «Мне нужно полнейшее спокойствие и тишина, — малейшее волнение или раздражение могут произвести мучительный припадок. Значит, мне нужно укрепиться, чтобы не сделалось припадка. А в Щелыкове мне нужно спокойствие и уединение, чтобы до меня ничего не доходило».

Двадцать девятого мая последнее послание в виде телеграммы из Кинешмы от Островского Владимиру Минорскому «Доехали благополучно. Мне лучше».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Чего ждал Островский, свершилось. Он получил возможность справиться с финансовыми затруднениями благодаря назначенной ему государем пожизненной пенсии. Об этом в феврале 1884 года он писал ответное письмо Петрову: «Ваше извещение о монаршей милости, которой я имел счастие удостоиться, застало меня в очень тяжёлые минуты моей жизни: сам больной и осуждённый видеть невыносимые страдания жены моей, я доходил до последних пределов отчаяния и был близок к помешательству. Как только я пришёл в себя и опять получил способность мыслить, я прежде всего почувствовал, как много я Вам обязан и какой долг лежит на мне по отношению к Вам, как к главному виновнику моего благополучия и совершенно неожиданной семейной радости. Я должен благодарить Вас не на словах и не на письме; всё это ничтожно в сравнении с Вашим одолжением; мой долг: поселить в Вас уверенность и доказать Вам на деле, что в благодарность за Ваше доброе расположение ко мне я употребляю все мои силы, чтоб оправдать его».

Но радость меркла перед душевными и физическими терзаниями. В сентябре писал брату: «Теперь у меня всё разбито, нет ни цели в жизни, ни надежд; жизнь души убита, остаётся только мучительное физическое существование. Я брожу по дому, как тень, заняться ничем пристально не могу; если задумаюсь над чем-нибудь, — лезут непроизвольно в голову странные мысли и воспоминания, и я в них путаюсь; читать ничего не могу, даже газет».

Сентябрь подкосил здоровье пожаром в имении. Бурдину Островский писал об этом так: «Я едва в состоянии держать перо в руках, чтоб описать тебе наше горе. Вот уж прошла неделя, а я только в первый раз пришёл в себя и могу писать и рассуждать. В ночь с 13-го на 14-е число у нас зажгли гумно разом в семи местах; я ещё не спал, Марья Васильевна была уж в постели; увидали сверху Маша и гувернантка, увидал и приказчик из флигеля; но пока успели добежать, уж всё пылало в разных местах. Через десять минут это был ад. Хорошо, что было тихо; если бы северный ветер, который только что затих, не было бы никакой возможности спасти усадьбу. Омёты соломы, сараи, крытые соломой, до 30 т. снопов хлеба в скирдах, если бы всё это понесло на усадьбу! Сбежался народ, но все были пьяны по случаю местного праздника, Воскресенья славущего. Я не отходил от Марьи Васильевны, сначала у ней отнялся голос, потом начались нервные припадки и обмороки. Меня точно кто-нибудь сильно ударил в грудь, всё ноет, весь трясусь, отвращение от пищи, отсутствие сна; сегодня только я прихожу в себя и чувствую, что опасность миновалась; но уж здоровье надломлено — я в одну неделю сильно постарел, и мне уж не поправиться. Всё лето копили здоровье и стали было поправляться, особенно Марья Васильевна, одна ночь разбила всё. Убыток для меня огромный, тысяч более трёх — разоренье; где я их возьму!»

Брату писал в ответ на его мысли об учинивших пожар: «Это дело простое: побуждением к злому делу служит всегда и везде злость. Я думаю, ты слыхал не раз: «Бойся его, он злой человек». Такие люди бывают и в деревнях, их все знают, и все боятся, и при всяком поджоге всегда первое подозрение падает на них. Второстепенные побуждения: водка и безнаказанность».

В октябрьском письме писал брату о продолжающейся по отношению к нему опале со стороны театральной дирекции: «Москва не успокоила мои нервы, а ещё более расстроила; в театре — мерзость невообразимая, публика негодует, артисты чуть не плачут. Как я предсказывал, так и вышло: моя пьеса «Без вины виноватые» снята с репертуара. Такое нарушение приличия, справедливости и авторских прав возмущает душу; они и умереть-то не дадут покойно. Пьеса имела громадный успех, большинство публики её не видало; я приезжаю из деревни и узнаю, что публика требует мою пьесу, что артисты несколько раз просили поставить её на репертуар, и она всё-таки не ставится. Ко мне являются совсем незнакомые люди и спрашивают, когда пойдёт моя пьеса; я отвечать ничего не могу, потому что ничего не знаю: я не выезжаю из дому. Распространился слух, что пьеса снята по распоряжению цензуры или высшего начальства; может быть, и так… Стоит ли писать?»

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1883 года Островский писал Бурдину в меру радостное письмо, удовлетворённый тем, что были услышаны его слова о необходимости воздать драматургам за их труды: «В прежнем письме ты мне писал, что Потехин просил тебя известить меня, что моё дело решено, что я буду получать по 2% за акт за старые пьесы и избавлен от обязательства отдавать их в исключительное пользование императорских театров. Кем это решено, в какой форме решено, — мне ничего неизвестно», «В ожидании обещанных мне милостей я не получаю ни с одного театра с августа месяца по-спектакльной платы и живу в долг; я затянулся так, что не вижу выхода. Ничего подобного в жизни со мной не бывало». В другом январском письме сообщал: «За «Красавца» я денег получать не желаю, эти 600 руб. нисколько не поправят мои дела и только спутают мои расчёты. За сезон с 7 января я получаю деньги постом, и они идут на прожитие летом в деревне. Я должен до 5000 руб.; мне нужно знать, сколько я получу от театра, чтобы рассчитать, сколько я за прожитием могу ежегодно отчислять на проценты и погашение долга». В конце месяца писал о проблемах со здоровьем: «Дня три или четыре тому назад у меня явились новые припадки — замирание сердца: болезнь, убивающая физически и нравственно. И самому знать и видеть по испуганным взглядам окружающей семьи, что жизнь твоя на волоске — не легко. Но я не стану об этом распространяться, будь что будет».

В июле Бурдину сообщил о рекомендации врачей побывать на юге России: «Моя поездка в Крым ещё не решена окончательно». Брату Михаилу писал следующее: «После мариенбадских вод я несколько поправился, стал чувствовать себя легче и живее; но это ненадолго. Для того, чтобы получить хоть временное облегчение от моей тяжкой грудной болезни, нужно спокойствие; а его-то не было и нет у меня. Я испытываю всё лето такое душевное угнетение, какого не испытывал в самые горькие минуты моей жизни; я удивляюсь только, как я его переношу. Вот когда я узнал, что жизнь не мила».

В августе писал брату об условиях своего существования следующее: «Меня непомерно начинает одолевать моё одиночество, нападает мучительная тоска. Я отвык от людей и знаю только кабинет. В Москве кабинет и в деревне кабинет, которые мне пригляделись и опротивели донельзя. Но вот горе: от всяких других впечатлений я приобрёл какую-то особого свойства лень: пойдёшь погулять или поедешь в Кинешму, — уж и тяжело, и тянет опять в тот же противный кабинет. Это одиночество и сиденье действуют угнетающим образом на душу. Мне нужно встряхнуться, и доктора советуют. Теперь во мне происходит борьба: хочется освежиться и испытать новые ощущения, — вероятно, в последний раз в жизни, — и боюсь: привычка к покою и скуке крепко держит меня. Я уж приготовил и деньги на поездку, и собрался было поехать в Крым, но компаньон мой отказался, а одному ехать невозможно: я соскучусь по семейству и вернусь с половины дороги. Сделай милость, возьми меня с собой на Кавказ: в Тифлисе меня давно ждут, там есть люди, которые мне покажут всё интересное за Кавказом». Достигнув договорённость, писал в конце месяца Бурдину: «Поездка моя на юг состоится непременно, если только я буду жив; но я в Крым ехать раздумал, а поеду за Кавказ с братом Михаилом Николаевичем».

В конце сентября писал Бурдину: «Хотя из Москвы на Кавказ и не одна дорога, а, например, через Рязань, Воронеж и Ростов даже несколько ближе, но мы поедем через Курск. Выезжаем мы в среду, 28-го числа, со скорым поездом, в 12 ч. 30 м. дня. Я не просплю и выйду к тебе на станцию».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С 1881 года читатель всё больше интересуется здоровьем Островского, но сам Александр об этом говорит гораздо меньше. В редкие моменты он ссылается на приступы грудных болей или невралгию, сообщая о том лишь в моменты не столь частых обострений. Но с каждым годом заболевания прогрессировали, причиняя Островскому всё больше мучений. В январе Александр писал Соловьёву: «Здоровье моё плохо; никак нельзя выехать из дома, дней пять тому назад выехал и получил жабу. Состояние духа отвратительное, да не может быть иначе, в два дня умерли четверо моих знакомых: Писемский, профессор Лешков, Ф. Б. Миллер и Исаков — наш лучший декоратор». Бурдину в конце января: «Я очень занят и нездоров; простудился на похоронах Писемского: долго стоял на кладбище без шапки, а день был морозный».

Беспокоило Островского ухудшение финансового положения. Он продолжал отстаивать необходимость справедливой оплаты труда драматургов при постановке пьес. В мае писал Соловьёву: «Приостановка спектаклей расстроила мои денежные расчеты, и я не знаю, как выбраться из этого положения». Майкову в октябре: «Я нахожусь пока в положении критическом. Недобор, по случаю траура, с императорских театров около 2000 руб. и лишняя затрата почти такой же суммы на деревню, по случаю абсолютного неурожая, — значительно расстроили мои финансовые расчёты. Всё это заставляет меня просить Вас об одолжении, но не о таком, каким я пользовался от Вас до сих пор; я прошу у Вас одолжения без всяких льгот и поблажек. Я прошу Вас ссудить меня деньгами, но непременно на вексель и непременно за проценты, которые равнялись бы тому доходу, который всегда можно получить с денег, т. е. не менее 6%. Это для меня будет большое и самое приятное одолжение».

Усугублялось отношение к Островскому театральной дирекции, не желавшей считаться с авторитетом драматурга. К концу 1881 года относится такое послание Всеволожскому: «Когда кто-нибудь из общества спрашивает театральных начальников, отчего так редко идут мои пьесы, — они обыкновенно говорят, что мои пьесы успеха не имеют. Да разве это оправдание? В этом я не виноват, а виновата передо мной и перед публикой дирекция. Она не дозволяет других театров, так должна иметь такую труппу и такую постановку, чтобы мои пьесы имели успех. В них есть все качества, нужные для успеха. Отчего же на частных театрах — какую из этих пьес ни возобновят, она имеет успех и даёт полные сборы? Стоит только проглядеть афиши Пушкинского театра: «Бедность не порок» в прошлый сезон шла несколько раз, шла по уменьшенным ценам в утреннем спектакле в последнее воскресенье перед масленицей, а на другой день, в понедельник на масленице, один из артистов не побоялся дать её в бенефис, по возвышенным ценам, и взял полный сбор».

Островский не оставлял желания помогать молодым драматургам. Если не его пьесы, тогда пусть ставят те, которые прошли через его руки. В октябре 1882 года писал Всеволожскому: «На днях один из более даровитых современных драматических писателей, П. М. Невежин, кончил комедию «Старое по-новому». Эту пьесу я смело могу рекомендовать Вашему вниманию: она писана под постоянным моим наблюдением и представляет произведение хорошее по мысли, не лишенное художественных достоинств и живого интереса. Не знаю, как в Петербурге, а в Москве в настоящее время хорошая пьеса была бы не лишнею; публика ещё ждёт хороших пьес; поставленные доселе, как я слышал от многих лиц, публику не удовлетворяют».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит упомянуть ещё ряд примечательных писем. В марте 1873 года Островский писал Некрасову о наконец-то достигнутом благополучии: «Представьте себе, что я совершенно спокоен; дорого ли, дёшево ли я продал свои 25-летние труды, но я имею для своего семейства обеспеченных 1800 руб. в год; захворал ли я, неудача ли на сцене, всё-таки моё семейство не голодает». В апреле писал Бурдину: «Музыка Чайковского к «Снегурочке» очаровательна». Долго не жалуясь в переписке на здоровье, в октябре так написал тому же адресату: «Руки болят, грудь болит, сердцебиение замучило».

В июне 1874 писал Тургеневу: «Благодарю Вас за хлопоты обо мне. В деле, о котором Вы мне пишете, мне остаётся только совершенно довериться Вам и благодарить Вас. Напечатать «Грозу» в хорошем французском переводе не мешает, она может произвести впечатление своей оригинальностью». Но за оригинальность пьесы Островский опасался, будто французы из-за этого не смогут её оценить, восприняв за сделанную с ужасной неумелостью. В октябре писал Бурдину о смерти Дубровского, одного из основных адресатов предшествовавших лет.

В августе 1876 в письме Бурдину дал характеристику творчества Альфонса Доде: «Доде драматург ещё не установившийся, он мечется из стороны в сторону и ищет настоящего пути; найдёт ли он его, не знаю; но всё-таки и у него есть чему поучиться». В декабре 1877 писал Бурдину о Соловьёве, как вёл с ним успокоительные беседы, обещая пристроить написанные им пьесы, пока одна из них не заблистала — речь шла о «Женитьбе Белугина». В этом же письме Островский написал о том, что он узнал о смерти Некрасова.

В октябре 1878 писал Соловьёву, отвечая на проявляемое тем желание созидать пьесы самостоятельно, не пользуясь подсказками: «Вам вообще рано приниматься за большие вещи — у Вас нет необходимой для этого техники. Техника достигается или продолжительным опытом, или упорным, ломовым трудом, к которому Вы, как человек нервный, едва ли способны», «Вы задумаете сюжет, и задумаете хорошо, начнёте его облекать в форму и изнеможете в борьбе с техникой до того, что самый материал Вам надоест и опротивеет. Для Вас два главные затруднения: постройка и диалог, этому в год выучиться нельзя. Учиться нужно над маленькими вещами, а большие только отбивают охоту и поселяют в душу безнадёжность».

В июне 1879 писал Суворину о Соловьёве: «Я не буду распространяться, как он чуть не погиб, как я его вывел из беды; но я должен Вам сказать, что своею помощью я поставил его в ложное положение, т е. я дал ему возможность понюхать чаду успеха (не заслуженного им) и немножко угореть. Если моя заботливость о нём ограничится только тем, что я для него сделал, то он запутается опять, и уж безвозвратно». В октябре писал самому Соловьёву: «Впрочем, в этом Вы сами виноваты: я Вас звал в Щелыково, а Вы не приехали. Сотрудничество возможно только тогда, когда участвующие в работе так сольются в одно лицо, что не только главная мысль, но и мельчайшая подробность каждому из них кажется своей, и он готов её отстаивать, как свою. Вы виноваты и в том, что торопились постановкой пьесы на сцену».

Большинство прочих писем касалось заботы Островского над Соловьёвым и о его творчестве. Для пристального внимания они не несут интереса, важные за сам факт понимания имевшегося стремления проявить заботу о новом поколении драматургов. Продолжая этим заниматься, Островский не оставлял попыток передать свой опыт другим писателям. Так в ноябре 1880 писал Невежину: «Набросайте хоть несколько фраз, остальное я сделаю; всё-таки мне это помощь и ускорит значительно дело. Если пьеса не нужна, то пришлите обратно».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1856 году журнал «Москвитянин» прекратил существование, Островский был приглашён в «Современник», поэтому отныне основным адресатом сообщений становился Некрасов. В апреле 1858 Островский просил его свести с книгопродавцами, думая издать часть небольших пьес в составе сборника. В мае через Горбунова желал выйти на графа Кушелева-Безбородко, издателя стихов Майкова. Граф предложил Островскому издаваться в его журнале.

В 1860 Островский в поездке. В июне и июле в письмах Садовскому и Кошеверову рассказывал о впечатлениях о черноте земли за Тулой, восхитительными видами Ельца, зеленью клёнов и пирамидальными тополями Воронежа. Особенно приметил в Воронеже театр, директором которого был местный губернатор — граф Толстой. Далее через Курскую губернию Островский поехал в Харьков, затем дорога до Одессы и до Севастополя. О Севастополе рассказал про печальное зрелище: город разрушен до основания. Островского сопровождал Мартынов, чьё здоровье в пути всё более ухудшалось. В августе писал Фёдорову уже из Харькова о его смерти.

В октябре 1861 Островский выразил обиду за недооценку пьес, вследствие чего отказывался быть драматургом. Фёдорову он писал об этом так: «пьеса моя «За чем пойдёшь…» забракована Комитетом, но не верил этому, как делу совершенно невероятному. Теперь эти слухи подтвердились». Получалось следующее — более слабые вещи пропускают, а эту не допустили. Вследствие чего Островский оскорбился на Комитет. Горбунову сообщил следующее: «совершенно отказываюсь от сцены», «скажите им о моём твёрдом решении оставить театр».

С апреля 1862 писал об очередной поездке Садовскому, Кошеверову и прочим. Писал из Берлина, Майнца, Венеции, Рима, Турина, Парижа и Лондона. Расхождения во взглядах с Комитетом продолжались, Островский видел предвзятое к нему отношение, поэтому в ноябре просил Бурдина представить пьесу «Женитьба Бальзаминова» на обозрение Комитета без указания авторства. В декабре Кошеверову: «Пьеса произвела огромное впечатление».

В ноябре 1864 Одоевскому писал о создании Артистического собрания, как по соображениям Одоевского часть определений взята из устава Английского клуба, обосновывая всё это следующим образом: «нужно поднять нравственный и умственный уровень наших артистов. Не имея возможности сходиться с людьми более образованными, они собираются в замкнутые кружки и под влиянием немецкого элемента становятся более цеховыми, нежели артистами».

В сентябре 1866 писал Бурдину о прежнем желании отказаться от работы с театрами: «Объявляю тебе по секрету, что я совсем оставляю театральное поприще. Причины вот какие: выгод от театра я почти не имею (хотя все театры в России живут моим репертуаром); начальство театральное ко мне не благоволит, — а мне уж пора видеть не только благоволение, но и некоторое уважение; без хлопот и поклонов с моей стороны ничего для меня не делается; а ты сам знаешь, способен ли я к низкопоклонству; при моём положении в литературе играть роль вечно кланяющегося просителя тяжело и унизительно. Я заметно старею и постоянно нездоров. Агафью Ивановну, безнадёжно больную, я не могу оставить даже на один день, и потому ездить в Петербург ставить там пьесы прежде, чем в Москве, ходить по высоким лестницам мне уж нельзя. Поверь, что я буду иметь гораздо более уважения, которое я заслужил и которого стою, если развяжусь с театром. Давши театру 25 оригинальных пьес, я не добился, чтобы меня хоть мало отличали от какого-нибудь плохого переводчика. По крайней мере я приобрету себе спокойствие и независимость вместо хлопот и незаслуженного унижения. Современных пьес я писать более не стану, я уж давно занимаюсь русской историей и хочу посвятить себя исключительно ей — буду писать хроники, но не для сцены; на вопрос, отчего я не ставлю своих пьес, я буду отвечать, что они не удобны, я беру форму «Бориса Годунова». Таким образом, постепенно и незаметно я отстану от театра».

После обилие деловой переписки. Единственное примечательное письмо датируется июнем 1870 года. Писал Бурдину: «Здоровье моё довольно хорошо, хотя я недавно чуть было не умер».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пока Островский продолжал трудиться в «Москвитянине», его переписка с Погодиным не иссякала. Продолжалась она и в 1853 году. Примечательными стали два письма. В сентябрьском Островский писал: «Бедная невеста» прошла хорошо, исполнением я почти доволен, публика совершенно довольна; успех первого представления был едва ли не больше, чем «Саней», актёров вызывали не только после действий, но и в продолжение действий по нескольку раз». На основании такого успеха в декабре писал: «Я, Михайло Петрович, рад всячески служить «Москвитянину», но мне надобно жить чем-нибудь. Теперь для меня деньги очень нужны, мне нужно ехать в Петербург сделать сделку с Театральной дирекцией — это самое важное дело для меня».

За 1853 год примечательны ещё два письма, отправленные Бурдину. В первом, от второго ноября, Островский говорил о росте своей популярности и связанных с этим проблемах: «Во время моей болезни распустили по Москве дикие слухи, что пьесы пишу не я, а кто-то за меня; благомыслящие люди не верят, а злонамеренные им очень рады; если слухи эти дошли уже и до Вас, то постарайтесь им противодействовать, потому что как они ни нелепы, а всё-таки для меня неприятны». Первого декабря: «Новая моя комедия «Бедность не порок», наконец, отправляется к вам в Петербург вместе с сим письмом, а придёт, вероятно, днём позже, потому что отправлена через контору. Уже в чтении эта пьеса имела в Москве такой успех, какого не имела до сих пор ни одна моя комедия. Похлопочите, чтобы мне из цензуры получить ответ поскорее».

Следующие примечательные письма написаны Островским в 1856 году. Приходилось справляться с обретением известности. Так в июне писал Коршу: «Журнальные нападки на меня дошли до крайней степени неприличия. Молчать долее мне нельзя. Покорнейше прошу Вас напечатать в «Московских ведомостях» прилагаемый ответ». Литературное объяснение от Островского заключалось в том, что его начали обвинять в использовании фрагментов чужого творчества, против чего он и решил выступить в ответ на тех же журнальных страницах. Об этом уведомил в письме и Некрасова.

В июле во время поездки случилось несчастье, о чём писал одиннадцатого числа Карзинкину: «Любезный друг Алексей Александрович, пишу тебе из Калязина, т. е. не сам пишу, а за меня пишут, а я лежу без движения. Упавшим тарантасом мне расшибло ногу. Ещё хорошо, что лежу я в порядочном доме, где есть уход и прислуга». Восемнадцатого числа Некрасову: «Тарантасом расшибло мне ногу, и вот уж полторы недели я лежу без движения. Положение больного в отдалённом уездном городе — это ужас! Если бог даст поправиться, я непременно воспользуюсь этой темой». Ему же писал первого августа: «Я всё ещё прозябаю в Калязине». В начале сентября изложил обстоятельства события Оболенскому: «При выезде из Калязина лошади взбесились, и тарантас, в котором я ехал, опрокинулся и своею тяжестью расшиб мне ногу. Нельзя было и подумать ехать в Москву. Не только решиться на дальнейшую дорогу, я не мог переносить и маленького движения. Когда кое-какими средствами в Калязине довели меня до возможности приехать в Москву, хотя и с великими страданиями, уже дело было испорчено. Здешние хирурги нашли важные переломы в ноге, которые не были справлены, и я опять лежу без движения и страдаю». Одиннадцатого сентября Панаеву: «Московские хирурги нашли, что нога моя была переломлена в двух местах и от дурного леченья теперь в весьма опасном положении. Лучший выход, что, может быть, со временем я буду иметь возможность ступать на неё, но всегда останусь хромым. С этой приятной надеждой я лежу на спине без движения и, вероятно, буду лежать долго-долго». Ему же двенадцатого октября: «Поверьте, что я всею душою предан «Современнику» и только совершенная невозможность удерживает меня от исполнения обещания».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит оставить в стороне разговор о позволительности знакомиться с сохранившимися письмами, сколь бы значимым для внимания не являлся человек. Появляется возможность иначе посмотреть на личность их писавшего. Но не все письма сохраняются, и не каждое из них доводится до сведения остальных. Касательно же такового наследия у Александра Островского, иным образом посмотреть не получится. Чаще всего Островский писал по вопросам, связанным с театральной деятельностью. Редко письма имели большой размер. Но раз письма сохранились и теперь их включают в собрания сочинений, то с ними обязательно нужно ознакомиться.

Первое письмо написано восьмого мая 1842 года. Островский уведомлял Клименкова о невозможности явиться на экзамен по болезни. Следующее, интересующее читателя послание, отправлено в феврале или марте 1850. Адресовано оно было Погодину. Островский желал принять участие в работе над журналом «Москвитянин», считая: может принести пользу публикацией произведений собственного сочинения, быть сотрудником. В качестве оплаты просил ежемесячно пятьдесят рублей серебром. В апреле писал Назимову: «Когда я выслушал от Вашего превосходительства замечание г. министра народного просвещения по поводу моей комедии «Свои люди — сочтёмся», первым чувством моим была глубокая благодарность за советы, которыми его сиятельству угодно было почтить меня», «Главным основанием моего труда, главною мыслию, меня побудившею, было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на всяком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание», «Лучшие купеческие фамилии единодушно, гласно изъявляли желание видеть мою комедию и в печати и на сцене. Я сам несколько раз читал эту комедию перед многочисленным обществом, состоящим исключительно из московских купцов, и, благодаря русской правдолюбивой натуре, они не только не оскорблялись этим произведением, но в самых обязательных выражениях изъявляли мне свою признательность за верное воспроизведение современных недостатков и пороков их сословия и горячо высказывали необходимость дельного и правдивого обличения этих пороков (в особенности превратного воспитания) на пользу своего круга».

Из июльского послания Погодину становилось известно — Островский был принят на работу в журнал «Москвитянин». Как в самом первом послании Клименкову, так и в дальнейших посланиях Островский часто жаловался на проблемы со здоровьем. В июле писал Погодину: «Я болен и телом и духом. Страшная зубная боль, у меня всегда сопровождаемая нервным расстройством, в продолжение двух недель совершенно одолела меня». Не имея достаточно средств, Островский в тех же письмах просил одолжить ему денег. Например, сто пятьдесят рублей серебром. В течение ряда следующих лет именно Погодин был основным адресатом, с которым велась внутренняя журнальная переписка. Вот так Островский писал Погодину в январе 1852: «Михайло Петрович, завтра, т. е. в четверг, я Вам сдам «Невесту»; не удивитесь, что я поступаю с ней не по-христиански, а по-азиатски, т. е. хочу взять с Вас калым за неё. До сих пор хоть денег у меня не было, так комедия лежала на столе; а теперь ни комедии не будет, ни денег, на что ж это похоже! Что ж я буду за человек!»

С мая 1852 отношения с Погодиным ухудшились: «Недоразумения у нас с Вами, я думаю, никогда не кончатся, благодаря неясности отношений, моей беспечности, посторонним людям и проч. На то, что Вы мне писали, т. е. получать от Вас 20 руб. в месяц, я не могу согласиться, по совершенной невозможности. Забывая оскорбления, которых довольно в Вашем письме, я могу согласиться только на следующее: Вы мне будете платить по 30 руб. сер. каждый месяц, взявши экземпляры за что Вам будет угодно». Из другого майского письма: «я не могу существовать без 30 целковых в месяц. К тому же, вследствие родительских распоряжений, мне, кажется, придётся покинуть отчий дом, в котором я жил почти 30 лет и который отдаётся внаймы (хотя можно бы ограничиться доходом с 5 и оставить несколько комнат детям). Тогда нам с братом придётся скитаться по квартирам. Прошу Вас, Михайло Петрович, сделайте так, чтобы я знал, что каждое первое число Я имею 30 руб. сер. Последняя моя просьба и последнее Ваше одолжение — это; дайте мне ещё 15 руб. за май, чтобы вышло ровно 30».

Из ноябрьского послания Погодину читатель мог узнать о неоднозначном отношении к Островскому в качестве автора пьес: «Отправлена в Театральную цензуру моя новая пьеса. Если можно, то замолвите о ней словечко кому следует. Против неё, как мне известно, уже начинаются интриги». Опасения подтвердились. В декабре Островский так писал Погодину: «Я получил ужасное известие. По именному повелению, запрещено играть новые пьесы в Москве, а только игранные в Питере». В другом декабрьском письме сообщил: «Дело чрезвычайной важности. По докладу Гедеонова, государь отменил прежнее приказание, т. е. чтобы пьесы прежде шли в Петербурге, а велел оставить по-старому».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что стоит выделить из переделок и переводов Островского? Что-то рассматривается отдельно, большая часть не подлежит вниманию вовсе, а некоторые работы могут быть удостоены поверхностного упоминания.

В 1854 году состоялся перевод «Свекрови» за авторством древнеримского комедиографа Публия Теренция Афра. Перевод выполнен частично, некоторые моменты пропущены, стихотворная форма заменена на прозаическую. В 1867 — переделка итальянской комедии за авторством Теобальдо Чикони «Заблудшие овцы». Это можно рассматривать в прямой близости от незаконченной Александром пьесы «Иван-царевич», где в той же мере фигурировал Кощей.

Гораздо содержательнее и полезнее для внимания — перевод пьесы Энрико Монтацио «Великий банкир», выполненный в 1871 году. Зритель должен был увидеть представление в два действия. Первое касалось событий 1792 года — поры начала Великой Французской революции. Тогда еврей, терпящий крушение всего, получил на хранение крупную сумму, обязавшись её выдать по первому требованию. В чехарде последовавших событий еврей ставился перед выбором, насколько он может перебороть совесть, когда дал обещание жене-француженке исполнить взятые на себя обязательства. Второе действие переносило зрителя в 1814 год, в пору должного случиться падения Наполеона. Еврей к тому моменту поселился в Лондоне, разбогател за счёт данных ему на хранение денег, но вновь оказался перед чертой бедности, потому как всё у него оставшееся, та самая первоначальная сумма, которую он должен будет вернуть законному владельцу. Всё закончится хорошо, потому как дочь полюбит честного человека, к тому же оказавшегося тем самым, кому причитались денежные средства.

В 1872 — Островский переделал сюжет французской пьесы за авторством А. де Лери «Рабство мужей». Ставилось на вид два пути для мужчины — жениться и стать рабом жены, либо не жениться, оставшись свободным человеком. Годом позже переделка под названием «Пока», приписываемая изначальному творению французских драматургов. Внимать там совершенно нечему.

В 1873 — перевод комедии Старицкого «За двумя зайцами». При всём приписываемом значении, оценить по достоинству пьесу не получится. Создавалась одна из банальных ситуаций — какой выбор лучше сделать, когда на деле ничего путного извлечь из этого не получится. В 1874 — перевод другой комедии Старицкого «Последняя ночь», о судьбе Даниила Братковского, показываемого сторонником воссоединения Правобережной и Левобережной Украины, отказавшись от влияния польского владычества.

В 1875 — адаптация шутки в одном действии «Добрый барин»: про человека сумасбродного нрава, задумавшего приковать к себе внимание дивчины. В 1878 — Пьетро Косса «Нерон»: перевод двух явления из пьесы. В 1884 — перевод пьесы «Мандрагора» за авторством Никколо Макиавелли. Если обозревать конкретно этот перевод, как и ряд многих других — Островский выбирал не лучшее из доступного. По причине ли невозможности перевести нечто лучше, или Александр тратил силы сугубо на бывшее ему доступным. Как в пример — пьеса от Макиавелли. Жена всё никак не беременела. Мужу посоветовали напоить её отваром из мандрагоры, предупредив, кого жена после этого увидит первым в постели, тот умрёт в течение восьми часов. То есть можешь быть отцом, приняв неизбежное. А можно прослыть за рогоносца, зато с ребёнком.

1886 годом датируется перевод индийской народной комедии за авторством Луи Жаколио «Паришурама. Дэвадаса (Баядера)». Пьеса вышла не столько поучительной, сколько с целью показать парадоксальность ситуаций, когда простые люди могут наказывать власть имущих. Рассказывалось, как жадный брамин пожаловался, будто его обокрали, и как он обвинил первого им встреченного человека, оказавшегося бродячим музыкантом. Смотритель базарной полиции тут же накажет обвиняемого ударом двадцати палок. Последующие события — реализация замысла музыканта, уговорившего танцовщицу из неприкасаемых, чтобы она помогла ему провести брамина и смотрителя базарной полиции. Справедливость восторжествует, а музыкант ещё и заработает на этом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее