Гюнтер Грасс «Крысиха» (1986)

Грасс Крысиха

Писатель может рассказывать ёмким, сочным и лаконичным языком, как Дуглас Адамс в «Автостопом по галактике», где Земля стала проектом мышей, желавших получить от суперкомпьютера самый главный вопрос бытия. А может писатель излагать подобно Гюнтеру Грассу — пространно, запутанно и словоизбыточно. Выбор за читателем, чего он хочет — лёгкого и умного чтения, способствующего пробуждению важных вопросов, либо с нагромождением всего и вся, чтобы попытаться вычленить хотя бы нечто, на основе чего сделать какие-либо далеко идущие выводы. Если склоняется к последнему, может смело приниматься за чтение «Крысихи». Только должен быть готов к безудержному потоку сознания, не знающему ограничений. У Грасса хватает парадоксов, от которых закружится голова. Причём, это произойдёт от чрезмерной надуманности.

Всегда есть здесь и сейчас. Прошлое — безвозвратно ушло, допускающее многовариантность понимания. Будущее — неопределённо, каким бы достижимым оно не казалось. Грасс решил перемешать всё в кучу. Он расскажет обо всём, не начиная с самого начала, скорее выхватывая потребовавшиеся ему моменты. С первых страниц читатель понимает, представленный мир рухнул. Земля вымерла в результате антропогенного воздействия. Приходится быть где-то вне её, видеть сны и общаться в оных с крысихой. Данная крысиха расскажет о многом, отчего-то ей известном. Причём знает как о событиях зарождения Вселенной, так и сложности жизни крыс при динозаврах, ведает и про дела Ноя, отказавшегося взять крысиную пару на ковчег, что не помешало им выжить и оставить помёт на Арарате. Почему бы не рассказать, как крысы сопровождали армию Наполеона в походе на Москву? Где ещё могли отметиться крысы? О чём пожелает, о том Грасс обязательно счёл нужным рассказать, не чураясь сказочных сюжетов, вроде заклинателя крыс. Насколько такого рода фантазии могут быть интересными читателю?

Неоднозначно читатель воспримет часть, где Грасс проводит сравнительные параллели между крысами и евреями. Ещё более неоднозначно, когда крысы-протестанты вступят в жаркий спор с крысами-католиками. Из всего этого можно делать определённые выводы, пожелай читатель размышлять о тексте более, чем ему предлагает непосредственно Гюнтер Грасс. Всё столь же странно и малозначительно, как авторские отступления в дебри. Внимать неумеренное количество страниц о проблемах с мочевым пузырём, о сложностях использования катетера для отведения мочи. Для чего читателю такие отступления? Или мир настолько сошёл с ума, отчего его оказалось не жалко уничтожить? Да вот внимая таким книгам, немудрено разжечь костёр, найдя для них хотя бы такую пользу. Причём, сколь бы это странным не звучало, значительную часть страниц из «Крысихи» щадить точно не следует, пусть лучше послужат на подлинно благое дело — обогреют людей в миг холода, печали и усталости от бессодержательного наполнения.

Единственный момент, правильно затронутый Грассом, — человеческое стремление избавляться от крыс. Неважно, насколько крысы необходимы, как и любой живой организм, занявший пригодную для своего существованию нишу. Важно именно желание человека избавляться от следствия, не пытаясь бороться с причинами. По Грассу получается, что это является для крыс насущной проблемой, не считающих своё существование помехой для человечества. Наоборот, не будь крыс, не вымерли бы динозавры, не получили бы развитие теплокровные, и не быть тогда человеку. Да как уже было сказано, всегда есть здесь и сейчас, прочее — предмет для бесплотных разговоров. Впрочем, такой разговор с читателем Грасс ведёт на всём протяжении повествования.

Как же поступить? Уговорить доброго человека отсеять лишнее, предоставив выдержку в достаточном объёме, чтобы чтение доставило удовольствие. Потому как нет ничего интеллектуального в чтении книги, наполненной ворохом из спорных предположений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Гюнтер Грасс «Жестяной барабан» (1959)

Грасс Жестяной барабан

Кто скажет, будто Гюнтер Грасс написал «Жестяной барабан» в традициях магического реализма, тот ошибётся. Повествование в романе ведётся от лица психически нездорового человека, воспринимающего мир присущим ему извращённым способом. Проводить параллели с действительностью при этом не потребуется. Надо говорить только об игре больной фантазии, ничего путного в сущности не сообщающей. Но это один из вариантов восприятия книги, тогда как каждый волен предложить личную интерпретацию. Однако, в данном конкретном случае, восприятие построено через умственную отсталость главного героя, от чьего лица повествовал Гюнтер Грасс.

Читатель должен поверить, будто главный герой значительную часть жизни провёл в теле трёхлетнего ребёнка, который никогда не выпускал из рук жестяной барабан. При этом мозг его продолжал расти, как и репродуктивная система. Главный герой уверял, ему была присущей способность кричать столь громко, отчего лопались стёкла. На момент начала изложения ничего подобного нет. Главный герой уже успел подрасти, способность пронзительно кричать утратил. Доказательств сообщаемого у него нет. Да и откуда они у него будут, если он в подробностях знает, как его бабка и дед познакомились. Причём дед, тогда ещё молодой человек, убегал от полиции, спрятался к, тогда ещё молодой, девушке под третью или четвёртую юбку, нечто там произвёл неупомянутое, вследствие чего через положенный срок родилась мать главного героя. Повествуя далее, главный герой подвёл к моменту собственного рождения, запомненное им от и до, вроде как он продвигался головкой вперёд по родовым путям, какие именно лампочки, освещавшие помещение, увидел при рождении. Читатель всё это воспринимает однозначно — за фантазии.

При повествовании Гюнтер Грасс словоизбыточен. Глава с фотоальбомом наполнена всё теми же фантазиями, никак не проясняющими и не дополняющими содержание романа. Можно предположить про болезнь главного героя, вероятнее всего подверженного приступам графомании. Да и большой вопрос, как всё, им излагаемое, уместилось на пятистах листах, предоставленных ему санитаром. Главный герой настолько подвержен графомании, что ничего не зачёркивает и не переосмысливает, считая единожды сказанное за должное быть доведённым до сведения других. Непонятной останется для читателя история с супом, куда напрудили дети, а главный герой, зная об этом, его съел, а после его вывернуло. Этому уделено изрядное количество страниц.

Вполне допустимо предположить, главный герой сошёл с ума во время власти национал-социалистов, что стало своего рода защитной реакцией. Его разум помутился, и все словно бы принимали его за трёхлетнего ребёнка. А этот ребёнок воображал себя борцом с режимом, отбивая ритм на барабане. Читатель мог надеяться на особое описание того исторического периода. Однако, главный герой, при будто бы зрелом уме, живёт в придуманном им мире. Да вот читатель понимает, такого рода «жертва компрачикосов» могла при власти Третьего рейха прежде прочих быть умерщвлённой. Быть психически неполноценным в то время — прямая дорога на кладбище. Значит, Гюнтер Грасс допустил вольное трактование былого. Описываемого им персонажа свели бы в могилу уже за факт его физической ущербности. Поэтому, время и место жизни главного героя настолько условны, отчего у читателя может быть единственная мысль — главный герой не просто психически нездоровый, он опасен для общества в виду маниакальных наклонностей.

Не стоит удивляться, когда у человека, рост чьего организма остановился в трёхлетнем возрасте, рождаются собственные дети. И совсем не приходится удивляться, видя беседы главного героя с ожившими изображениями младенца Иисуса Христа, с которыми главный герой вступал в спор, доказывая физическое превосходство. Нет удивления и краткому повествованию от лица санитара — в театре сюрреализма абсурдно абсолютно всё. А уж когда главный герой, приняв на себя образ Иисуса Христа, решит окружить себя учениками и сформировать джаз-бенд, терпение у читателя должно закончиться окончательно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Сид в царствование Фердинанда» (1820)

Жуковский Сид в царствование Фердинанда

Немецкая поэзия казаться могла Василию прекрасной, черпал он вдохновение и силу. И подавал читателю в России в жарком переводе, словно с пылу. А был ли верен перевод? И есть ли важность в верности переводимых слов? Ведь всякий видит так, каким он образом желает видеть, и видит собственный оттенок из теней-полутонов. И думает поэт, что верно подал текст, каким он должен быть. И думает, наверное, что оригинала сможет налёт смыть. А если и не думает, то в забвение отправляет перевод, не давая читателю узнать, чего не дано найти среди оставленных работ. А может вовсе не хотел Жуковский делиться с читателем вариантом своих изысканий, поскольку приложил излишне мало стараний. Оттого, например, «Сид в царствование Фердинанда» вышел сух, не очень способным понравиться, читай хоть громко вслух.

Кто Сид? Герой баллад испанских, рыцарь, достойный вечного почёта. Не ведал сей воитель от арабов притязания, не испытывал под ними гнёта. Он — смелый воин, кто царям служил, кто мавров сторонился. Впрочем, читатель в том бы лучше усомнился. Запомнить нужно, суть иной в жизни бывает всегда. Воевал ли Сид с арабами, или иначе протекала вовсе война? Не для того сейчас нужно упражнять речь, важно Сида облагородить, достоинством великим облечь. Да и забыть можно, что Сид — главный герой. Нет, Родриго в стихах сражает врага железной рукой. Именно он — есть Сид, надо то для читателя пояснить, во строках у Жуковского это можно пропустить.

Чем славен Сид? Сказать ли то потребно… или промолчать? За прошедшие века правду всё равно не узнать. Его образ — компиляция трудов, а сам Сид — лишь одна из основ. Отважный рыцарь, славный делами прошлых лет, про чью жизнь ряд песен спет, и ныне способен служить для потомков за лучшее из напоминаний, к чему прилагалось порядком стараний. Сид стал тем, о ком сложили предположений изрядно, внимать которым можно с упоением жадно, но есть ли доля правды в большинстве рассказов? Может славился Сид за друга и среди… допустим, мавров? Припомните короля Артура, рыцарей круглого стола, чего только о них не разнесла молва. В той же мере и Сид, рождённый некогда в граде Вивар, возбуждал в умах поэтов пожар.

Что же, Жуковский приложил старание, нашёл своё о Сиде понимание. Взял те эпизоды из Гердера, к которым проникнулся желанием, отобразив под личным осознанием. Убрал всё, способное помешать читателю из русской земли, внеся тем вымыслы сугубо свои. Никакого уравнения в правах Василий не допустил, каждый на страницах важным по всем аспектам был. Если дворянин, то по чистоте крови, не допуская мысли иной. Кто бы интересовался настолько героев судьбой. Допуская погрешности, смысля Сида на собственный лад, мог понять Жуковский, насколько стался виноват. Лучше не давать свободу переводу, не дозволяя публиковать, нет нужды, ведь это будут читать.

А как же Сид? Он семь лет под стенами Коимбры провёл. Сей град он взять не мог, и счастье не скоро его взятьем обрёл. И вовсе как-то умирал, чего избежать не дано, и как-то свадьбу закатил… ну да это всё равно. Не к подобному должен читатель склонять взор, если всё же знакомиться с творчеством Василия желание обрёл. Ещё скажет после Василий про Сида, внимательней возьмётся изучать, может тогда и получится больше про Сида сказать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Тюльпанное дерево» (1845)

Жуковский Тюльпанное дерево

В русских сказках намёк есть, несёт содержание смысл и о пользе весть. А какой намёк содержат немецкие сказки? Закроет разве ребёнок уставшие глазки? Как обретёт спокойствие во сне дитя, на отрезанную голову со страха глядя? Где из тела и костей сварят бульон, послужит для сытной трапезы он. Почти сюжет из кровавых мифов о Фиесте, что готов пожирать детей скопом вместе. Как мог, Жуковский в сказках братьев Гримм снизил жестокости накал, нечто похожее на сказание о можжевельнике он показал. Вышло сумбурно, не пойми ради целей каких, да и прикрытием для краткости рассказа стал будто бы стих. Нет, Василий давно за рифму не брался, более десяти лет он в сказках ритмичной прозой увлекался.

По сюжету было так, семья не могла разродиться никак. Не случилось ребёнка, кручинилась мать, не её казалось это — рожать. Кручинился отец, покоя не обретая, думал о судьбе — она такая. Но вот чудо произошло… Или чуда лучше такого не надо? По сказкам немецким ведь ясно, не будет в продолжении слада. Таинственно забеременеет мать, родит ребёнка в срок, конечно, зачав, уколовши палец, под тюльпанным деревом в родах умрёт. Малец будет радовать отца, мужая, не придётся мачехе по нраву, его судьба — она такая. Заманит мачеха к сундуку мальца, попросит яблок со дна достать, и когда тот голову склонит, крышка должна на ребёнка упасть. Сломает хребет, отлетит черепок, отжил своё на белом свете сынок. Чему быть дальше? Сущим глупостям происходить. Ни уму, ни сердцу, ни к чему сказку никак не применить.

Неким образом, когда тело к тюльпанному древу принесут, земли разойдутся, умерший в недрах обретёт приют. Страшно? Ещё бы… После такого заснуть не пытайся, помимо воли в сновидениях от истории такой пугайся.

Для пущей неясности, дабы была мораль, должно случиться так, чтобы разнеслась молва о смерти в самую даль. Птичка начнёт по городку летать, решит правду об убийстве рассказать. Прознают о том все жители того края, о свершившемся непотребстве со слов птички зная. Прознает и отец, когда он наконец-то разуметь начнёт, суровая кара за свершённое мачеху ждёт. Требовалось труп мальца изыскать и дать покой по христианской морали. Да только знали ли о ней во времена, когда сию сказку для германцев сказители неведомых лет сочиняли?

Ответить просто, зачем Жуковскому сказка из немецких земель сталась. С её участием мечта осуществлялась. Мечтал Василий о книге сказок, созданной благодаря стараниям его. Чтобы там хватало всего, он и русские сказки добавлял, которые сам — с умением великим — сочинял. Подойдут сказания из прочих земель, коли поставлена такая цель. Список он завёл, его осуществляя по мере сил, свои изменения в содержания тех сказок вносил. Оно и понятно, насколько смягчил в том же «Тюльпанном дереве» сюжет, где жестокости имеются, там теперь совсем отвратительного нет. Пусть тяжело принять, никак не уразуметь, зато немецкая сказка будет — может даже добрая средь прочих, читатель, заметь.

Ещё бы перевести из французских сказаний, дополнить сказкой из русских преданий, с библейских времён добавить мотив, ничего другого не забыв. Этого мало, было бы куда и для чего спешить, если не Жуковский, другой сможет Василия в деле сём заменить. То домыслы, давайте смотреть наперёд, поэт для воплощения планов силы ещё, конечно, найдёт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Выбор креста» (1845)

Жуковский Выбор креста

Жить тяжело! Кто так не говорит? Жить тяжело! Путь земной тяготит. Отчего в человеке такая боязнь? Ведь не Христос, крест нёсший на казнь! Словно связаны руки, ноша гнетёт. Просто, приторным кажется мёд. Нет трудностей, способных сломить! И без нужды человек способен прожить. Но каждый раз говорит: ноша моя тяжела. Отчего-то, случается так во все времена. Крест люди и прежде несли, даже за казнью Христа наблюдая, об одном тогда и ныне горько стеная, чего-то хотят, кто-то им должен воздать, но за обретение желанного они не могут соразмерно отдать. Давайте представим, человек способен оказался выбрать долю себе, пусть оная заключается в несомом с собою кресте.

У Шамиссо Жуковский подсмотрел сюжет, им же для русского читателя поэзией спет, немного иначе на сказание Василий посмотрел, другим взглядом взглянуть он посмел. Его герой — усталый путник, может некогда страстный распутник, шёл в гору, уставая изрядно, исходил потом, вдыхая воздух надсадно, покуда на вершину не взошёл, где искомое наконец он обрёл. Пред ним раскинулась равнина, идти ещё далеко. Нести путнику крест показалось тяжело. В чём затруднение? Крест нательный не тяжёл, с оным путник прежде в гору шёл. Если его отбросить, станет легче путь покорять, об ином путник не пожелал размышлять. Мешает крест, откинуть прочь! Да не сможет путник себя превозмочь. Будет ему позволено крест выбрать другой, неважно цены он станет какой.

Как выбрать крест, с которым дальше идти предстоит? Дорогой выберешь — он тебя озолотит. А может жизни крест такой лишит, он грабителей манит, блестит. Выберешь из камня, с камнем за пазухой дальше пойдёшь. Где с таким покой обретёшь? У каждого решения есть отрицательная и положительная черта, никто на вес не измеряет выбранный крест никогда.

Вот и выбирал путник, не умея подходящий вариант отыскать, снова начиная крест из многих примерять. Тот тяжёл, а тот — тяготит, тот — не ценен, а вон тот — дешевит. Почему не отказаться вовсе от креста? А почему не должна опустеть хотя бы немного мошна? Раз положен крест, неси до скончания дней, посему выбирай, покуда позволено, чему быть ношей твоей. Продолжал путник искать, лучшего из лучших не умея сыскать, тогда начинал легче лёгкого желать.

Что выбрал путник? Довольно сносный крест. С таким не станешь известен окрест. Ценности малой и малым размером, соразмерно с жизни уделом. И всё бы путнику показалось тем самым, ознакомься он с наблюдением главным. Не лучше он выбрал крест, не хуже, чем был. Точно таким же крестом свой заменил. И с ним пошёл по равнине с горы, ощущая поступи быстроту. О том не сказывал уже Жуковский, не раскрывая истины сторону. Тяжело было, ибо в гору путник взбирался! Спускаться проще, но выбором путник теперь наслаждался.

Таков о выборе креста рассказ. Он полезен для нас. Ничего не меняется, несмотря на века, людей поступь в той же мере легка. Кому-то кажется тяжёлой, тяготит весьма, о том говори хоть любые слова. Не нужно искать трудности, старайтесь преодолеть, с горы всегда проще, расправив крылья, лететь. Не в кресте ведь дело — не существует креста. Под крестом понималась наша судьба. Тот путь понимался, который кажется тяжёл. Нужно, чтобы человек силы нашёл. Чтобы понял, ничего трудного не существует вовек, но будет сомневаться, ибо человек.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Две повести» (1844)

Жуковский Две повести

Что пожелать человеку на новом месте? Умерить пыл. Поэтому нужно об этом напомнить, пока сам не забыл. Вот Жуковский донести подобное до Киреевского собрался, когда тот заправлять журналом «Москвитянин» взялся. К чему взор обратить? Конечно, к немецким поэтам. Шамиссо и Рюккерт помогут в этом. Один про Александра сказание сложил, как тот до Эдема и до Индии ходил. Второй — мудростью восточной побудил размышлять способных в Европе, дабы понимали суть, не утопая в болоте.

Шли воины Александра Македонского на завоевание очередного края, в пути пустыни достигнув, от жара изнывая. Им бы напиться, прочее уже без нужды, соглашались на мир без всякой войны. Да разве царя молодого успокоишь порыв? Пусть хоть мрак разольётся, луной солнце закрыв. Найдёт он воду, приободрит на подвиг она. Станет Александру такая нужна. Решит до истока довести воинов, страну ту покорит. Неважно, если кого-то он обозлит. Даже пусть из Эдема вода проистекает, Александр и его завоевать пожелает. Где не возьмёт силой, за золото приобретёт. За него всякий град врата отопрёт. Индия встанет на пути царя молодого, где благ райских было много, встретят воины решительный отпор тамошних царей, придётся отступить Александру от мира покорения затей.

Иной сказ в повествовании про вопрос восточного царя, ведь окружали они себя мудрыми мужами не зря. Захотелось царю прознать, что общего имеют жизнь земная и свет. Вроде бы, кажется, скажи глупость, дай страждущему какой угодно ответ. Отправится мудрец на поиски решения, обойдёт вдоль и поперёк страну, спрашивая женщин, мужчин, юность, отрочество и старину. Каждый отвечать возьмётся на собственный лад, чему мудрец, разумеется, станется рад. Будет с чем к царю идти на поклон, услышать за пролитие мудрости златых монет звон. Однако, услышать довелось ему от нищего басенный сюжет, в котором содержался дельный совет. Сказывал нищий про верблюда, которого отшельник вёл, тот отшельник сам мудрость за горечь обрёл. Обозлил верблюда, тот загнал его под куст, а под кустом яма, повис отшельник, снизу слышен хруст. Как быть ему? Верблюда боится. И на дне ямы клубок под ним змеится. Мыши куст грызут, вот-вот ветка оборвётся, спасению места в басне словно не найдётся. Причём тут свет? Так в басне про то будет ответ. Итогом окажется, куда стремиться не пытайся, быть благодетельным подданным старайся. Лучшее из всего, доступного нам, покориться необходимости давать ответы царям, да далее доступного взору пространства не забегать, чтобы гнева царя избежать.

Говорят, Жуковский писать «Две повести» по совету Гоголя взялся, повторенный заново опыт снова удался. Совместить в единое полотно у Василия получилось, мудрое слово в доходчивое повествование сложилось. Ведь должен теперь Киреевский понять, как надо порывы желать обуздать. Не наводить порядки, продолжая изданию выходить без существенных перемен. Того хотелось Жуковскому, чужих не мог он ведать проблем. Не Василий взялся «Москвитянин» выпускать, потому лично от себя и смел необходимое к понимаю желать. Усвоил ли то Киреевский — не настолько важная суть, о чём хотелось бы всё-таки узнать как-нибудь. Прежде «Москвитянин» под редакцией Погодина выходил, и продолжил, ибо Киреевский ему место спустя полгода уступил. Не сложилось навести порядок иной, потому и сказ пригодился про Македонского — такой же делец молодой. И про истину света сказание сгодилось, деяние Киреевского в яму со змеями обронилось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Адельберт фон Шамиссо «Маттео Фальконе» (1836)

Жуковский Матттео Фальконе

Поэма переведена Василием Жуковским в 1843 году

Поэзия в переводе — это только перевод или самостоятельный литературный труд? Ответьте прежде для себя, ответа нет однозначного тут. Если в России Жуковский брался за сюжет, взятый у Шамиссо, частично изменяя повествование, добавляя своё, то сам Шамиссо исходил в переводе от Мериме Проспера. И разве думает читатель, что от замысла оригинала много уцелело? Не скажем за Мериме, ибо Жуковского нам важен сейчас перевод, Василий от строк Шамиссо основное для переработки возьмёт, бережно воссоздав такие же детали, чего от него редко ожидали. Не случилось переработки, и всё-таки от Мериме находить не станем мотива, немецкая поэзия Жуковского на труд литературный соблазнила.

В Италии, где нравы нравам указ, родиться мог подобный рассказ, как отец, чей ребёнок предателем оказался, не долго в муках совести терзался, удалил от дома, вытер с лица матери слезу, образом напоминая в чёрном мраке грозу, отвёл сына, заставив молитву читать, готовый чаду последний урок преподать, вознося руку, не способную измены терпеть, не дававшую врагам уцелеть, убивал дитя, польстившееся за побрякушку предать: сейчас преступника, а завтра — мать. Отец сына убьёт, тело его погребёт, совесть останется чиста, ибо врагом стало дитя.

Читатель спросит: основание каково? Разве предал сын отца своего? Он преступника выдал егерям, что шли по его преступным следам. В чём вина? Вина сына перед отцом в чём? Того у Шамиссо не прочтём. Разве отец с преступником единый делил кров? Убивать единых врагов с ним был он готов? Или дело в ином… Может в Италии за святое считается дом, куда гость заглянул, защиту дабы обрести? И неважно, какие за ним были грехи. Тогда прав становился отец, ошибался в поступках юнец. Или иной был между юнцом и преступником уговор? Ведь гость пришёл открыто, не вор. Платой одарил, чтобы защиту обрести, дабы не смогли егеря по кровавым следам его в доме найти. Раз обещал защищать — умри, не давая стражам порядка проход. Словно не знал сын, какая судьба за нарушение соглашения его ждёт. Пришли егеря, он им двери открыл, главный егерь ему часы подарил, и тогда юнец преступника предал, где он есть — указал. Как к сыну теперь отец должен был относиться? Никак, ибо полагалось чаду с жизнью проститься.

Сложно поверить, но таково об Италии представление, о том дошло до нас не одно о тех днях стихотворение. Суровые нравы, строгость полагалась во всем, о том снова и снова прочтём. Бывают всё-таки порой времена, когда такой становится эта страна. Пусть чаще иначе, ведь Италии нравы разные в веках, грозной бывает она, увы, на устах. В красивых легендах тяжелого характера люди предстают в воображении, как в данном о Маттео Фальконе стихотворении. Остаётся жалеть, в большинстве своём итальянцы может и были такими, да как и прочие ныне народы — предкам славу простили.

Тяжёлый для восприятия сюжет, как его подрастающему поколению показать? Скажут люди: щадить детский разум нужно, от сцен подобных сберегать. Тогда, простите, люди, как нравственность человеку суметь внушить? Пусть увидит, что общество имеет право оступившихся бить. Конечно, сменились нравы, гуманен стался человек, чем, разумеется, на развращение морали он себя обрек, теперь скорее дозволяется предать, обладателем красивой вещи стать, позабыв о долге перед традициями породившей нас земли, насаждая мысли о вседозволенности свои. Что же, Иуда тогда героем должен между нами стать, не имеет право человек, себя продающий, его осуждать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Ундина» (1831-36)

Жуковский Ундина

Чего в жизни человека нет, тому обязательно место суждено найти, увидит оно свет, писатель к тому сюжету подойди. Оживут легенды и сказания, всё, что кануло в небытье, в красках предстанут древние предания, о чём прежде не читал нигде. Вот Жуковский за повествование от Фуке взялся, вольной изложив стихотворной строкой, перед внимающим мир сказок раскрывался, шёл рассказ о деве морской. Как некогда пропала у рыбака дочь, смытая с берега бурным потоком, и в самую первую ночь, когда раздался плач о дне таком жестоком, в хижину девочка ясно голубых глаз пришла, счастьем став для стариков, неведанное по следам за собою несла, продолжая жить без мира оков. Как-то рыцарь в непогоду посетит рыбака, подросшую девчонку узрит, исчезнет из его дум о великосветском рауте тоска, девица душу его покорит.

Старинная повесть от мистических тайн переполнялась, чего человек привык бояться, сама природа Ундине подчинялась, могла она с водой легко управляться. Река — её мать, дядя — это ручей, иного можно не знать: голубых Ундина кровей. По нраву рыцарь покажется красавице водяной, с ним переплетётся в чувствительных порывах она, увлечь в пучину могла за собой, укрыть собою могла сестрица-волна. Но голубые очи Ундины иной видели судьбу, с рыцарем в замке на Дунае желала жить, требовалось одолеть сперва красавицу одну, кому рыцарь должен был ещё послужить. О том польётся рассказ, иногда заставляя вздрогнуть от страха, непривычным кажется для нас, когда заготовлена созданиями мрачными плаха. Хороша Ундина всем, человеком ей быть для слуха услады, хотя и без того — она героиня поэм, слагали про деву сию поэты баллады.

Жуковский сюжетом пленился, в течение пяти лет совершенствовал слог, в одном он усомнился, окончить повествованье не мог. Красиво легенда подавалась, создание мрака восставало из водных глубин, всякий раз читателю вспоминалось, как погибал у Гёте в «Лесном царе» сын, где юный ум гнетущей тяжести жуткой ночи не стерпел, ибо сердце мальца трепетало, по дороге юноша в том стихе околел, к концу пути его не стало. Теперь же рыцарь всему тому очевидцем становился, тени шли за ним по пятам, бурный поток к нему устремился, так попал он в дом к рыбакам. Что было дальше, о том лучше лишний раз не говорить, сила природы Ундине дала рыцаря очаровать, смогла дева морская любимца покорить, другого не могла она пожелать. А следом, когда священник молодых благословил, понеслась в мути быта череда лет, не одну Ундину рыцарь любил, потому покинуть предстояло белый свет.

В чём потерялся поэт? Фуке ли тому виной? Почему в красках продолжения нет? Жуковский любил вкладывать смысл собственный свой. Побледнела история разом, видимо за оригиналом поспевать Василий решил, наполняя строчки европейским сказом, русскими чертами ничего не заменил. Разве не было на Руси легенд про дев, которых русалками зовём? Иногда они свисали с древ, в пересказанном из уст в уста сие найдём. Могла русалка Ундиною стать, рыцаря пленить могла, к себе навсегда привязать, не уйти пленённому от неё никогда. Но Жуковский не свернул с проторенного для него Фуке пути, разгорелись интриги на уровне дворцовых страстей, так и предпочёл Василий по пути автора идти, приближая для рыцаря последний из дней.

Что хорошо, так это уверенность в человека с природой единстве. Бояться не следует мрачных проявлений. Все мы дети в мира сего материнстве, не нам страшиться мрака проявлений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Василий Жуковский «Суд Божий» (1831)

Шиллер Суд Божий

Баллада переведена Василием Жуковским в 1831 году

Всё Богом даётся человеку, ничего не стоит человек! Так было от века и до веку, тому быть во всякий век. На Бога уповать, Богом следует жить, научиться грехи людям прощать, не нам по их делам судить. Тогда правдивым станет всякий, кто годами удачливым слыл, кто от жары не изнывал в день жаркий, кому промозглый дождь казался мил, кто не спешил идти вперёд, кто мольбы к Небу обращал, того лишь милость божья ждёт, за то, что иного от Бога не желал. Смирение — к нему стремиться надо нам, не господам поклоны отбивать, ведь в жизни есть большой обман, Творца никем не нужно подменять.

Есть у Шиллера повествованье — «Путешествие на железный завод». Свежим кажется сие преданье, вера в истинность изложенного в душе в прежней мере живёт. За проказы пострадать проказник должен — за возведение поклёпа. Пусть виновный будет сломлен, не нам беда — о нём забота. Кому не хочется спокойно Бога созерцать, кому милее планов воплощенье, тому в геене огненной при жизни полыхать, не обретёт в аду прощенье. А как о том прелестней рассказать, о прочей морали позабыв? Очевидно, пример яркий показать, нечаянно злодея жестоко убив.

Было некогда такое, отчего кричать следует по ночам, злорадствовало исчадие злое, предавалось алчным мечтам. Возжаждало оно со света сжить смиренного юнца, желавшего быть угодливым графьям, лишить решило из скромности венца, погубив, отправив к праотцам. Навет сложился вмиг, про юношескую страсть проведал граф, не должен юнец оставаться жив, жертвой умысла коварного став. Должен в кузню отправиться был, спросить, сделано ли, о чём господин просит, там бы его кузнечный люд утопил: спешно в горнило тело юноши бросит. И быть тому, ибо за исполнительного знался юнец, только ценил он больше свою черту ту, где он среди паствы — самая кроткая из овец.

Не поспешит идти исполнять приказание юный раб, заслышав колокольный звон, он на молитву и воздание почести слаб, важнее для него — войти в божий дом. Простоит всё служение, с места не сойдёт, потом отправится выполнять поручение, с горящим взглядом кузнецов он найдёт. — Исполнено ли было? Спросит он тамошний люд. — Взгляни на горнило, догорает там труп! — Что до господина донести? Подумает юнец. Ничего уже не спасти… Юноша не знал — погиб подлец. Кто оговорить его желал, кто уговорил казнить его, кто завистью к нему пылал: того огнём пожрало всего. По воле Бога то свершилось, ибо Бог решение произносил, дабы сердце злодея остановилось, Бог сердце то остановил.

И вот Жуковский (Шиллера Василий любил), на рифму стался не ловкий, гекзаметром слог переводил. Сказывал так во строках, словно простую речь излагал, но не держались слова на устах, лишнее из текста поэт вычленял. Следовало простое содеять наущение, дабы в Бога сильнее уверовал люд, чтобы знал, за заповедей нарушение — черти в преисподней человека ждут. Иной поймёт иначе — промедление за благо сойдёт. Разве не становится на душе слаще, если господин тебя долго ждёт? Как не понимай, на Бога уповать предлагал немецкий поэт. Как не мечтай, выше Бога всё равно ничего на Небе нет. Сказать разным образом можно, остановимся на авторском варианте бытия, понять его выбор совсем не сложно, «Суд Божий» — нечто вроде жития. Как бы не пытались жить, совершая доброе иль злое, под взором Бога нам ходить, он видит всё — хорошее, худое.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Фридрих Шиллер: критика творчества

Так как на сайте trounin.ru имеется значительное количество критических статей о творчестве Фридриха Шиллера, то данную страницу временно следует считать связующим звеном между ними.

— Жалоба Цереры
— Ивиковы журавли
— Рыцарь Тогенбург
— Кубок
— Поликратов перстень
— Перчатка
— «Суд Божий» (пересказ Василия Жуковского)
— Элевзинский праздник
— «Сражение с змеем» (пересказ Василия Жуковского)
— Кассандра
— Торжество победителей
— Граф Гапсбургский

1 2 3 … 11