Натали Саррот «Ты себя не любишь» (1989)

Nathalie Sarraute Tu ne t’aimes pas

Есть ты — и есть я. Ты думаешь об одном, я — о другом. У тебя одни интересы, они не совпадают с моими. Беда же в том, что я и ты — это тот, кто повествует от лица Натали Саррот. Этому, будем его в дальнейшем называть «мы», приходят в голову разные мысли, которые они стараются совместно переварить. Диагноз тут ясен и понятен — шизофрения. Может запущенный случай энцефалопатии сложного генеза, переходящий в старческую деменцию, либо к оной уже подошедший. Как о том судить? Разве только в стиле изложения, предложенного читателю. Ничего предложено не было. Нет ни одного суждения, на которое можно опереться. Слова льются потоком, ни к чему не побуждая. Это даже не художественная литература, скорее множество обрывков, собранных под обложкой данного произведения. И если читатель их прочтёт, посчитав за снизошедшую на него благость, то дорога ему в дом с жёлтыми стенами, где он узнает множество других историй, что покажутся за непревзойдённые.

Чего мог желать читатель, которому в руки попало произведение Натали Саррот? Прочитать нечто, написанное увлекательным и живым языком. Того найти в тексте не сможет. Если о чём и подумает, то о том, насколько он себя не любит, вынужденный знакомиться с подобного рода литературой. Тут стоит говорить об издевательстве со стороны писателя. Но ничего с этим не поделаешь. Такова данность литературного процесса, в определённые периоды существования стремящегося уйти от какого-либо понимания. Обычно в таких случаях говорят: творец должен показать пример способности создавать подлинно интересные к чтению произведения. Хоть возьми того же художника Малевича. Геометрическое изображение? К тому же исполненное в разных цветах. Чёрные, красные и белые квадраты. Чуть больше и понятнее на картине «Скачет красная конница». При этом, есть картины, написанные по классике. Аналогично с Пикассо. Мог творить удобоваримо и понятно, предпочёл уйти в иное осмысление. Можно найти подобное и среди мастеров художественного слова. Да вот касательно Натали Саррот — отыскать образчик чтения ещё не удалось.

Бесконечный «новый роман», как оправдание непосильной ноши. Это можно вообразить за сизифов труд. Сколько бы не пыталась Натали Саррот затолкать камень на гору, он неизменно скатывался назад. Она бралась за дело снова, ничего не меняя в литературном процессе. С тем же усердием толкала камень, желая установить его на твёрдое и ровное основание. Камень неизменно скатывался. Может следовало сперва подготовить сам камень? Или подготовить для него дорогу? Да хоть сгладить вершину горы. После делая усилие для достижения желаемого результата. Ничего подобного. Тогда можно было попросить помощь. Всякое дело спорится, стоит за него взяться сообща. Натали Саррот поняла эту истину на собственный манер, разделив сознание на «мы». То есть Сизиф отныне толкал камень в гору, занятый разговором сам с собой, вторя себе, насколько он себя не любит, раз вновь и вновь толкает камень. Читателю не нужно это как-либо понимать. Просто Саррот имела желание писать сугубо таким образом.

Так может не всё понятно читателю? Не сделано усилия разобраться со смысловым наполнением? Следует отыскать содержание, о котором повествует междустрочие? Для этого Натали Саррот должна была написать самую малость, от которой читатель мог оттолкнуться. Получилось на редкость отталкивающе. Из чего читатель сделает единственный вывод — потому напрасен труд Сизифа, поскольку нет необходимости в том камне, который он всю жизнь пытался затолкать на гору.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Гюнтер Грасс «Крысиха» (1986)

Грасс Крысиха

Писатель может рассказывать ёмким, сочным и лаконичным языком, как Дуглас Адамс в «Автостопом по галактике», где Земля стала проектом мышей, желавших получить от суперкомпьютера самый главный вопрос бытия. А может писатель излагать подобно Гюнтеру Грассу — пространно, запутанно и словоизбыточно. Выбор за читателем, чего он хочет — лёгкого и умного чтения, способствующего пробуждению важных вопросов, либо с нагромождением всего и вся, чтобы попытаться вычленить хотя бы нечто, на основе чего сделать какие-либо далеко идущие выводы. Если склоняется к последнему, может смело приниматься за чтение «Крысихи». Только должен быть готов к безудержному потоку сознания, не знающему ограничений. У Грасса хватает парадоксов, от которых закружится голова. Причём, это произойдёт от чрезмерной надуманности.

Всегда есть здесь и сейчас. Прошлое — безвозвратно ушло, допускающее многовариантность понимания. Будущее — неопределённо, каким бы достижимым оно не казалось. Грасс решил перемешать всё в кучу. Он расскажет обо всём, не начиная с самого начала, скорее выхватывая потребовавшиеся ему моменты. С первых страниц читатель понимает, представленный мир рухнул. Земля вымерла в результате антропогенного воздействия. Приходится быть где-то вне её, видеть сны и общаться в оных с крысихой. Данная крысиха расскажет о многом, отчего-то ей известном. Причём знает как о событиях зарождения Вселенной, так и сложности жизни крыс при динозаврах, ведает и про дела Ноя, отказавшегося взять крысиную пару на ковчег, что не помешало им выжить и оставить помёт на Арарате. Почему бы не рассказать, как крысы сопровождали армию Наполеона в походе на Москву? Где ещё могли отметиться крысы? О чём пожелает, о том Грасс обязательно счёл нужным рассказать, не чураясь сказочных сюжетов, вроде заклинателя крыс. Насколько такого рода фантазии могут быть интересными читателю?

Неоднозначно читатель воспримет часть, где Грасс проводит сравнительные параллели между крысами и евреями. Ещё более неоднозначно, когда крысы-протестанты вступят в жаркий спор с крысами-католиками. Из всего этого можно делать определённые выводы, пожелай читатель размышлять о тексте более, чем ему предлагает непосредственно Гюнтер Грасс. Всё столь же странно и малозначительно, как авторские отступления в дебри. Внимать неумеренное количество страниц о проблемах с мочевым пузырём, о сложностях использования катетера для отведения мочи. Для чего читателю такие отступления? Или мир настолько сошёл с ума, отчего его оказалось не жалко уничтожить? Да вот внимая таким книгам, немудрено разжечь костёр, найдя для них хотя бы такую пользу. Причём, сколь бы это странным не звучало, значительную часть страниц из «Крысихи» щадить точно не следует, пусть лучше послужат на подлинно благое дело — обогреют людей в миг холода, печали и усталости от бессодержательного наполнения.

Единственный момент, правильно затронутый Грассом, — человеческое стремление избавляться от крыс. Неважно, насколько крысы необходимы, как и любой живой организм, занявший пригодную для своего существованию нишу. Важно именно желание человека избавляться от следствия, не пытаясь бороться с причинами. По Грассу получается, что это является для крыс насущной проблемой, не считающих своё существование помехой для человечества. Наоборот, не будь крыс, не вымерли бы динозавры, не получили бы развитие теплокровные, и не быть тогда человеку. Да как уже было сказано, всегда есть здесь и сейчас, прочее — предмет для бесплотных разговоров. Впрочем, такой разговор с читателем Грасс ведёт на всём протяжении повествования.

Как же поступить? Уговорить доброго человека отсеять лишнее, предоставив выдержку в достаточном объёме, чтобы чтение доставило удовольствие. Потому как нет ничего интеллектуального в чтении книги, наполненной ворохом из спорных предположений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Энн Энрайт «Все в сборе» (2007)

Энн Энрайт Все в сборе

К чему и для чего пишут книги авторы, подобные Энн Энрайт? Если бы в подобном виде излагал, допустим, Лев Толстой, то какого рода страсти могли у него происходить? Анна Каренина под поезд тогда бы бросилась не из ревности к Вронскому, а потому как у Вронского, простите, половой орган отреагировал на рядом стоявшую женщину. А Родион Раскольников у Достоевского совершил бы убийство сугубо из желания реализовать половое влечение хоть на ком-то и хоть в каком угодно состоянии. Внимал бы всему этому читатель с той же степенью интереса? А вот у авторов, подобных Энн Энрайт, это почему-то считается за вполне уместное. Тогда как нет самой истории, которая бы рассказывалась понятным для читателя языком. Поистине, всё смешалось в доме Европейском, только там каждая семья несчастлива одинаково, судя по авторам, подобным Энн Энрайт. И ладно бы это было случайным совпадением. Однако, это словно типичное явление.

Что хотят, чтобы читатель увидел? Как складывается понимание жизненных процессов, к чему побудила смерть человека, умершего от последствий алкоголизма, скорее всего выраженного психиатрическими отклонениями. Конечно же, причины печального исхода нужно искать, начиная с детских лет. Виною, отчего бы и нет, следует признать отсутствие внимания со стороны взрослых. Дети были представлены сами себе. Они не знали, как их воспитывали, занимались ли их здоровьем, для какой вообще цели в жизни готовили. И будь оно дальше таким же, сплетаемое в хронологически выверенное повествование. Да вот автор решает — а может причина глубже? Например, повинны детские годы бабки и деда. Ежели так, надо теперь про них рассказать. Между делом можно описать выход головки за крайнюю плоть.

Жил умерший безрадостно. Пристрастился к вину. Работал санитаром в онкобольнице. Насмотрелся на страдания людские, переносил ампутированные конечности. И тут же — рассказчица вспоминает про случившуюся у неё менопаузу. Затем возвращение к детству умершего. О чём же ещё вспомнить, как не каждый случай опорожняемого им мочевого пузыря и кишечника? Хорошо бы описать побольше моментов, имеющих отношение именно к этому. Так может мал был и соображал плохо? Хотя к восьми годам пора уже преодолеть орально-фекальную стадию развития.

Внезапно — воспоминания о Венеции. Рассказчицу преследовал мужчина. Или ей это казалось. Но думала она — о преследовании. Какая причина такого поведения мужчины? Правильно, эрекция. Пока убегала, думала про мерные стаканчики для спермы, ещё и про то, как мужской половой орган будет помещаться в горле. Или вот — едет в поезде, рядом мужчина. И у этого эрекция? А как же! Рассказчица всё думает, как его толстое достоинство елозит под штанами.

Может читатель излишне придирчив? Так ведь изначально о том и сказано, насколько велик перекос в изложении у Энн Энрайт. Если все описанные подробности убрать, и те, о которых не было упомянуто, то от повествования останется небольшого размера повесть. Разве нет? Вот немного про брата, о диабете, невзирая на который он не желал избавиться от пагубного пристрастия к алкоголю. Это как прелюдия к описанию чьих-то вялых гениталий. Читатель уже волен задуматься, ежели ему доведётся столкнуться с автором, придётся стыдливо прикрыть область паха и просить смотреть в другую сторону, иначе станешь в её глазах озабоченным.

Тяжела читательская доля! Благо подобного рода литературу не переводят на языки, где такое содержание просто не смогут принять без осуждения.

Но за одно точно можно похвалить автора — за поддерживание традиционных отношений между мужчиной и женщиной. Будь иначе, тогда книга вызвала бы ещё больше омерзения. Понять бы иной момент — зацикленность рассказчицы на сексе с мужем. Говоря о восьмилетнем брате, о его детстве, тут же про своего мужа, с которым хорошо бы заняться сексом. После про беспутство матери, об отце. Ну, и если отец — муж матери, то и про секс между ними следует обязательно рассказать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Киран Десаи «Наследство разорённых» (2006)

Киран Десаи Наследство разорённых

А не написать ли мне книгу? Должно быть решила Киран Десаи. И как это лучше сделать? Книги ведь пишутся просто — берёшь в руки писчий инструмент. Остальное складывается само собой. Будет удивительным, если к написанию прилагались малейшие старания. История сама сложится, пусть хоть в виде потока сознания. О чём лучше начать? Об Индии. Что же знала Киран об этой стране? Это её родина. О тех днях остались воспоминания, преимущественно — негативные. Но всегда проще писать об испытанном, или о чём узнал от то испытавших, или, хотя бы, слышавших от тех, кто слушал от кого-то, как кто-то рассказывал, будто сам видел и участвовал. Так сложилось «Наследство разорённых», ещё и ставшее удостоенным Букеровской премии.

Киран не пишет — рубит. Коротко. И ещё раз коротко. Что не предложение — коротыш. Выискивает в сознании нечто, способное пробудить поток к дальнейшему по мыслям движению. Вот есть некто, не умеющий заваривать чай. Великое искусство — скажет читатель — заварить чай, особенно пакетированный. У Киран этот некто не способен даже к такому завариванию чая. Скорее просто нальёт молока, а там — будь как будет. И… вдруг! Прыжок! 1986 год. Противостояние Непала и Индии. Горы и предгорья! Там чай — и тут чай. Дарджилинг! До сих пор, поговаривают, идёт борьба, чей чай более Дарджилинг. Но не до чая тогда было. Это после. Да и противостояние Непала с Индией после. Важно другое.

Что важно? Где и сколько индийцев живёт. Знает ли о том читатель? Может догадывается. А где самая северная лавка индийских товаров? Киран Десаи знает, считая важным о том рассказать. И вот уже пятая глава. В сюжете ничего не было. И тут ничего нет. Куда дальше плыть по потоку мыслей? Давайте в Советский Союз. У кого-то папа — космонавт. Учился в России, постигал ремесло полёта, готовился отправиться в космос. И… вдруг! Прыжок! 1955 год. Хрущёв посетил Кашмир, объявив его частью Индии на вечные времена. И… вдруг! Прыжок! Обратно — к человеку, готовящемуся осваивать космос. И… вдруг! Прыжок! У описываемого лица внизу напрягается плоть. Стыдоба! — скажет читатель. — Западенщина развратная! А ещё про Советский Союз речь велась, про космос, про товарища Хрущёва, посетившего Кашмир.

Как не сказать про босоту индийскую? Сказав, Киран вспомнила про противостояние непальцев индийцам. Решили они набеги устраивать. Обидно им — не досталось им щедрот британских. Воевали, понимаешь, гурки за торжество Её Величества, жизни не жалели, а им за то — памятник в Лондоне и вечное забвение в остальном. Ни больниц не построили им британцы, ни школ, ни заводов. Разве может чайные плантации оставили. Тут бы Киран вновь про Советский Союз вспомнить. Ведь будь гурки сторонниками советской власти, были бы у них больницы, школы, заводы и чайные плантации, за исключением памятника в Лондоне. Да не стала о том рассуждать Киран, потому как ничего такого за Советским Союзам никогда не видела, потому как и не желала задаться такой целью, видя лишь бедственное положение гурков, вынужденных искать справедливость в набегах.

Киран продолжала нестись в потоке мыслей, чем-то ещё наполняя содержание. Читатель же думает, каким образом творения, подобные «Наследству разорённых» чего-то добиваются. Дело в узком выборе? Или проблема в поставленных изначально условиях, когда крупные издательства свои интересы лоббируют? Или другая какая причина имеется? Посему остаётся сказать лишь сакраментальное — ни о чём и ни к чему.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Джон Бэнвилл «Море» (2005)

Джон Бэнвилл Море

Что происходит с миром, в котором разрушаются понимания идеалов прекрасного? Ничего. Должно восприниматься за привычное, когда следует искать прекрасное, даже в полном отсутствии оного. Вот нанесло на британский берег литературные творения 2005 года, среди которых было и произведение Джона Бэнвилла. Хорошее оно или плохое, ряд сочтённых за достойных, перебирая одно за другим, в силу необходимости посчитать нечто за прекрасное, предложили за оное счесть «Море». Писателю, выбранному в лауреаты Букеровской премии, значило обрести почёт и уважение. Как кто-то сказал из числа достойных его выбрать, «Море» станет тем образцом художественного творчества, к которому люди будут тянуться и спустя столетие. Может это даже будет с той степенью желания, как спустя время так и хочется взять в руки книги Пруста, Вулф и иже с ними. Или не хочется? Можно точно сказать — классиков пространного изложения тяжело читать и ещё труднее понять. А кто это умеет делать — тот же самый им почёт и уважение. Прочий читатель предпочтёт литературу, когда писатель излагал из желания доставить читателю удовольствие от чтения, без необходимости снимать налёт с наносного.

Кто желает понять, о чём ведётся речь в произведении Джона Бэнвилла? Сам автор не пожелал того объяснить читателю. Не обязательно, что его правильно поняли прочие, думающие, будто Бэнвилл написал о чём-то конкретном. Стоит ли обманываться? Произведение написано потоком сознания, сравниваемым со сновидением. Когда просыпаешься, уже не можешь вспомнить, какую именно мысль имел в голове, никак не способную быть выраженной. Или произвести действие, никаким образом не совершаемое. Так и произведение Джона Бэнвилла — оно о чьих-то мыслях. Вполне человека, приехавшего на море, угнетаемого мыслями о разбитом настоящем. Не желая смотреть в будущее, он мается от воспоминаний, напоминающих тот самый сон, где смешалось настоящее и никогда не существовавшее с бесконечной вереницей из слов, обрывающихся на первой странице. Таким окажется самое верное осмысление содержания, прочее становится лишь наносным — чужим мнением, имеющим отношение к произведению сугубо в мыслях условно сумевших понять. Да и то — разобранное ими между строчек.

Между строчек можно рассмотреть горестное событие — самое явное из текста. Углубляясь, получается заметить фрагменты долгого детского счастья. Порою возникают школьные годы, отношения с девушкой. В том же междустрочии читатель понимает об уже случившемся горе, терзающее главного героя. У него нет стремления смириться со случившимся, перешагнуть через горе и жить дальше. Бэнвилл желал раскрыть печаль утраченного. Кто его на то мог вдохновить? Может Грэм Свифт, такой же лауреат Букеровской премии, нашедший почёт и уважение через борьбу с призраками прошлого. Излагая аналогичным сумбуром, Свифт переплетал настоящее в прошлое, имея целью развеять былое. У Бэнвилла главный герой закопался с головой в песок, не думая искать спасения.

Сумев разобраться с этим, читатель приходит к мнению о неутешительности рассказанной ему истории. Такого рода история имеет право быть изложенной. Она станет отдушиной для других, кто находится в столь же тяжёлом положении. Душевные терзания притупятся. Читатель смахнёт печаль своих дней, вдохнув полной грудью, поблагодарив писателя за откровение. Но всё это было бы, повествуй Бэнвилл с желанием быть услышанным. Мало кто станет вникать в хаос разбросанного текста, суть которого разве и можно понять между строчек, при этом полностью игнорируя сюжетное наполнение. Как «Море» — есть море: пришло и ушло, словно его и не было, пока перед тобою наносное… но и оно, через ряд мгновений, окажется скрытым от внимания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Симона де Бовуар «Мандарины» (1954)

Бовуар Мандарины

Судить о мире просто, если просто рассуждать. Есть плохое и хорошее — в представлении каждого отдельного человека. А если не смотреть далеко в будущее, всё ещё проще. Так было и будет, хоть посмотри вокруг себя. Видишь, как рассуждают в разных плоскостях, опираясь сугубо на угодную для их понимания сторону. При необходимости, легко меняя плоскость на другою, словно ничего в действительности не переменилось. Теперь нужно представить, будто действие происходит в середине пятидесятых годов, когда французская интеллигенция решила пересмотреть дела десятилетней давности, воспользовавшись возможностью показать мировоззрение в на тот момент угодной для них плоскости. Теперь они будут осуждать всех и вся, с кем и чем прежде считались. Уже лет через пять всё вновь будет переосмыслено. Пока же, не казавшееся за плохое в годы Второй Мировой войны, теперь можно показать за в то время осуждаемое. Не помешает внести в размышления и интимную составляющую, присутствие которой отныне кажется за обязательно должную быть уместной.

Мир для главной героини Симоны де Бовуар поделён на светлое-капиталистическое и тёмное-социалистическое. Но сама она склоняется к социалистическому, если бы не Сталин. Так устроен её мир, в котором лучше лечь под США, нежели согласиться на доминирование Советского Союза. Нужно учесть время описываемых событий — продолжается Вторая Мировая война, уже проведена конференция в Ялте, сферы влияния определены. Германия обречена оказаться вновь разбитой, а на Японию вскоре будут сброшены атомные бомбы. Теперь пора утереть нос всякому, кто думал жить согласно течения жизни, устроив жизнь при режиме Виши. Им следует отказать в праве спокойно жить при новой французской республике. А что до главной героини — она ни к кому не примыкала, да и писательницей ещё не успела стать. Зато вольна рассуждать об устройстве мира, обязательно в каждой главе занимаясь сексом. Пусть за торжеством коммунизма последует крах цивилизации, это не помешает постельным утехам.

А не основать ли собственную партию? И может даже социалистического толка. Сугубо для писателей. Чем не пример тот же Советский Союз? Деятели которого обладали умением писать на злобу дня публицистические статьи. Так и французские литераторы, выражающие мнение посредством художественных произведений. Следовало продолжать рассуждать, чем Симона де Бовуар и занималась, всё более уподобляя текст потоку сознания. Читатель мог бы спросить автора: где нить сюжета? А ему в ответ: следите за размышлениями действующих лиц, среди которых зашифрованы Альбер Камю, Жан-Поль Сартр и сама Симона де Бовуар. Читатель спросить вновь: и что же с того, и кто это такие, в своей сущности? Дабы стало понятнее, Симона де Бовуар получит вскоре Гонкуровскую премию. Но читатель знает — сущность от этого не изменится.

Исписав вволю о событиях конца Второй Мировой войны и социалистическо-капиталистических метаниях, Симона де Бовуар свела повествование к любовным авантюрам, как подалась в американское турне, с обязательно сопутствующими мыслями о сексуальном удовлетворении. Мучимая передвижениями, не встретит понимания у партнера-американца, которому его страна милее, нежели европейский Париж.

Было ли произведение актуальным для года его публикации? Уже нет. Допустимо ли воспринимать описываемое за историческое свидетельство? Только в качестве понимания промежуточного переосмысления уже ушедшего в прошлое. Лучше воспринять именно за попытку осмысления происходившего в мире, когда домысливаются обстоятельства, к моменту изложения ставшие для автора очевидными. То есть предлагается понимать мир от лица действующих лиц, высказывающих определённые суждения, верность которых будет подтверждена. Ведь всегда просто рассуждать в книгах о должном произойти, если это уже произошло.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Виктор Пелевин «Непобедимое Солнце» (2020)

Пелевин Непобедимое Солнце

Пелевин написал свою «Тридцатилетнюю женщину» присущим ему образом, используя при этом элементы потока сознания. Следуя замыслу отразить будни женщины, наделённой свободным временем и наличностью, Виктор задумал отразить рано возникающую женскую рефлексию. Вот женщине уже тридцать лет, мир для неё изменился, она теперь не столь востребована у мужчин. Остаётся воспользоваться представившимся шансом уйти в отрыв. А для чего? Пелевин принялся за рассказ с отсылками к Древнему Риму, породив по итогу то, о чём уже не получится адекватно размышлять, ежели читателю знакомо окончание повествования. Оказалось банальное — устав от рефлексии, уйдя в ретрит, в голове тридцатилетней героини образовался кисель от будто бы с нею произошедшего, где ей стало доступно знание древних. Причём от лица этих самых древних.

Для толкового беллетриста нет разницы, кем будут представляемые им персонажи. Это могут быть современники писателя, деятели недалёкого прошлого, да хоть люди тех дней, когда они только взяли в руки камень. Пелевин решил повествовать от лица римских императоров. Особый интерес был проявлен к Каракалле, Макрину и Гелиогабалу, заодно проводились параллели с описанием рефлексии тридцатилетней героини.

Как всё это должен понимать читатель? Именно в качестве потока сознания. Пелевин, вероятно окружённый историческими источниками, невольно подошёл к мысли о возможности повествования от лица римских императоров. Виктор точно понимал — мало какой его читатель способен сказать более, нежели припомнив Цезаря, Августа и Нерона. Открытие имён Каракаллы, Макрина и Гелиогабала станет именно открытием. Пусть читатель просвещается, заполняя белые пятна в знаниях. Ему следует усвоить про сложности политической жизни Древнего Рима, где императора могли легко убить, когда тот отойдёт в кусты справить нужду, а нового выбрать через одобрение солдат посредством выкрикивания имени. Мог быть поднят мятеж, и на место следующего императора поставят самозванца, выдававшего себя за сына прежде убитого, и как этот сын введёт в Риме культ Непобедимого Солнца.

Так ведь можно было создать отдельное повествование из жизни Древнего Рима? Это нетипично для прозы Пелевина: сказал бы читатель. Да и куда девать уже написанную рефлексию тридцатилетней героини? Можно всё соединить под одно. Пусть героиня страдает от видений, пользуется влияющими на судьбу античными масками, с нею непременно случается нечто, сходное с жизнеописанием уже упомянутых римских императоров. Раз был убит Каракалла, такой участи удостоится американский ухажёр.

Обо всём этом допустимо говорить в более определяющих выражениях, разбираясь с сюжетными особенностями. Или лучше разделить понимание книги на две части, каждой воздав ей полагающееся. Так бы оно и было, не своди Пелевин эти истории под одно. Лучше написать две перекликающиеся повести, позволив читателю самостоятельно находить соответствие. Виктор, наоборот, счёл за уместное самому провести нити повествования, указав на использованные в тексте совпадения. Из-за этого у читателя пропадает желание принять «Непобедимое Солнце» за серьёзный литературный труд. Особенно с таким окончанием, словно автор желал донести читателю — всё, показанное на страницах, бред воспалённого ума перегревшейся на солнце дамы, к тому же — измученной нарзаном.

Читатель может подумать, нечто схожее ему уже доводилось видеть в «Generation «П». Там в той же мере прошлое воздействовало на будущее через настоящее, причём более буквально, оставаясь опосредованно воспринимаемым. Но «Непобедимое Солнце» имело разительные отличия, вследствие чего выбивалось из общей канвы произведений Пелевина — как не говори Виктор о связи человеческих судеб, именно в данном произведении это показано не как элемент перехода одного в другое, всего лишь в виде совпадений, именно за таковые и понимаемые.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Натали Саррот «Золотые плоды» (1963)

Саррот Золотые плоды

Натали Саррот продолжала играть с формой подачи материала. Теперь она рассказывала о восприятии книги. Может это делала на зло литературным критикам, не читающим обозреваемые ими книги далее аннотации и первой страницы. Потому как читатель толком не знает, о какой книге рассказывает Натали Саррот. О книге вовсе ничего неизвестно, кроме мнения тех, кто с её текстом будто бы ознакомился. Потому и о книге самой Саррот можно было бы написать критическую заметку в том же духе, будто знакомство с «Золотыми плодами» не состоялось далее первой страницы. Однако, прочитанное из воспоминаний сразу не выкинешь. Из этого следует весь текст, доступный для ознакомления ниже.

Есть два противоположных надмнения. Первое — это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Второе — «скука смертная, три раза перечитал — ничего не понял». На второе суждение первое парировало: «Если кому книга не понравилась, то дело не в книге, а в вас». У второго суждения последует аналогичный ответ. Что до читателя, то у него могут быть различающиеся мнения. Один читатель скажет: «Читал с превеликим удовольствием». Второй ответит: «Писать книгу, рассуждая о книге, не рассказывая о самой книге — в пустоту о пустом».

Вроде бы понятно. Но не до конца. Вновь на страницах звучит мнение, что это «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». И порою это мнение звучит едва ли не в каждом абзаце. На энном мнении, гласящем о «лучшей книге, написанной за последние пятнадцать лет», у читателя на лице появляется усталость. Возникает вопрос: «Для чего?» Опять Саррот играет с формой, ожидая ответной реакции. Только вот должен ли читатель хоть как-то реагировать? Хватало в литературе прочих модернистов, испытавших давление от доведших себя до экзистенциального кризиса французов, чей поиск завёл к принятию формулы «в пустоту о пустом».

Но всему есть своё название. Нужно сказать прямо — «Золотые плоды» являются образцом литературы, написанной с помощью потока сознания. Какие мысли приходили автору в голову, теми он и делился. Но возникнет возражение: «Делился ведь из лучших побуждений». Никто с этим спорить не станет. Вместо написания статьи с названием «Образцы заготовок для литературных критиков», Саррот решила выбрать художественную форму подачи. То есть перед читателем беллетризованный нон-фикшн. Или можно назвать каким-нибудь другим словом. Допустим, тропизмом или лабораторным опытом. Почему бы и нет? Надо полагать, Натали Саррот сочла бы это суждение за самое верное.

Как читатель должен понять, «Золотые плоды» — «лучшая книга, написанная за последние пятнадцать лет». Нельзя не сказать об этом хотя бы через абзац. Это не просто книга, это «подлинное творение рук человеческих». Данную фразу следовало бы вставлять не менее одного раза на пять абзацев. Но следует приводить и негативные отклики. Например, однажды сказать, что «книга является посредственностью», чуть чаще — «скука смертная», а на всякое возражение неизменно отвечать по классике: «Дело не в книге, а в вас».

Теперь нужно остановить мгновение. «Золотые плоды» — книга-опыт от Натали Саррот. Редкий читатель найдёт в её чтении полезное. Это не книга о чём-то. Скорее это книга ни о чём. Единственно скрашивает суждение, словно таковым является ответ Натали на всякое возражение, с которым ей приходилось сталкиваться, потому как какую бы она не написала книгу, мало кто читал далее определённой страницы, поскольку хватало самой первой. А если быть предельно серьёзным и честным, то для выражения суждения не обязательно следовало писать именно книгу. Впрочем, тогда не могло быть и данного текста.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Натали Саррот «Тропизмы» (1939)

Саррот Тропизмы

Я плевал туда, куда текла река. И смотрел я туда, куда плевал. И думал я о том, куда смотрел. И мысли крутились в голове, когда я думал. И не знал, о чём хотел бы написать, когда мысли крутились в голове. И подумал, хочу написать книгу, не зная, о чём бы хотел написать. И так следовало бы продолжать, вплоть до пробуждения, прежде чем пришлось подумать. И до того о том, как заснул, пока не последует продолжения. И как текла река, до того как я…

Что это? Экспериментальная форма. Кому это требуется? Не умеющим создавать пригодные для чтения сюжеты. Или людям, желающим творить нечто такое, что они назовут чем-то вроде «новой литературы» или «антилитературой». А зачем? Сугубо из внутренней потребности созидать тексты именно подобного рода. И будут ли такие тексты читать? Пусть читают. Бумага, как известно, способна стерпеть всё. Да и неспроста в иные времена люди начинают сжигать книги, потому как порою возникает острое желание поступать именно так. И если сгорит в том огне нечто, вроде «Тропизмов» от Натали Саррот, то сожалений точно не последует.

Можно попросить не делать скоропалительных суждений? Можно. Саррот написала набор минизарисовок в возрасте чуть за тридцать лет, ещё порядка семи лет их дописывая. Если это как-то и воспринимать, то придумыванием сюжета для повествования. Либо проще — двадцатью четырьмя попытками начать книгу. Ведь сама Саррот после называла «Тропизмы» чем-то наподобие «лабораторных опытов». Натали набрасывала текст, не имея желания продолжать над ним работать. Приступала к следующему. По итогу решив всё сформировать в единое полотно, назвав его научным термином. То есть она ожидала увидеть реакцию читателя на текстовый раздражитель. На чём бы и следовало сделать акцент — читателю предоставлен текст-раздражитель.

Вот первый текст о том, как нечто откуда-то вытекает и течёт. Читатель взбудоражен? Интрига. Во втором тексте — некие «они». Кто же это? Кто?! В третьем тексте — «он» и «она» поселились возле Пантеона, им там очень понравилось, «они» со всеми подружились. В четвёртом тексте становится понятно, как «она» в «они» не одна, их несколько. В пятом тексте — неожиданно — про жёсткий слепящий свет и о звуках в безмолвии, обладающих внезапным холодом, ранящим слух. Тут бы остановиться и задуматься — вместо одного предложения, Саррот наполняла текст лишними словами. А не лучше ли было написать лёгкую песенку? Сюжетная канва как раз к тому располагала.

Текла река. Они у Пантеона,
друзья-товарищи мои:
я в тишине одна не слышу звона,
и помыслы о вас слепы.

В нагромождении дальнейших слов «она» мечется по квартире. После наступает время пить чай. Язык танцует вдоль зубов, извлекая остатки пищи, издавая характерный звук. Почему бы тут не вспомнить про Ван Гога? Пусть «он» выведет ребёнка на прогулку, а она пусть пьёт дальше чай и ест эклеры в шоколаде, ромовые бабы и сладкие пирожки. Всё это приведёт к старости и загородным прогулкам. И обязательно юная девица возьмётся за чтение журнала и решит выпить чаю. И некий «он» убоится темноты, а «они» прибегут выправлять её светом. Тем самым — жёстким слепящим. Читателю, живущему через полвека с четвертью, такого рода подача напомнит микроблоггинг.

Металась по квартире дева —
хотела дева выпить чай:
эклеры — справа, бабы — слева.
Читай, читатель! Не скучай.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Илья Кочергин «Запасный выход» (2020-24)

Кочергин Запасный выход

Как быть, если хочется писать художественную литературу, а способностей к тому не имеется? Берите пример с Ильи Кочергина. Человек просто пишет обо всём его окружающем, ничего не стесняясь. Думаете — вас не поймут? Того бояться не следует. Читатель вас и не должен понять. А ещё лучше, если у вас есть психологические проблемы, тогда вам просто обязательно нужно делиться переживаниями с бумагой. Конечно, лучше после всё написанное оставить при себе. Ещё лучше — сжечь, дабы никто не прочитал о терзаниях вашей души. Поверьте, так будет гораздо лучше, нежели потом о ваше имя периодически кто-то будет спотыкаться, поминая недобрым словом. Вот о творчество Кочергина теперь спотыкаться будут точно, он стал «выбором поколения» в рамках литературной премии «Большая книга». Непонятно только, какого именно поколения. Главное, его для того выбрали.

Как пишет Илья Кочергин? В типичном стиле для потока сознания. Смотрю в окно, описываю. Смотрю вокруг, описываю. Смотрю видео, пересказываю. Завожу коня, делюсь испытанным. За окном, кстати, апрель. Погода — апрельская. Поставил видео про агрохолдинг, там куры, яйца. Вот как кур глушат перед убоем, и пересказ процесса. А зачем всё так подробно? Психотерапевт посоветовал. Он ли, али решил сам себе, дал совет ехать жить в деревню. Ради каких побуждений? Может второе дыхание там откроется. Что в городе-то описывать? Пробки, передвижение в метро, аспекты разные. Другое дело — деревня. Заведёт кур, будет собирать яйца. И коня заведёт. Обязательно обо всём этом рассказывая. Ладно бы, повествуя красиво и увлекательно. Ничего подобного!

Уже за окном январь. Погода — январская. Вспомнил, как болел ковидом, пересказал. Вспомнил про кошачий и собачий корм, которым можно кормить коня. И человека им можно кормить. Какие могут быть возражения? Ещё существует такое явление — иппотерапия. Это когда лошадь участвует в исцелении людей. Психотерапевт плохого ведь не мог посоветовать. Хм… а за окном уже снова апрель. Год пролетел.

Для книги объёма не хватает. Что можно добавить? Есть три рассказа. Первый — «Рыцарь». Автор аки Паустовский, или же Пришвин, о бытностью свою лесником вспоминает. Порою кажется, на него оказал воздействие Веркин, либо наоборот. Во втором рассказе, что именован как «Экспедиция», о необходимости сходить купить продукты. Сам не пошёл. Ему принесли. Давай, читатель, посмотрим, вообразим себя Милорадом Павичем или Сергеем Довлатовым. Но надо ли смотреть на содержание продуктового пакета? Пока читатель смотрит, Илья Кочергин уплыл мыслью к мелководью, на которое выкинуло кита. Теперь, читатель, давай посмотрим, сколь кит вблизи безобразен. Потому, читатель, люби природу издали.

Нужен ещё один рассказ. Вот из 2020 года — «Сахар». Сперва заправим автомобиль. Потом расскажем про вагон сахара за некие услуги, про реализацию, последующее приобретение сахарного завода.

Не совсем понятное происходит с русской литературой. Куда катится редакция Елены Шубиной? Прежде случались события на литературном Олимпе. Теперь же — Илья Кочергин. Талантливые беллетристы стали склоняться в сторону «Альпины»? Молодой автор предпочитает обходить стороной? Одни — взращенные кадры — показали подлинное лицо неприятия российской действительности, омрачив прежде сделанное. Другие — не способны в оперативном порядке удовлетворять читательский запрос. Или вовсе — дорогу осилит с «Катехоном» идущий. Опять приходится надеяться на время, способное засыпать песком забвения всё неудачное. Можно было бы о всём этом промолчать, да куда деваться от метода Ильи Кочергина — следовало высказаться. Пусть у него про глушение кур и бытие коня, у прочих — о прозаическом болоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1 2 3 … 6