Метка: сатира

Можно написать к месту и ко времени, но не быть понятым, как это случилось с Андреем Платоновым. Народившееся советское государство подпитывалось идеями необходимости идти по пути достижения коммунистической модели построения общества. Да вот писать об этом процессе следовало осторожно. Может допуская элементы сатиры, каким образом поступал Булгаков. Только Булгакова презрели, принизили и заставили выживать на голодном довольствии. И Платонов, не видя аналогичных примеров перед глазами, ступал на зыбкую почву неприятия. Однако, Андрей мог оглянуться назад, вспомнив о пагубной книге Радищева. Того самого, написавшего «Путешествие из Петербурга в Москву», отразившего им виденное в дороге, из-за чего был подвергнут осуждению. Так и «Чевенгур» для Платонова — пагубная книга.

Опубликовав фрагменты, Платонов не сумел добиться большего. К кому он не обращался — получал развёрнутый ответ о поверхностном изложении. Никто и не хотел вникать в содержание. По банальной причине — оно поверхностно. Платонов, сам как бы не вникал в сущность идеи построения коммунистической модели общества, сделал это с изрядной долей сатиры. Андрей мог ещё раз оглянуться назад, припомнив что-нибудь из Салтыкова-Щедрина. Не следовало говорить прямо и открыто. В крайнем случае «Чевенгур» мог быть обёрнут в обложку детской книги. Так гораздо проще говорить о важных проблемах, прикрыв их будто бы надуманностью сказочности происходящего. Платонов решил идти по прямой, всё называя своими словами.

Зачем оглядываться далеко назад? Оглянуться можно на недавнее. Хотя бы на Максима Горького. У Горького есть «Город Окуров», разделённый рекой Путаницей. Может и всматривался Платонов, понимая, писали до него о современности, которой никто не желал видеть, тогда как Андрей подводил под стремление к созданию идеального — за каковое его хотелось считать. Соразмерив человеческие желания, Платонов пришёл к выводу — коммунистического общества не будет в силу очевидных причин, такое общество само низведёт себя, либо будет уничтожено извне. Оставалось написать об этом так, чтобы читатель обязательно задумался, насколько правильный путь выбран советской страной, подлинно стремившейся улучшать доступное людям пространство.

Пытаясь создать изложение, Платонов того осуществить не сумел. Никто из читавших «Чевенгур» не вникал в сатирическую составляющую. Мало ли какие книги могут быть написаны. Могли писать о чём угодно, благо в советской стране ещё не выработались механизмы по принуждению к созиданию творчества в определённом ключе. Иначе, излагай Платонов позже, писал такие же произведения-инструкции, как поступали другие писатели, отрабатывая определённую тему. Советская литература вскоре должна была стать утилитарной, лишённая индивидуальности, использующая однотипную сюжетность с определённым итоговым смыслом. Тогда бы «Чевенгур» мог стать чем-то вроде проторенной дороги к построению коммунистического общества, изложенный совсем другими словами, чьё содержание могло дать советскому человеку надежду на следование правильно им выбранному пути. Или иначе, Платонов — враг народа, ему вынесен расстрельный приговор. Значит, к лучшему, раз «Чевенгур» не опубликовали.

Но книга всё-таки нашла своего читателя. И нашла в момент полной утраты веры в возможность продолжать двигаться в сторону коммунистической модели построения общества. Тогда «Чевенгур» пришёлся как нельзя кстати. Всем словно стало понятно — Платонов высмеял коммунистические идеалы, похоронив идею стремления к ним, допустив вырождение светлых надежд. Под пониманием этого пробудился интерес к остальному творчеству писателя. Стало понятно, Андрей Платонов — человек несчастной писательской судьбы, кого не приняли из-за его расхождения с взглядами общества на полагающееся быть. И под этим впечатлением отныне пытались трактовать его тексты, в том числе и содержание «Чевенгура».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Трилогия о солдате Иване Чонкине» | Книга №1

При определённом желании можно свести к чёрному юмору любое обстоятельство. Как Джозеф Хеллер уподобил невразумительному образованию американскую армию, написав сатирическую «Уловку-22», так и Владимир Войнович взял на себя смелость опорочить советскую действительность времён начала Великой Отечественной войны. Отчего бы не написать именно таким образом? Пусть за главного героя будет глуповатый парень, обстановка в военных рядах окажется представленной ещё глупее, и столь же глупыми будут остальные действующие лица. На такой почве должно получиться нечто, о чём советские писатели ещё не писали. Благо к тому располагало время, когда авангард хоть и порицался, но сами авангардисты продолжали творить с прежним усердием. Вот и Владимир Войнович ваял нетленное творение, сведя чёрное юмористическое восприятие к опереточному действию.

Если перед чтением ознакомиться с биографией Войновича, увидеть в нём диссидента и противленца сперва советской власти, а потом критика уже российских властей, легко понять, о чём и каким образом Владимир должен был писать. Раскрывая книгу, читатель буквально с первой страницы понимал — автор будет глумиться над советской действительностью. Вместо привычного для советского читателя сюжета о благости всяких начинаний, показывалась бытовая ситуация с посадкой неисправного самолёта на колхозное поле, где за главное считалось продемонстрировать не реакцию местных жителей, тогда как скорее их животных. Например, как свинья отреагировала на посадку самолёта. Когда дело доходило до вхождения в ситуацию колхозников, все они показывались в облике пьяниц, дегенератов и олигофренов. Председатель колхоза выходил человеком с навязчивой мыслью о преследовании его со стороны стоящего выше него руководства. И если Войнович стал давать действующим лицам какую-то характеристику, её ещё не раз обыграет.

Что касается Ивана Чонкина, следом вступающего в повествование. Он такой же дегенерат и олигофрен, подобный всем прочим, о ком пишет Войнович. Чонкин ни к чему не был способен, всё у него валилось из рук, команды он не понимал. К чему подобный гротеск в начале повествования, если в дальнейшем Войнович начнёт лепить из Чонкина невероятно способного и деятельного человека? Того требовал жанр повествования, дабы сперва рассмешить читателя нелепостью главного героя, а после возвеличить, показывая более нелепыми всех остальных. То есть изначально Чонкин не ладил с огнестрельным оружием, зато потом из него выйдет отчаянный боец, способный попасть в глаз белке хоть с какого расстояния. Прежде Чонкин не мог нормально упасть и отжаться, зато в последующем в одиночку одолеет любое количество наступающих на него войск.

Войнович посчитал за нужное постоянно вмешиваться в повествование. Он словно позволял читателю живее чувствовать описываемое. Владимир часто пояснял, почему всё происходит именно так. В нужном месте, по мнению автора, следовал текст о причинах, побудивших сделать Чонкина именно таким. А измыслив это, Войнович решил рассказать подробнее, перемещая взгляд читателя к становлению Чонкина, как он рос сиротой в доме у родственников, после продолжив становление в детском доме, и как в армии он занимался только развозкой дров. Теперь же Чонкин приставлен к самолёту, должный его охранять. Тем временем случится начало войны, про самолёт и Чонкина все забудут, а когда вспомнят — последует абсурдная операция по ловле дезертира.

Так и хочется сказать, когда Войнович лепил образ Чонкина и его окружения, видя в том возможность потешиться над советской действительностью военной поры, то другой писатель, Юлиан Семёнов, создавал образ преданного советской власти человека, готового пойти за неё в огонь и в воду, служа под прикрытием с осознанием имевшейся для него опасности. Неразумно рядом ставить Чонкина и Штирлица. Однако, пусть читатель сам решает, какой образ более мог соответствовать действительности. Либо вовсе о том не задумываться, правильно понимая произведение Войновича, описывающего парадоксальные ситуации, может в какой-то степени и имевшие хождение, только возведённые автором в абсолют.

Замысел у Владимира Войновича был, он его реализовал в первой части произведения. Затем взявшись дополнить ещё одним фрагментом, тем самым — опереточным, когда градус юмора снизился, а разумное осмысление повествования вовсе сошло на нет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин плавно съехал на юмор. Внимать с серьёзным лицом всему показанному в очередной книге — недостойное читателя занятие. Виктор потешался абсолютно над каждым им описанным эпизодом. То есть использовал самый адекватный подход к явлениям, над которыми нужно громко и откровенно смеяться. Как немного погодя предстоит смеяться над увлечением астрологией, нумерологией и прочей псевдологией, так в 2018 году Пелевин поднял на смех потуги неофитов по части достижения нирваны (посредством привлечения буддийских монахов), устремления исповедующих извращённо истолковываемое за феминизм (посредством привлечения мужчин) и различного рода начинания (посредством привлечения ничего в том не понимающих организаторов). Таким образом получалось произведение об ожиданиях, будто бы присущих каждому, воспринимаемых через естественное для каждого же физиологическое отверстие, чьё предназначение — удалять из организма твёрдые отходы. И, как обычно, никто ничего подобного не увидит. Писал ведь Виктор о другом. Да о другом ли?

Разворачивать повествование Пелевин начал с конца — с организации увеселительных мероприятий для олигархов, то есть для людей, непонятным образом заработавших огромное состояние, теперь не знающие, каким образом его можно потратить. На таких всегда найдутся деятели, желающие присвоить непонятным образом заработанное другими непонятным образом. Сам Пелевин писал про это аналогично непонятным образом, проехав по читательским ушам с тем же успехом, как это делает на страницах произведения одно из основных действующих лиц. Задача проста — внушить олигархам идею о чём-то, воплощения чего они могут пожелать. А что им нужно? Обладая огромным состоянием — уже ничего. Всё, что они хотели, уже получили. Остаётся тратить на блажь. Допустим, закрыть обиды прошлого. Вот любил в юности одноклассницу, но в близости она отказала. Какова теперь блажь? Приблизить некогда девушку, теперь уже женщину в относительно солидных годах, поманив возможностью преодолеть горечь от упущенной некогда выгоды, но в последний момент поставить её перед фактом отказа. Вроде бы — несусветная глупость. Только Пелевин веселился от души, с жаром расписывая такого роды сцены.

Куда ещё мог Виктор выкрутить ситуацию? Зачем-то решил проехаться по феминизму в представлениях женщин, вовсе непонимающих, чем именно феминизм является. Для этого измыслил мужчину, дав ему бразды управления над жаждущими феминизма женщинами. И поехал Пелевин далеко, где матка с её дыханием оставалась не у дел. Ведь в чём сила женского влияния? В крюке, которым женщина может овладеть сознанием нужного ей человека. Если читатель такое будет воспринимать серьёзно, задумываясь о ещё нераскрытых им загадках женского организма, то следует сказать Пелевину спасибо. За что? Лучше это, нежели искать лечение всех состояний посредством веры в эффективность уринотерапии. Ведь Пелевин на полном серьёзе мог описать лечебный дом, где в одном отделении лечили уриной, а в другом — твёрдыми отходами жизнедеятельности.

Пиком стимулирования отделов мозга, отвечающих за восприятие юмора, Виктор счёл идею достижения нирваны. Говоря серьёзно, есть мнение, согласно которому человек способен самостоятельно, без привлечения сторонних средств, достигнуть «высшего состояния». Действительной надобности в том нет. Но если у человека есть свободное время, и он не знает, куда его можно потратить, то почему бы не на освоение практик, способствующих достижению чего-то. На деле же, Пелевин написал об очередных учителях, рассказывающих о том, о чём они сами себе надумали. Главное в этом лишь то, что если человек в нечто хочет верить, он обязательно убедится в правдивости присущих ему убеждений. Даже нет необходимости его в том разубеждать. Какой смысл? Пусть продолжает жить в иллюзорном мире, лишь бы другим не портил жизнь.

Одно ощущение не покинет читателя до конца повествования, словно Пелевин ему всё глубже вбивал в голову теллуриевый сорокинский гвоздь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Пиквикский клуб» по-русски — это как? Пожалуйста, цикл очерков «Культурные люди» от Михаила Салтыкова-Щедрина, первоначально планировавшийся публиковаться под заголовком «Книга о праздношатающихся». Насмотревшись на русский люд за границей, определившись с негативным восприятием их привычек за рубежом, Салтыков не мог не отметить подобного же явления непосредственно в самой России. Русский — есть русский везде, нисколько не способный изменить своему мировоззрению. Но видит Михаил определённую прослойку людей, напрямую связанную не столько с помещичьей средой, сколько сугубо в разрезе осмысления действий чиновничьего аппарата. Вот в критике этого Михаила было не унять, он неистово поливал грязью, не скупясь на слова. Не станем снова удивляться, отчего на его материалы взъелась цензура, поставив на вид «Отечественным запискам» нежелательные такого рода статьи. Вот и пришлось заканчивать Салтыкову повествование раньше времени, оставив цикл незавершённым.

А что за культурные люди, всё-таки? Не стоит ли молчалиных припомнить случаем? Можно и их. Только молчалины должны быть поспокойнее, хотя являются такими же культурными людьми. Культурный человек — он внешне спокоен, невозмутим и всем даёт понимание, будто занимается важным трудом, отвлекать от которого его по мелочам не следует. Только вот этот же человек, при всей его невозмутимости или экспрессивной возмутимости, с удовольствием подсидит кого угодно, лишь бы получить выгоду, желательно выражаемую в существенном эквиваленте. Культурные люди за всё готовы бороться, нисколько того в себе не показывая. Делают они это просто…

Нет ничего проще, чем донести. Достаточно узнать порочащую информацию, поставив тут же в известность кого следует. Например, надо занять положение выше, для чего неугодный человек подсиживается. Допустимо за ним следить, выискивать в нём отрицательные черты, а то и просто спровоцировать на нежелательную для него реакцию. Все способы окажутся хороши, когда, в качестве платы за разъяснение, доносчику положена награда в виде желанной для него должности. Пример сугубо для понимания сути культурных людей. Таким палец в рот не клади, они его не откусят, зато войдут в доверие и выведают им потребное. Они же культурные люди…

А почему «Пиквикский клуб» по-русски? Если читатель знаком с произведением Чарльза Диккенса, согласно сюжета которого благочинные джентльмены попадали в различные щекотливые ситуации, то нечто похожее брался с первого очерка поведать и Салтыков. За единственным исключением, клуб был не Пиквикским, а Английским, и посещали его те, кто такого права заслуживал. Каким-таким образом? Вполне очевидно, культурные люди просто обязаны были в оный попасть, иначе разве можно говорить про их культурность? Первый очерк из цикла назывался «Культурная тоска», что равносильно типичному для англичан явлению — сплину, наиболее понятному именно по значениям «тоска» или «хандра».

Другие очерки из цикла назывались следующим образом: «Продолжение тоски и появление Прокопа», «Между своими», «Поехали», «Тайна, облекающая личность восточного человека, слегка разъясняется». Дополнительно нужно сказать, что в «Книге о праздношатающихся» первые три главы названия не имели, четвёртая так и звалась «Поехали», а пятая — «Продолжаем ехать». Никакой полезной информации в этом нет, зато читатель теперь точно знает, насколько он осведомлён о творчестве Салтыкова сверх ему потребного.

Нужно сказать и о том, что культурные люди не всегда осознавали факт присущей им культурности. Это Салтыков так завуалировал характеристику их поведения, чтобы и им показалось приятно, и цензура не высказывала претензий. Однако, подписи «Н. Щедрин» под любой статьёй было достаточно, дабы к ней проявилось повышенное внимание.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Новой войне России с Турцией быть. Тому способствовали происходившие на Балканах процессы. Постарался их осмыслить и Салтыков, представив для читателя цикл очерков, позже названный «Отголосками», ставший частью сборника «В среде умеренности и аккуратности». Первые очерки повествовали непосредственно о войне — заключительные являлись разномастными. Вот их названия: «День прошел – и слава богу!», «На досуге», «Тряпичкины-очевидцы», «Дворянские мелодии», «Чужой толк». Увиденное Михаилом тогда, можно применить к России любого времени. Своеобразно получится воспринимать и название цикла, так как отголоски постоянно раздаются, стоит попытаться разобраться в побуждающих мотивах и в последующем исходе.

Война с Турцией ещё планировалась, а население Империи активно выражало гражданскую позицию, готовое встать на защиту южных славянских народов. Деньги собирались вне указаний сверху. Однако, Салтыков повествовал об этом, тут же не забывая припомнить, насколько кажущееся нужным кому-то — для других становится видимостью, ни к чему не обязывающей. Означало это банальное — всякий призыв к действию, есть инициатива меньшинства, склонного выдавать ими желаемое за нужное, тогда как до того нет дела основной массе общества.

Хорошо, война началась. Как она протекает? Ничуть не лучше Крымской, которую Россия проиграла. И пусть в этой войне предстоит одержать верх, то не изменяет подхода населения России к желанию изыскать выгоду во всём, хорошо или плохо оно лежит. Нет, такие усилия направлялись не против противника, а сугубо разворовывая собственную армию. Подобный странный ход мысли русский люд никак не может в себе изменить, продолжая на интуитивном уровне брать себе из общего котла то, что ему не требовалось вовсе.

Как же войну следует понимать? Схожим образом, каким поступают потомки. Собирается группа людей, толком к рассматриваемому вопросу отношения не имеющих, и выносят личные суждения, хотя не имеют представления, насколько их слова имеют отношение к действительности. Вот и у Салтыкова в одном из очерков персонаж бродил по российским весям, тогда как ему полагалось быть непосредственным очевидцем с фронта. Это не помешало иметь собственное мнение о происходящем, откуда-то узнанное. Просто тому, кто желает ознакомиться с информацией из первых рук, безразлично имеющее место быть, он желает слышать ему угодное и верить в ему удобное.

И ещё один аспект. Порою возникает суждение, будто воевать следует всем, иначе стыдно будет людям в глаза смотреть. Михаил такой довод опровергает. Войны не могут обходиться без помощи извне, ведь если никто не будет заниматься снабжением на всевозможных уровнях, то о каких боевых действиях вести речь?

Другие темы «Отголосков» — отживающее своё дворянство и дела литературные. Если с дворянством всё становилось ясно — в нём нет нужды при равных правах у граждан государства. Касательно литературы всё кажется совсем запутанным. В потоке мыслей Салтыкова есть цельное зерно. Остаётся его грамотно вычленить. Из-за этого начинают строиться предположения, по умолчанию воспринимаемые их автором за истинные. Сообразуясь с данной мыслью, получалось, что дворянство отживало последние годы — оставалось совсем немного, прежде чем с ним будет покончено. Об этом должно быть сложено ещё немало произведений. Впрочем, читатель то и без очерка Салтыкова прекрасно понимал, и отмену крепостного права в том не обвинял, припоминая роман Гончарова «Обломов». Но, когда есть возможность исходить из чего-то в суждениях, подойдёт любая причина, которую можно принять за подлинно настоящую. Что же, Салтыков внёс ясность с той стороны, с которой её и хотелось видеть в России.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Решил написать Салтыков и про Молчалиных, именуя их таким образом прежде всего по Грибоедову, и по пониманию такого типа людей. Само название цикла очерков «Господа Молчалины» появилось позже, так как первоначально публикация происходила под заголовком «Экскурсии в область умеренности аккуратности», в дальнейшем и вовсе приняв вид логически выверенного сборника «В среде умеренности и аккуратности», куда также вошли очерки, прозванные обобщающим словом — «Отголоски».

Кем же были господа молчалины? Они никогда и никуда не девались. Это люди — существующие в каждом обществе. Обычно они составляют подавляющее большинство. Впору сказать, что молчалины чаще прочего молчат. Было бы оно так в действительности. Нет, молчалины очень даже способны говорить, действовать и добиваться им потребного, только происходит это с негласного согласия сохранять текущее положение всего и вся. Так и следует понимать молчалиных, чей образ жизни не может восприниматься негативно. Наоборот, прелесть молчалиных как раз в том и заключается — они не мешают осуществляться происходящему. Говоря грубее, с их молчаливого согласия происходит абсолютно всё, тогда как они сами стараются подстраиваться под обстоятельства. Нисколько не проявляя беспокойства, молчалины удобно существуют, считая подобное положение должным всегда сохраняться.

Зачем бить в набат? Молчалины не станут суетиться. В стране происходит разлад, правительство задумало реформы, всё начинает безвозвратно меняться, но молчалиных это всё равно не беспокоит. Положение претерпевает изменения, должен последовать бунт. Однако, молчалины продолжают мириться с действительностью, подстраиваясь и под непривычные для них реалии. Как о таком типе людей не рассказать? Тем более учитывая, что молчалины во времена Салтыкова — не абы какие люди, а всё-таки имеющие достаточно высокий статус в обществе, чтобы не испытывать дискомфорт. Вот потому и существуют молчалины, так как ничего другого им не остаётся, да и мировоззрение не допускает иного образа мысли: нужно соглашаться с волей государя.

Конечно, читатель может увидеть в молчалиных — рабски покорных людей. Ведь с их молчаливого согласия происходит всё то, с чем приходится мириться. Вроде бы жизнь катится в пропасть, требуется принимать решительные меры. И кто-то начинает оказывать противодействие, только того недостаточно, по причине незаинтересованности молчалиных. Как же так? Довольно обыденно! Молчалины отлично понимают, насколько бесполезно устраивать революции. Никакая революция не даст людям ими требуемого, кроме коренного перелома, способного ввергнуть на десятилетия мучений от сводящего зубы горя. Так не лучше ли просто скрипеть зубами, продолжая жить в хоть и не идеальном, но терпимом мире?

Молчалины есть везде. Их можно найти в политике — то самое большинство, нужное для массы, нисколько не проявляющее прочей активности. Можно найти и в литературе. Интересный должен быть тип молчалина-писателя. Он не задевает острые углы, обходит стороной всё, хоть в сколь слабой мере способное возмутить читателя, но чаще обычного воспринимает пунктуацию излишне своеобразно. Тут бы сказать, что молчалиных может не устраивать орфография и правила расстановки знаков препинания, с чем они в сильных неладах. Впрочем, предпринимать меры против они не будут — предпочтут промолчать, поступаясь всевозможными принципами. Гораздо проще прослыть неграмотным человеком, имеющим своеобразный подход к письму, нежели сойти за самодура, чего-то там возжелавшего добиться, забыв о праве других на собственное мнение.

Будем считать, примерно схожих мыслей придерживался и Салтыков, задумав и реализовав цикл, действительно повествовавший про среду из умеренности и аккуратности. И не знаешь, хорошо это или плохо. Опять же, если сам не являешься молчалиным. А ежели оным являешься, предпочтёшь промолчать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Нет ничего хуже, когда за дело берётся человек, толком не понимающий, чем он собирается заниматься. Речь сейчас об управленцах, назначаемых на должности в те сферы, которые им совершенно неведомы. Что способен будет сделать подобный специалист? Не зная отрасли с самых низов — никогда не осознает, к чему ему следует стремиться. Скорее случится наиболее вероятное — всё развалится. В качестве примера можно ознакомиться с комедийной пьесой Кондрата Крапивы, где на чистую воду выводится директор палеонтологического института.

Имя в научном мире стало зарабатываться не личным старанием, а с помощью усердия подчинённых тебе людей. Получается довольно легко прослыть маститым автором множества монографий, даже руки к ним не приложив. Аналогичным образом собирался прославиться директором в пьесе, для чего задал сотруднику задачу — описать какую-нибудь кость, представив её сенсацией для научного сообщества. И будь сотрудник более покладистым, получилось бы создать требуемое.

Крапива издалека начал повествование. Зритель недоумевал, зачем на сцене кипят страсти вокруг будто бы деникинца. Оный словно спокойно трудится в Советском государстве, нисколько не переживая за допущенные в прошлом ошибки. Он же всячески отрицает возможность рассматривать его в качестве некогда сторонника белого движения. Что же, тем ему хуже. Как раз за это зацепится директор института, обязав написать статью, иначе о факте участия в деникинском движении будет сообщено куда следует.

Как поступил сотрудник? Он решил проучить директора. Тем более, директор в палеонтологии ничего не понимал. Он даже кость современной домашней свиньи не отличит от любой другой кости. Поэтому сотрудник с усердием принялся за написание доклада, специально переиначивания названия, знать которые обязан даже самый посредственный палеонтолог. Разве скажет кто про существование Пензенского периода? Такового и не существует вовсе, поскольку правильнее его называть Пермским. Да и познания в латыни довольно посредственны, ведь когда директора попросят дать название свинячьему мамонту, то тот ничего лучше не придумает, кроме словосочетания Свинтус грандиозус.

Директор окажется посрамлён, и уже никто не станет слушать его оправданий. Конференция получится провальной, раскрывшей глаза на истинную суть человека, поставленного во главу палеонтологического института. А ежели сотрудник, представленный деникинцем, не стал мстить, подготовив доклад, с точностью выверенный до требуемого, тогда быть в мире знанию о прежде существовавшей грандиозной свинье или гигантском мамонте, смотря чем бы он задумал ошеломить научное сообщество.

Вполне возможно видеть в пьесе больше, нежели сообщается прямым текстом. В жизни часто случается терпеть издевательства со стороны вышестоящих людей, по положению ли, по статусу или просто считающих себя лучше. Их не так трудно поставить на место, было бы для того сообщено требуемое усилие. К сожалению, настолько профанами, каковым стался директор института у Крапивы, руководители не бывают. Не за красивые глаза их ставят в управление. Иногда нужен человек, умеющий руководить. И ему нет нужды знать доподлинно деталей, если он не собирается заниматься преобразованиями. А коли он потянется исправлять ставшее ему подвластным — жди беды. И хорошо, что разоблачить удалось быстро, поскольку палеонтологический институт был совсем недавно открыт.

Правдивость и не нужна в комедийной пьесе. Для этого и создаются смешные положения, ради которых зритель приходит на постановки. Смеяться придётся точно, так как Крапива не жалел слов, всё основательнее загоняя директора в тупик. С каким же чувством выходил зритель из зала? Явно с намерением изобличить руководство, занимающееся таким же пакостничеством.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Заканчивать рассмотрение второй части «Нового живописца…» нужно следующими произведениями: «Пакет писем из подмосковной деревни в Москву», «Ревизоры, или Славны бубны за горами», «Слава, нас учили… дым!», «Хранители закона»; и рубрикой «Всякая всячина», ставшей традиционной.

Полевой уже описывал одно письмо от немца из России к нему на родине, теперь Николай описал сразу «Пакет писем из подмосковной деревни в Москву». Как же пишут дворяне? Русский язык их плох, содержит множественные ошибки. Может поэтому основная часть писем составлялась на чистейшем французском. Адресованы они были Антипу Фёдорову, скорее всего управляющему. Автор посланий дозволял в тексте изрядное количество дерзостей. Само содержание не так важно, как отражение использования французского и русского языка, перемешивая слова друг с другом.

Пьесой «Ревизоры, или Славны бубны за горами» Полевой напомнил о старинной русской забаве сжигать всё мало-мальски имеющее значение, стоит объявиться проверке. Не пожалеют ничего: ни книжных шкафов, ни отдельных зданий, ни даже целых поселений. В действии пьесы ревизоры ехали проверять деятельность судьи Цапкина, жившего до того припеваючи, а теперь начавшего изводиться дурными мыслями, поскольку имелись у него грехи за душой. Первой к нему пришла мысль о необходимости всё сжечь. В дальнейшем благоразумие одержало верх. Есть истина: не так важно лекарство, как умение им лечить. С ревизорами обязательно сладят, так как есть разные способы для их умасливания.

Произведение с сумбурным названием «Слава, нас учили… дым!» — отражение сумбура, приходящего в голову людям, когда дело касается литературы. Одному деятелю довелось побывать в доме человека, чей библиотеке мог позавидовать сам Смирдин. Там тот человек заснул. Что он увидел? Увидеть ему довелось мысли. Например, не все люди смертны, есть истинно бессмертные — это писатели. Они не умирают, живя тысячелетиями. Как так? Думается, причина того должна быть понятной без объяснений. Другая мысль — о значении критики. Какой же от неё толк? Оказывается, критика лечит литературу прошлого воззрениями современности. При этом точного восприятия былого и настоящего быть не может, поскольку правда останется за веком последующим, который обязательно опровергнут века дальнейшие. Примечательным в сне может быть то обстоятельство, что заснуть человеку довелось при чтении книги Вашингтона Ирвинга.

Восточное сказание «Хранители закона» поставило проблематику бюрократии. Правитель одного из халифатов вопросил мудреца, дабы тот ему рассказал, как лучше устроить правосудие в государстве. И рассказал ему мудрец легенду о властителе, что отбыл на войну, оставив вместо себя визиря. Когда же вернулся, застал страну в упадке. Произошло следующее: визирь возвёл в почёт бюрократию, создав множество должностей, ни одна из которых ничего не созидала, скорее регулируя работу других структур, созданных как раз для наблюдения за ними. Только судей стало девятьсот девяносто девять, причём никто из них рассмотрением дел не занимался, скорее созидая законы ради созидания новых законов. Так как деятельность судей считалась важной, для них возводились величественные дворцы. Умея создавать, не пытались исполнять. Как же следует устроить правителю правосудие в государстве? Нужно научиться жить по уже заведённым правилам, совершенствуя действующую систему законов.

Во «Всякой всячине» Полевой писал о следующем. «Кто прав? Кто виноват?» — гласит название первой мудрости: её суть — сколько не применяй силлогизмы, истина ближе не будет. Вторая мудрость «Известие из губернского города». Меценат велел построить идеальный храм в честь богини Гигеи и бога Эскулапа, то есть больницу, описав всё в точности, каким всему следует быть. Он тщательно выбирал исполнителей, положившись на их доброту, ум и честность. При этом он понимал, в каждом из исполнителей есть существенные отрицательные черты. Главное, чтобы больница была практичной, лишённой пышности. Как же вышло на самом деле? Под больницу приобрели обветшалое здание, принадлежавшее, естественно, одному из исполнителей. Отремонтировали до состояния хором, совершенно забыв о практичности. Больным следовало отводить в том храме наивысшее значение, а поставили их на самое последнее место. В целом всё вышло сносно и в чём-то прекрасно. Ведь не будь мецената, больницы вовсе бы не было.

Ещё одна мудрость из «Всякой всячины» — «Письмо Егора Кривопёрова, коллежского регистратора, к председателю уголовной палаты». Писал он, что работает-работает, а благодарности не ощущает. Видимо и Полевой, работая-работая во славу литературы, не ощущал теплоты от читающей публики.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Издавать книжку, вроде «Нового живописца…», не так просто, особенно действуя в одиночку. Полевого этот аспект тоже смущал. Он восполнил авторский дефицит им самим измышленными писателями. Для таковых он отвёл раздел, будто бы представляющий альманах «Литературное зеркало». Над именами Николай особо не задумывался, подписываясь следующими псевдонимами: А. Феокритов, Шолье-Андреев, И. Пустоцветов, М. Анакреонов, Гамлетов, С. К. Конфетин, Обезьянин, г-н Демишиллеров, А. Селёдкин, Безмыслин, Буршев. Некоторые произведения остались без подписи. Смысл создания данного альманаха — высмеивание установившихся порядков в литературной среде. Писатели предпочитали публиковать отрывки произведения по разным издательствам, нигде не представляя сведённого результата их труда. Почему бы им не поступить так и в отношении альманаха от Полевого? Всё равно никто проверять не будет, мало ли кто, где и под какими псевдонимами берётся писать. Но исследователи творчества Полевого вторили его современникам, увидев в этих именах пародию на творчество Дельвига, Вяземского, Баратынского, Языкова и Катенина.

Наполнение альманаха получилось разнообразным. Николай брался за всё, сумевшее приковать его внимание. Так «Литературное зеркало» открывает стихотворение «Русская песня», выдержанное в традициях народного творчества, не лишённое соответствующего пафоса величия Руси. Песню Полевой приписал авторству Феокритова, как и следующие поэтические метания: «Сходство», «Судьба человека», «Зимний вечер» и ещё одну «Русскую песню». Его словами Полевой укорял моду за быструю смену вкусовых предпочтений (быть фраку отныне среди тряпок), затронул проблематику понимания сущности мифического Крона.

Шолье-Адрееву приписано авторство произведений «Эпиграмма», «В альбом книг. Ф. Ф. Б. Г. Д.» и «Эпилог». Сей творец поведал о поэте Органе, что любил пить вино и при этом поэтизировать, на выходе у него получались водянистые строки без какого-либо смысла. Пустоцветову приписаны отрывок из поэмы «Курбский» и элегия «Разуверение». Вместо поэзии Полевой переливал из пустого в порожнее. Различные эпиграммы были приписаны Гамлетову, в которых ярче прочего выглядит возмущение поэта попытками освистать его музу.

Остальные авторы альманаха сообщили по одному произведению. Весомее всех выступил Демишиллеров со сценами из трагедии «Стенька Разин». У читателя уже успело сложиться впечатление, что его взялись познакомить с едва ли не худшими образцами русской литературы. Вот и Демишилеров дал два отрывка, без предварения и завершения им сообщённого. Разин у него уподоблялся Герострату и Нерону, на фоне этого распевалась казацкая песня.

Прочие произведения: «Гроб юноши» от Анакреонова, «Отрывок из поэмы» от Конфетина, «Эпиграмма» от Обезьянина, басня «Паюсная икра» от Селёдкина, «А. Т. Х-ву» от Безмыслина и «Забубенная жизнь» от Буршева. Следующие стихотворения без указания авторства: «Апологи», «Песня рыбака» и «Иголки».

Становится понятно, как тяжело разобраться в эпохе, не имея широкого о ней представления. Если бы не желание сравнивать выдуманных Полевым лиц с действительно жившими в начале XIX века поэтами. С другой стороны, Николай даёт понять, насколько литература зависима от вкусовых предпочтений, порою до возмутительности невообразимых, отчего возникает желание написать пародию. Впрочем, подражание должно быть не оголтелым, а со вкусом составленным, нисколько не уступающим оригиналу, к чему Полевой вовсе не стремился. Он высмеял современников, бездарно написав стихотворения, самой крайностью позволяя выразить предположение.

Пройдут годы и жар былых страстей угаснет. Задор Полевого сойдёт на нет вместе с его собственным именем. Не станем вопрошать, для чего показывать нежелание уживаться с действительностью. Скажем иное! Кто пишет на темы, близкие к вечным, тот будет пользоваться вниманием всегда, а капать желчью на недоразумения современности — даром тратить время.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Отчего человек испытывает светлые надежды на будущее один раз в единственный день, начинающим Новый год? Чем его не устраивают остальные триста шестьдесят четыре дня? Об этом Полевой задумался в 1826 году, когда к нему пришёл знакомый тридцать первого декабря. Разговор между ними мог идти о разном, но речь они повели о насущном, поскольку ни о чём другом в новогоднюю ночь обычно не думается. Казалось бы, что первого января, что первого сентября — даты для русского самосознания идентичные, ведь до Петра новый год начинался как раз в сентябре. Однако, светлые надежды возникают к приближению полуночи. Этим же знаменит промежуток вплоть до второго января. Повсеместно раздаются разговоры о должном непременно всех постигнуть счастье. Хотя, если оглянуться на первое января прошлого года, то ничего, в сущности, не поменялось. Такова уж традиция в человеческом самосознании — верить первого января в достижение лучшего.

«Разговором на Новый год» Николай открывал для читателя вторую часть «Нового живописца…», тем, видимо, приглашая настроиться на требуемый для чтения лад. Каково же послание Полевого? Новый год — хорошее время для мечтаний, но не нужно забывать и об естественном — сей год вполне может для кого-нибудь оказаться последним. Да и не нужны человеку мечты, ибо всё теперь кажется ему подвластным. Ежели он чего желает, то проложит дорогу с тому своими руками, не надеясь на провидение. Лучше не про Новый год разговаривать, а о природе, должной вот-вот стать подвластной человеку. Веку так к LIX человек полностью с нею совладает. То есть Николай дал человечеству прогноз на пять тысяч лет вперёд.

Ещё одно произведение из второй части «Нового живописца…» — «Подрядчик на воспитание. Письмо от Ганца Христиановича Биршвейна к Готтлибу Готтфридовичу Думмнару», якобы обнаруженное Николаем в трактире. Его, вместе с другими вещами, забыл немец, посещавший данное питейное заведение несколько лет назад. Полевой внимательно ознакомился с содержанием письма и пришёл в недоумение. Во всём немец лгал, ни слова не сказав правды. И так бы оно и было, не думай потомок Николая о России первой половины XIX века примерно сходными словами. Однако, Николай ставил это письмо в пример, как иностранцы могут заблуждаться, выдавая нечто за правду. Ничего подобного: уверен Полевой.

Что же, давайте вкратце посмотрим на то письмо. Немец зазывал друга приехать в Россию, отбросив сомнения. Ты не знаешь русского языка? Практически вопрошал немец. Это не беда, по-русски разговаривают лишь мужики. Прочий люд предпочитает изъясняться на французском и немецком языках. Ты беспокоишься о кислой своей физиономии? Ну так и не стоит переживать, за неё тебя и будут ценить. А ежели где твои умения к учительству больше не понадобятся, тобою заинтересуются другие нуждающиеся, коих с избытком. Не бойся и русских морозов. О них немерено надумано. Покупаешь шубу — и мороз на улице не страшен. Заходишь в помещение — отапливают с щедростью. Да и зима — благо для России, ибо в другое время года по местным дорогам лучше не ездить. Боишься истратиться? Уверяю, денег платят много: хватит на весёлое времяпровождение, дороговизны даже не заметишь. В России простой бюргер живёт лучше, нежели зажиточный немец на родине.

Где же Полевой увидел ложь? Впрочем, судить о прошлом необходимо глазами современника тех дней. Ежели Николай возмутился содержанием письма, значит не на пустом месте он это делал.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее