trounin.ru

Издревле на молдавских землях пели долгие и протяжные песни. Могли петь о разном, не придерживаясь никаких правил. Смотрели на происходящее вокруг, неспешно начиная песнопение. Сами певцы определяли это искусство словом «дойна». С приходом советской власти, петь молдавский народ начал о социалистических буднях, определяя это искусство тем же самым словом — «дойна». Делая такое вступление, проще понять название произведения за авторством Нинель Громыко. Получается — её книга повествует о девушке по имени Мариора. Или, дабы было ещё проще понять, Нинель написала прозаическую народную песню о Марии.

Нинель не делает исторических отступлений. Читатель должен сам знать, какие процессы происходили на территории Бессарабии, большей частью населённой молдаванами. По факту на момент начала повествования, в силу сложившихся обстоятельств, молдаване находились под властью румын. Нинель это показывает так: есть богатые и зажиточные румыны, которые распоряжаются судьбами бедных и принижаемых молдаван. То есть нет бедных румын, как нет и богатых молдаван. Либо, если убрать национальные различия, есть помещики-эксплуататоры и побиваемые ими крестьяне, находящиеся в кабальной зависимости. Когда советская власть распространилась на Бессарабию, владения эксплуататоров были изъяты и переданы во владение крестьянам. Отныне они были вольны распоряжаться данной им землёй, либо вступать в колхозы. Но далее происходит агрессия Третьего рейха, поддерживаемого румынами. Молдаване вновь претерпевают страдания. Кто-то из них уходит в партизанское движение, как поступает главная героиня повествования. После войны эксплуататоры вновь изгнаны, а молдаване получают право на жизнь с надеждой на светлое будущее. Это можно считать за пересказ произведения.

«Дойна о Мариоре» — это песнь в духе социалистического реализма, со всеми соответствующими жанру особенностями. Пришедшие из Советского Союза говорили об обмане румынами молдаван. Румыны пугали колхозами, говорили — русские будут отбирать у вас детей. Но вот пришли советские люди, стали рассказывать о будущем: будет налажена инфраструктура, построены школы, университеты, больницы и заводы. Более того, молдаване смогут и далее выращивать гибридный сорт винограда, более удобный для селекции. Книга Нинель Громыко дополнительно о том напоминала молдаванам. Да и есть уверенность — в Молдавии за советские годы появилось всё то, о появлении чего им говорили. Другое дело, как после складывалась жизнь, что к пониманию содержания произведения уже не относится.

Согласно тексту молдавские крестьяне с довоенным приходом советской власти впервые оторвались от земли, посмотрев на мир вокруг. Они словно жили древним укладом феодальной поры, обязанные трудиться на благо румынских эксплуататоров. Теперь они впервые посмотрели кино, услышали радио, проехали на машине. Но, понимая необходимость этого в повседневности, молдаване с большим трудом избавлялись от невежества. Старое поколение не понимало, зачем стремиться к знаниям. Так отец главной героини считал допустимым оставаться неграмотным, ведь нет ничего в том зазорного, и уважать тебя меньше от этого не станут. Не соглашался отец и изменить взгляд на роль женщины в обществе. Быть на равных с мужчиной ей не полагалось. Для читателя очевидно, подобные пережитки прошлого обязательно будут изжиты.

Если читать произведение внимательнее, в читателе укрепляется стойкое убеждение — для понимания благости даваемого, нужно оное сперва дать, после забрав. Кто не принял советскую власть сразу, после подпал под давление фашиствующих элементов, отобравших прежде данные людям права. Становилось понятно, почему даже тот, кто до того сомневался, теперь был готов с оружием добиваться возвращения советской власти. Можно сказать и так: всё познаётся в сравнении. К чему Нинель Громыко и подвела читателя.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

На примере «Войны и мира» читатель может увидеть, как размышляя о случайности исторических процессов, Толстой пришёл к иному выводу. Без случайностей, — продолжал говорить Толстой, — нельзя обойтись. Вся история состоит из случайно происходящих событий, которые нельзя в полной мере предусмотреть. И говорить о них всегда нужно с пониманием доли случайности, о её свершении можно лишь утверждать, но никак не рассуждать о причинах, сделавшей её возможной. Данная нелогичность суждений была очевидна читателю на протяжении всего повествования. Толстой всякое событие подводил к случайному стечению обстоятельств. Только в эпилоге он пересмотрел эту точку зрения. В истории всё подлинно случайно, но есть люди, способные управлять случайностями.

Позиция Толстого ясна. Историков много. Сколько историков, столько и мнений касательно прошлого. Посмотреть можно с разных сторон, объяснив с требуемыми для того доказательствами. Проще сказать о каждом событии, будто они свершились случайно. Например, Наполеон думал взять Москву. И он её взял — случайно. Кутузов желал сберечь силы для будущей победы. И он их сберёг — случайно. Да даже французская армия словно бы случайно растворилась при отступлении. Царь Александр — случайная фигура во всех исторических процессах, возвысившаяся за счёт случайностей же. Совершенно всё случайно! Толстой выбрал правильную для себя позицию, дабы не прослыть за ещё одного историка, имеющего определённый взгляд на прошлое. Рассуждая о событиях былого, почти не высказал определяющих суждений, за исключением Бородинского сражения, но рассказав о нём в духе свершившихся случайностей.

Всё это было так по очевидной причине, с чем Толстой по итогу не согласился. Можно ли назвать случайностью произошедшее? Толстой решил так: всё зависит от воли определённых людей, осуществляющих движения народных масс в заданном для того направлении. Как не отказывай себе в праве думать о воле случая, его не могло произойти, поступай поставленные над народными массами иначе. Если Наполеон решил вторгнуться в Россию и дойти до Москвы — это не случайность, а историческая данность. Как и царь Александр, согласившийся с необходимость отступать, а после сдать Москву — такая же историческая данность. И как бы Толстой не склонял к мысли, что вступи русские в активную фазу сопротивления, устраивая одно крупное сражение за другим, будто результат был бы аналогичным. Если и следует говорить о случайностях, то в малом, тогда как в общем — историческая данность. И как верно заметил Толстой в конце своих размышлений: многое зависит от народных масс, но ещё больше зависит о тех, кто придаёт стимул для движения и ставит препоны для оного.

Разобравшись, каким образом понять случившееся при царствовании Александра, Толстой знакомил читателя с жизнью семейств Безухова и Ростовых. В том уже не имелось существенной надобности. Разве дать представление читателю, как складывались судьбы людей, более не сталкивавшихся с войной. Так Николай Ростов вернулся из Парижа, когда узнал о смерти отца. Он принял наследство с долгами, силой характера сумел восстановить имения и выплатить от него требуемое. Брак с княжной Марье Болконской ввёл его жизнь в русло тихой гавани. Связали свои судьбы Пьер и Наташа, чья семья укрепилась за счёт рождения детей. Только насколько это могло быть важным в качестве составляющей части эпилога? По свершившемуся читатель в несколько ином виде словно бы обязывался начать воспринимать содержание «Войны и мира». Но идти на поводу у Толстого всё-таки не следует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всё должно подходить к завершению. И всё подходит, если смотреть с определённой точки зрения. Наполеон покидал Россию, перед этим приняв сражение под Красным и на Березине. Против того выступал Кутузов, не считавший за нужное терять людей при свершившемся факте обретения победы над французами. Но Толстой оставался при том же мнении: Наполеон являлся великим полководцем, тогда как за Кутузовым стояла удача в виде череды свершившихся случайностей. Даже немудрено, отчего Толстой не стал размышлять, когда царь Александр пожелал продолжить карательный поход вплоть до Парижа, оставив за фельдмаршала всё того же Кутузова. Может оттого Кутузов ослаб здоровьем, не вынеся необходимости воевать при новых для него обстоятельствах, отчего вскоре умер. Не говоря об этом, Толстой решительно подвёл повествование под смерть Кутузова, обставив всё так, словно бы это случилось сразу после его беседы с царём.

В миру жизнь налаживалась. Семейство Ростовых впало в печаль от смерти Пети, Болконские скорбели об умершем Андрее. Горестные события давали повод к благостным свершениям. На несчастьях взрастали новые отношения, должные дать обязательные плоды. Устранялось мешавшее, что могло напоминать о прежней жизни. Эти смерти были необходимы для повествования. На их примере Толстой показывал последствия войн. Многие семьи оставались с ощущением утраты, должные находить силы для продолжения жизни при новых обстоятельствах. Если Андрей Болконский — ощутимая утрата, пусть и оставившая по себе память, то Петя Ростов — не успевший никак себя показать молодой человек, чьё существование останется только в памяти близких ему людей.

Можно быть уверенным, многое из уничтоженного французами никогда более не возродилось. Не отстроили сгоревших имений, оставив то уделом памяти. Возводили другое и в иных местах, ежели к тому имелось желание, да и если имелись те, кто остался в живых, готовый осесть в до того им населённых имениях. Крупные города восстанавливались быстрее и проще. Как Москва, для которой пожар, со слов того же Карамзина, имел определяющее значение, когда город отстраивался в соответствии с утверждённым планом, давшим возможность протянуть прямые улицы, сделав передвижение по ним более удобным. Это уже был новый город, имеющий малое сходство с тем, в каком виде его видели французы. Толстой посчитал за нужное рассказать об этом процессе своими словами, ограничившись упоминанием прибывающего населения, из-за чего в Москве стало даже больше жителей, нежели до того.

Толстому оставалось подвести читателя под понимание новых взаимных связей, о чём он мог не задумываться на протяжении всего повествования. К тому словно бы ничего не вело. Или на обломках старой жизни следовало скреплять разбитые души? Толстой уже проводил возможность взаимного переплетения между Николаем Ростовым и Марьей Болконской, теперь окрепшую после смерти Андрея. Показал Толстой и вспыхнувшее в Пьере Безухове любовное чувство к Наташе Ростовой. Испытавшие и натерпевшиеся за минувшие годы, они словно бы изменились, став другими людьми. Впрочем, Толстой легко и без принуждения менял пристрастия действующих лиц, уподобляя их тому состоянию, которое требовалось на определённый момент. Почему бы не свести Пьера и Наташу для семейной жизни? По воле автора это вполне легко осуществить, потому как искать и описывать новых персонажей Толстой уже явно не желал.

Теперь следовало поставить точку. Оную словно бы поставил и сам Толстой. Если бы не два эпилога, предложенные им в качестве составляющей части книги.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пришла пора раскрыть и показать трагичность судьбы Пети Ростова. Читателю уже доводилось видеть его маленьким ребёнком. Повзрослев, Петя так и остался ребёнком. Он с таким же горящим взглядом внимал на военную службу, с каковым Николай Ростов смотрел на государя. Не застав сражений отступавшей русской армии, Пете теперь предстояло обеспечить отход французов. Но Толстой проявил небывалую для себя жестокость, низведя Петю Ростова на смертный одр. Можно с разных позиций внимать произошедшему, находить оправданность сюжетного поступка Толстого, увидев в том злокозненность жизни. Или поступить, как об этом говорил сам Толстой: это обязательно должно было произойти. Оставалось подвести читателя к неизбежному.

Всё неизбежно. Только парадокс восприятия прошлого строится на основе лицезрения человеческих страданий. Самое примечательное — ужасающие по своей сути события. Мирное построение мало кого интересует, история в основном складывается вокруг человеческой ненависти. Нет важности, какие осуществлялись реформы, кто и что возводил, к чему вёл государства, тогда как значение имеют происходившие войны. И если бы не военная составляющая, исторической науки вовсе бы не случилось. Зачем внимать прошлому, где «ничего» не происходило? В данном случае читатель вынужденно соглашался с Толстым. Человеку нужно лицезреть именно страдания людей.

Обсуждая отступление французов от Москвы, Толстой в который уже раз возвращался к Бородинскому сражению. Для него французы оставались идеальным воплощением военного искусства. А что до русских — Толстой так и говорит — они воевали отличным от европейцев образом, не соглашаясь придерживаться навязанных им правил войны. Ежели неприятель обнажил шпагу, то в ответ нужно колоть ей же. Но русские предпочли выхватить дубину и бить под прикрытием леса. В данном случае читатель никак не мог согласиться с Толстым. В войнах чаще побеждает не сила, а стойкость и находчивость. Иначе говоря, на войне все средства хороши. Когда противника можно обессилить быстрыми вылазками малыми отрядами, это обязательно следовало делать. Нет необходимости сходиться в крупных сражениях на ровном поле, подыгрывая неприятельскому замыслу. Или в очередной раз потворствовать мнению Толстого — как не поступай, будет именно так, как оно должно произойти.

На страницах приводится пример партизанской тактики. В одной из вылазок поучаствовал и Петя Ростов. Целью было не уничтожение живой силы противника, а разведка. Вместе с Долоховым, памятным читателю по дуэли с Пьером Безуховым, они проникли во французский лагерь, выведав информацию о численности войск и о примечательных деталях. После информация была передана, обработана и последовала настоящая вылазка партизан, в которой и погиб Петя Ростов, решивший скакать открыто к расположению французов. Читатель такого исхода не ожидал. Можно ли припомнить, кто из героев «Войны и мира» погибал столь быстро, не претерпев мучений от ран? Другая примечательная деталь, партизаны освободили из плена Пьера.

И что сделал Толстой? Отступил назад, повествуя о мытарствах Безухова. Оказывалось, французы в пути расстреливали пленных. Великая для читателя загадка такого поведения представителей народа, безустанно возвышаемых Толстым. Удивительна и бодрость духа французов, их упитанность и готовность двигаться далее за пределы России. Предположение читателя оставалось висеть в воздухе. Расстреливали пленных точно… а дальше? Толстой значительно недоговаривал, тогда как в остальном оставался избыточным на слова.

Может нужно было уже махнуть рукой и закончить повествование? Пусть читатель додумывает окончание самостоятельно. Но Толстой считал за необходимое закончить книгу на положительных эмоциях. Следовало дать читателю ощущение должного постичь счастья всех переживших 1812 год.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

При чтении «Войны и мира» нельзя забывать — это не роман, а книга. Не художественное произведение и не историческое исследование, а своеобразно понимаемое творение, где перемешались элементы беллетристики и философических рассуждений. Поэтому надо принять за данность, когда Толстой, и без того запутавшийся в хронологии, использует отдельные части книги для широких отступлений, вроде необходимости понять, как Наполеон мог столь серьёзно ошибиться в планировании наступления на Россию, вследствие чего потерпел поражение. Причём потерпел довольно странно — практически не вступая в сражения. Толстому следовало посмотреть глубже, проведя аналогии с пирровой победой, когда успех был достигнут, но он означал только лишь потерю всего, ради чего всё было задумано.

Толстой не отказывает Наполеону в гениальности. Просто неизвестно, чего именно хотел Наполеон, остановившись на месяц в пределах Москвы. Почему не пошёл преследовать русскую армию? И отчего не двинулся в сторону Османской империи, либо на Кавказ или в пределы Азии, устремив взор в сторону так им желанного индийского края. И если Наполеон остаётся для Толстого гениальным, действия русской армии — обыденно оправданными. Не отступали и не совершали фланговый обход, скорее уходили туда, где для них имелось продовольствие. В том не было ничего гениального и стратегически мудрого, в чём Толстой упрекал историков. Ведь всё очевидно — события случились именно тем образом, каким они должны были произойти. Какие бы действия не предпринял Кутузов, французская армия была обречена.

Толстой уверен — Кутузов не являлся прозорливым командующим. Поддержи государь точку зрения настаивавших на необходимости проводить крупные сражения, итог был бы аналогичным. Кутузов оказался прав в другом, на чём он настаивал с самого начала вторжения Наполеона — необходимо беречь силы. Сберегая войска, он бы и дальше уходил от прямых столкновений, выбрав тактику утомить неприятеля постоянными передвижениями. Когда французы сами стали стремиться покинуть Россию, Кутузов не изменил своей тактике. Армия Наполеона буквально таяла, едва ли не вся погибшая голодной смертью. Говоря примерно об этом, Толстой продолжал настаивать на случайности исторических процессов. Не по какой-то причине так произошло, а в силу должного произойти именно так.

А как может быть иначе? Толстой снова рассуждал о планах на сражения, ни один из которых не находил воплощения на поле боя. Перед каждым сражением прописывались действия, никем не выполняемые в полном объёме. То есть всё складывалось само по себе. Если Наполеон предлагал мир, оный отвергался. Отчего так? Редкая война коалиций наполеоновских времён длилась более года. Обычно всё происходило даже быстрее. Так и Русская кампания могла закончиться, чтобы через год-другой предстать в ином виде. Толстому следовало рассуждать и об этом, вместо чего он вспомнил про генерала Дохтурова, о ком редко говорят, тогда как именно Дохтуров выходил победителем в сложнейших из тактических ситуаций.

Разбавить все эти размышления Толстой решил описанием нахождения в плену Пьера Безухова. Некогда метавшийся барин, имевший вхождения в высшие круги, с момента взятия французами Москвы уподобившийся крестьянскому мужику. Такая трансформация удалась ему на славу. Толстой создал уникального человека, умеющего сойти за кого угодно. Как некогда легко он вошёл в общество масонов, добившись там значительного влияния, так он же уподобился обыкновенному крестьянину, ещё и наделённому недюжинной силой. Оставалось выяснить, зачем французы повели за собой пленных, о чём Толстой не стал рассуждать. Есть у читателя одна мысль…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Понимая необходимость довести повествование до оставления французами России, Толстой уже не писал с прежним желанием наполнять содержание. Главы всё более укорачивались, давая читателю общее представление. Некоторые главы оказывались вовсе о пустом. Ярким примером чего может быть описание манер Платона Каратаева — бравого на вид солдата, способного поднимать словом на совершение подвигов, при этом оставаясь человеком без осмысленности собственного существования, поскольку он по ходу произносимых им речей забывал, к чему начал говорить, после забыв с чего начинал. Так и Толстой, вёл повествование к необозримому окончанию. «Войну и мир» обязательно следовало продолжать, переменив действующих лиц на новых, доведя до событий Крымской войны и далее, показав преобразование России от царя Александра до поражения царя Николая в Крымской войне.

Линейность повествования у Толстого уже рассыпалась. Оказывалось тяжело удержать нить изложения в хронологической последовательности. Читатель может запутаться, что и когда происходило. После Бородинского сражения и до вхождения Наполеона в Москву, либо во время пожара, или при отступлении французов. Ориентиром может быть описание событий, случавшихся с Пьером Безуховым. Но именно это скорее удерживало повествование хоть в какой-то последовательности, тогда как прочее откатывалось назад. Как пример, смерть Элен. Сперва она умерла, после Кутузов принял решение оставить Москву. Или смерть Андрея Болконского. Читатель так и оставался в непонимании: Андрей не узнал о дальнейшем отхождении русской армии?

И это при обстоятельствах уже сданной Москвы. На глазах читателя государь беседует с посланником от Кутузова, уверяющим его о желании русских солдат бить француза. О чём Толстой продолжил писать? О необходимости устроить свадьбу Николая Ростова. В год, когда Россия стояла перед порогом очередного Смутного времени, население страны не имело другой цели, кроме как связать молодых узами брака. Или это происходило ещё до Бородинского сражения? Читатель всё более запутывался в предлагаемой Толстым хронологии.

Только описание будней Пьера удерживало повествование в рамках последовательности. Что могло происходить в Москве, ставшей на тот момент французским владением? Город горел, найденного рядом с пожаром обвиняли в поджоге, вели на судилище, где приговаривали к смерти через расстрел. Оной участи мог быть удостоен Пьер, если бы не его тучность и не хорошее знание французского, будто бы способные повлиять на решение. Толстой не останавливался в идеализации французов. Даже интересно, возьмись Толстой описывать события Великой Французской революции, как он стал бы рассказывать про непрекращающийся поток из отрубания голов гильотиной? С той поры прошло всего лишь два десятка лет. Отчего нрав французов настолько смягчился?

Пьер проведёт четыре недели в барачном балагане, общаясь с Платоном Каратаевым. Толстой желал этим показать непосредственность народа? Такой народ всё превозможет и справится со всеми трудностями? Но Каратаев не может служить образчиком, на который следовало равняться. Не в столь благостном виде Толстой его представил.

Требовалось определиться с Андреем Болконским. Не раз читатель думал, будто смерть уже стала его уделом. Да и по хронологии событий он должен был умереть, факт чего Толстой долго не описывал. Ведь мог Андрей пойти на поправку, полностью оправившись или оставшись инвалидом, всё-таки обручиться с Наташей Ростовой, обретя личное счастье. Дабы этого не случилось, Толстой решил убрать Андрея, заставив умереть с полным осознанием должного с ним произойти.

Продолжая повествовать, Толстой так и не сможет вернуться к линейности изложения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Не заглядывая вперёд, беря за основу, что предлагается ко вниманию, в руках оказывается раннее творчество Джона Апдайка. И читатель, будучи возвышенно культурным, не смеет сказать кривого слова по адресу такого произведения, коим является «Кролик, беги». Это потом Джон Апдайк создаст продолжения, отмеченные на высшем уровне. Создаст и другие произведения, вроде «Кентавра», «Гертруды и Клавдия», «Давай поженимся», рекомендуемых к ознакомлению всё теми же возвышенно культурными. Читатель просто обязан проникнуться, если желает иметь за плечами знакомство с важными для понимания социума произведениями. Но всякие рекомендации — чьё-то личное на то желание. Вполне может оказаться, это единственные произведения, им знакомые из всего литературного наследия Джона Апдайка. Да и имя отчасти на слуху, как одного из влиятельных американских писателей. Но на всё это нужно обязательно закрыть глаза. Скорее Джон Апдайк входил в литературу на фоне набиравшей обороты пошлости, в мастера воссоздания которой он так удачно сумел вписаться.

Западная литература с тридцатых годов постепенно скатывалась на уровень плинтуса, касательно используемых тем. Читатель требовал большей пошлости. Ему было мало того, к чему так стремятся возвышенно культурные. В американском понимании культура никогда не могла быть принимаемой за возвышенную — это один из элементов, за который полагается платить всякому, желающему к ней прикоснуться. Как в случае кинематографа, где классический Голливуд уступал место нуару, переходящему к оголению женских тел, с последующей сексуальной революцией. Так и в литературе, чему свидетелем читатель становился в лице тогда ещё молодого писателя Джона Апдайка, посвятившего значительную часть текста постельным сценам.

Но о чём Джон Апдайк повествовал? Про парня двадцати шести лет, живущего современным для него днём и постоянным возвращением мыслями к с ним происходившему. Читатель узнавал про главного героя со школьной скамьи, об его успехах в баскетболе, дополнительно о чём-то ещё, в сущности не имевшего определяющего значения. У парня случаются жизненные несуразицы, он в постоянном неудовлетворении от с ним происходящего. Ему кажется, словно жизнь дала крен. Надумав себе обстоятельств, главный герой начинает творить сумасбродные поступки. Джон Апдайк продолжал наполнять повествование аналогичной несуразицей, ни о чём путном не повествуя. Знакомясь с подобным, возвышенно культурные должны воротить нос, высказывая недовольство от бытовой пошлости. Этого не происходило.

Почему так? Ответ очевиден. Возвышенно культурные привыкли к западной литературе, в последующие десятилетия продолжавшей уходить ниже уровня плинтуса. Там уже не ограничивались постельными сценами, расписывая едва ли не всё в мельчайших подробностях процесса соития, перемежая скрупулёзным описанием акта дефекации и тому подобного. Поэтому, принимаясь за чтение Джона Апдайка, содержание кажется за удобоваримое. Ведь могли же писать без пошлостей. А если читатель брал кого-то из американских писателей пятидесятых — его возвышенно культурное начинало торжествовать. И чем дальше от конца пятидесятых к началу двадцатого столетия, тем больше возвышенно культурного торжества. Да вот пиши Джон Апдайк иначе, может не быть ему после воспринимаемым за влиятельного американского писателя. Каждому времени потребен свой автор. Надо лишь помнить — Александрийская библиотека всегда сгорает, погребая под собой абсолютно всё, от чего следует отказаться при заново нарождающемся культурном возвышении.

Как же тогда знакомиться с произведением от Джона Апдайка? С чувством прикосновения к культурно возвышенному, закрывая глаза на пошлости, каким образом принято поступать в приличном обществе. Надо сделать вид, будто ничего подобного в тексте нет, и никому не рассказывать. Другие поступят сходным образом. Так прочий читатель утвердится во мнении о значительном вкладе Джона Апдайка в литературное наследие.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Можно написать к месту и ко времени, но не быть понятым, как это случилось с Андреем Платоновым. Народившееся советское государство подпитывалось идеями необходимости идти по пути достижения коммунистической модели построения общества. Да вот писать об этом процессе следовало осторожно. Может допуская элементы сатиры, каким образом поступал Булгаков. Только Булгакова презрели, принизили и заставили выживать на голодном довольствии. И Платонов, не видя аналогичных примеров перед глазами, ступал на зыбкую почву неприятия. Однако, Андрей мог оглянуться назад, вспомнив о пагубной книге Радищева. Того самого, написавшего «Путешествие из Петербурга в Москву», отразившего им виденное в дороге, из-за чего был подвергнут осуждению. Так и «Чевенгур» для Платонова — пагубная книга.

Опубликовав фрагменты, Платонов не сумел добиться большего. К кому он не обращался — получал развёрнутый ответ о поверхностном изложении. Никто и не хотел вникать в содержание. По банальной причине — оно поверхностно. Платонов, сам как бы не вникал в сущность идеи построения коммунистической модели общества, сделал это с изрядной долей сатиры. Андрей мог ещё раз оглянуться назад, припомнив что-нибудь из Салтыкова-Щедрина. Не следовало говорить прямо и открыто. В крайнем случае «Чевенгур» мог быть обёрнут в обложку детской книги. Так гораздо проще говорить о важных проблемах, прикрыв их будто бы надуманностью сказочности происходящего. Платонов решил идти по прямой, всё называя своими словами.

Зачем оглядываться далеко назад? Оглянуться можно на недавнее. Хотя бы на Максима Горького. У Горького есть «Город Окуров», разделённый рекой Путаницей. Может и всматривался Платонов, понимая, писали до него о современности, которой никто не желал видеть, тогда как Андрей подводил под стремление к созданию идеального — за каковое его хотелось считать. Соразмерив человеческие желания, Платонов пришёл к выводу — коммунистического общества не будет в силу очевидных причин, такое общество само низведёт себя, либо будет уничтожено извне. Оставалось написать об этом так, чтобы читатель обязательно задумался, насколько правильный путь выбран советской страной, подлинно стремившейся улучшать доступное людям пространство.

Пытаясь создать изложение, Платонов того осуществить не сумел. Никто из читавших «Чевенгур» не вникал в сатирическую составляющую. Мало ли какие книги могут быть написаны. Могли писать о чём угодно, благо в советской стране ещё не выработались механизмы по принуждению к созиданию творчества в определённом ключе. Иначе, излагай Платонов позже, писал такие же произведения-инструкции, как поступали другие писатели, отрабатывая определённую тему. Советская литература вскоре должна была стать утилитарной, лишённая индивидуальности, использующая однотипную сюжетность с определённым итоговым смыслом. Тогда бы «Чевенгур» мог стать чем-то вроде проторенной дороги к построению коммунистического общества, изложенный совсем другими словами, чьё содержание могло дать советскому человеку надежду на следование правильно им выбранному пути. Или иначе, Платонов — враг народа, ему вынесен расстрельный приговор. Значит, к лучшему, раз «Чевенгур» не опубликовали.

Но книга всё-таки нашла своего читателя. И нашла в момент полной утраты веры в возможность продолжать двигаться в сторону коммунистической модели построения общества. Тогда «Чевенгур» пришёлся как нельзя кстати. Всем словно стало понятно — Платонов высмеял коммунистические идеалы, похоронив идею стремления к ним, допустив вырождение светлых надежд. Под пониманием этого пробудился интерес к остальному творчеству писателя. Стало понятно, Андрей Платонов — человек несчастной писательской судьбы, кого не приняли из-за его расхождения с взглядами общества на полагающееся быть. И под этим впечатлением отныне пытались трактовать его тексты, в том числе и содержание «Чевенгура».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В плодотворный на творчество 1997 год Лукьяненко написал четыре рассказа. А так как любой рассказ мог дорасти до размера повести или романа, то остаётся считать за сознательное ограничение в желании создать ещё одно большое произведение. Или можно подумать иначе — среди разных замыслов записанными и опубликованными стало на четыре короткие истории больше.

Задумав написать о героическом поступке, Сергей создал рассказ «Визит». По сюжету получалось, будто человек пробивался к родному дому, оставляя за собой трупы врагов. Он дополз до леса, и дом его был как никогда близок. А когда добрался до дома, увидел ужасное — неверность жены. Ради чего претерпевал страдания и рисковал жизнью? И в каком месте у Лукьяненко произошёл сбой в повествовательной линии? Героя тут же начали поздравлять друзья-товарищи, подготовившиеся к его встрече. Фантасмагория? Всё становится ясным, когда герой очнётся ото сна. Что это было? Или читатель не до конца понял авторский замысел, либо оного вовсе не было.

Фантасмагорией стал ещё один рассказ — «Лунный Рейх», опубликованный в сети. Его следует понять за альтернативную реальность. Во время Второй Мировой войны фашисты сумели высадиться на Луне, затаившись там до лучших времён. Когда на Луну смогли высадиться Гагарин с группой космонавтов, сразу же подверглись нападению фашистов. И далее в подобном духе. Читатель мог подумать единственное — ещё одно повествование для личного пользования, вроде «Восточной баллады о доблестном менте», но на этот раз ограниченное рамками сетевой публикации.

Не до конца читатель сумел понять рассказ «Проводник Отсюда». Что за проводник? Куда именно Отсюда? К чему долгая беседа? Что конкретно выяснилось? Зачем кровавая развязка в конце повествования? Лукьяненко нащупывал сюжетную линию для обустройства врат, позволявших переходить в разные реальности? А может Сергей желал напомнить читателю о существовании реального мира, про который всегда следует помнить? Скорее всего было так, Лукьяненко начал созидать повествование в виде беседы. Пытаясь развязать, придумал мотив для избавления себя от дальнейших стараний, благодаря чему появилась идея, доведённая до возможности её разумно осмыслить.

Столь же труден для понимания рассказ «Хозяин Дорог». Обычно при его упоминании ссылаются на слова самого Сергея Лукьяненко. Он-де когда-то пожелал стать писателем, достал тетрадку в клеточку и написал три рассказа, одним из которых и был «Хозяин Дорог». Спустя годы этот рассказ было решено переписать заново. Такова легенда о его создании. Требовалась ли она для внимания читателя? В идеале — такое сопровождение требуется для любого литературного труда, чтобы было понятно, чем жил писатель, задумавший создать определённое повествование. Ведь очень часто читатель ничего об этом не знает, тогда как автор сразу погружает в пучину событий, даже не подумав объяснить суть им рассказываемой истории.

Перед читателем будущее. В том будущем мир состоит из Дорог. Каждый должен идти по определённой Дороге, не имея права свернуть с пути. Это как человек начинает играть в игру с линейным сюжетом. Сколь бы не хотелось выйти за пределы доступного, предлагаемый мир не содержит подобного развития событий. Да и само повествование рассказа подобно игровой вселенной. Часто Дороги путников пересекаются. Редко между идущими происходят конфликты, потому как каждый придерживается своей Дороги. В играх всё настолько безлико не бывает. Кто-то обязательно должен обладать большими умениями. Так и в рассказе — есть ведающий Дорогами, определяющий для каждого путь. Есть и тот, кто обладает способностью дозволить всякому сойти с Дороги, выбрав путь по собственному разумению. При желании это можно развивать до бесконечности, создав объёмный цикл. Лукьяненко предпочёл ограничиться зарисовкой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1995 году Лукьяненко написал рассказ «Почти весна», касающийся вероятной способности человека влиять на случившееся в прошлом. Будет ли это когда-нибудь доступно, если взять за данность, что времени не существует? Сергей такое мнение оспорит. Для него время — особая материя, воздействуя на которую можно создавать истории разного наполнения, пусть и частью идентичного. В предлагаемом ко вниманию будущем человечество утвердится в необходимости использования евгеники, дабы пресечь спорадические случаи негативного развития. Можно возразить, это в той или иной мере применяется, как в случае с запретом на браки между близкими родственниками. А если потребуется сдавать анализы на совместимость? И анализ будет отрицательным? Как в случае с главным героем данного рассказа. Ему объявили о его несовместимости с любимой им девушкой. Пришлось бы смириться, не окажись рядом сотрудник института темпоральных проблем, предложивший разрешить это затруднение в обмен на услугу.

Надо полагать, изначально Сергеем задуман итог влияния на прошлое. Главный герой обязывался найти сына сотрудника института, выследив его по запаху, тогда как сотрудник внесёт коррективы в прошлое. Главное, дабы влияние на последующее оказалось минимальным. Насколько читатель готов поверить в рассказываемое после? Можно допустить, будто у главного героя всё будет по итогу хорошо, тогда как сотрудник института окажется среди тех, кого изменения всё-таки затронули. Однако, всё это в рамках представленной автором ситуации, если читатель примет ему сообщённое без возражений.

Рассказ «Слуга» Лукьяненко отнёс к фэнтези. Существует мир, где есть рабы. Только рабом не может быть тот, кто изначально родился свободным человеком. Измыслив любовную линию, Сергей подводил к тому, как пришёл человек из другого мира, всеми воспринимаемый за раба. Каков же будет позор так подумавшим, когда они узнают правду его происхождения.

1996 год в творчестве Лукьяненко по работе с малой формой — время пародий и подражаний. Одним из рассказов, написанных в качестве забавы, стала «Восточная баллада о доблестном менте». На её основе можно судить, насколько многое у Лукьяненко осталось неопубликованным, о чём может Сергей и сам забыл. Серьёзности в балладе нет. Это повествование для читательского веселья. Лукьяненко рассказывал с азартом, потому как не имел намерения публиковать. Можно воспринять повествование за имеющее элементы сюрреализма. Перед читателем величайший из халифатов, где порядок охраняет доблестный Акбардин. Однажды поднял доблестный грязнейшего из панков — Киндерсюрпризбека. А тот ему сказал о существовании пещеры с источником мудрости, выпив от которого — преобразишься.

Практически повесть — «Временная суета», она же «Неделя неудач», реализация представившейся возможности написать продолжение произведения Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Перед читателем лаборатория, где изобретают странное. Вот кому-то там теперь будет неделю везти, у других ожидаются сплошные несчастья. Внимать повествованию следует с осторожностью, понимая вхождение Лукьяненко на чужую территорию.

Ещё одно повествование — цикл из четырёх научно-фантастических пародий, объединённый названием «Приключения Стора». Первый рассказ «Праздник плодородия на голубой поляне» — пародия на творчество Владислава Крапивина, примечательная присутствием среди действующих лиц мальчика. Второй рассказ «Сезон восхода на планете контактов» — пародия на творчество Евгения Гуляковского с преобладанием использования терминологии в рамках космического корабля. Третий рассказ «Пикник в муравейнике» — пародия на Стругацких, как была произведена высадка на планету, с последующим соответствующим изложением событий. Четвёртый рассказ «Забор отверженных» выбивался из общей смысловой канвы, поскольку был даже не пародией, а адаптацией произведения Виктора Гюго. Есть планета Жан Вальжан. И есть Стор, с детства без вины виноватый, тюремный сиделец, постоянно предпринимающий попытки к бегству, отчего вынужден был получать ещё большие сроки.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее