Метка: сатира

Продолжая разговор о второй части «Нового живописца…», читатель отмечает злободневность тем Полевого. Как пример, «Небольшие разговоры и заметки дел вседневных», состоящие из четырёх кратких повествований. Первый разговор касается дел помещика Якова Пафнутьевича, из-за скупости которого к автору обратился столярный подрядчик. Отчего помещик отказался платить за труд, прежде обычно проявлявший щедрость? Окажется, результатом работы он доволен. Одно его смутило — цена. По мнению автора, цена вполне по существу выставлена, не выше и не ниже, нежели берут за подобное ремесло другие. С чего помещик взял мнение о жадности столярного подрядчика? Он полностью доверился своему приказчику. И ведь теперь никак не переубедить, хотя суть была прозаическая — приказчик требовал откупные, которых не получил. Автор пытался это объяснить помещику, чем мог ему лишь услужить. Как результат, помещик отказался верить в подобное по отношению к приказчику. Наоборот, он разругался с автором. Какая же тогда мораль? На обиженном воду возят, чего он никогда и не заметит.

Во втором разговоре читателю сообщалась характеристика времени, полученная из анализа современных карточных игр. Вот раньше — замечал Николай — для игры требовалось делать расчёты, прикладывать соображение и одерживать скорее стратегическую победу, нежели рассчитывать на везение. Теперь же все повально играют в Вист и Банк, лишённые мудрости игры, излишне простые: они подойдут для неразборчивого обывателя.

Третий разговор о словах, утерявших исходное значение. Вот есть слово «причуды», и как бы забыто, что оно характеризовало нечто, соответствующее близости к чуду. Либо слово «изверг» — оно явно означало человека, нечто извергавшего. Само собой существовало и слово «низверг» с аналогично схожим осмыслением. Правда низвергов как-то не вспоминают больше, может по причине замены слова «низвергать» другим.

Четвёртый разговор — диалог Прова Яковлевича и Домны Ивановны. Это ведение переговоров о купле-продаже. Домна не желает отдавать имение за желаемую Провом цену. Ему следует самую малость накинуть сверху, хотя бы тысячу рублей, иначе договор между ними может не состояться. Будут задействованы различные убеждающие доводы, только Прову всё то без надобности. Домна не станет изменять позицию, будет стоять на своём до конца. Завершением станет заключение договорённости. Всё-таки согласится Пров добавить требуемую от него тысячу.

Произведение «Делать каррьер» вторит третьему разговору. Полевой рассуждает об изменяющихся в обществе выражениях. Совсем недавно, немногим более полувека назад, в ходу были такие выражения, вроде следующих: «ужесть как мил», «он не в своей тарелке», «делать куры». Ныне они кажутся устаревшими и их стараются не употреблять, чтобы не вызвать улыбку сочувствия на лицах собеседников. Конечно, «делать партию» или строить любовь — благозвучнее, нежели «делать куры», со временем и вовсе ставшее непонятным для русского уха, а то и воспринимаемое за поведение, характеризуемое ухаживанием. Несмотря на неблагозвучность, корни слова «куры» не в русском, а во французском и немецких языках.

К галлицизмам относится и слово «каррьер», нами должно быть понимаемое за «карьеру» или «службу», как ещё более ясное. Собственно, Полевой так и говорит, что ранее «делать каррьер» означало принадлежность именно к армейской или чиновничьей службе. После слово вошло во всеобщий обиход, «делать каррьер» стали все, кто занимается хоть каким-либо трудом. Впрочем, у слова «карьера» будут и иные трактования в последующем, о чём Полевой не мог помыслить. Теперь «делать карьеру» приобрело значение трудиться ради достижения самого высокого возможного результата, который только на данной карьерной лестнице может быть.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Лучший способ заставить о себе говорить — плюнуть людям в душу. Неважно, как ты мыслишь на самом деле. Главное, добейся гневного отклика, чтобы у людей появилось стремление возмущаться твоим мнением, вплоть до желания тебя придушить. Ежели будешь действовать иначе, умасливать и обходить острые углы — никто и не задумается о твоей личности. Собственно, подобное поведение с древнейших времён служит на пользу всякому, кому нужна популярность. Будущие поколения, с той же пеной у рта, станут спорить о тобою совершённом, а многие и вовсе будут оправдывать. Что же, самобичевание у человечества не отнять. Вот и Салтыков задумал описать обыденность, на протяжении 1872 года публикуя в «Отечественных записках» «Дневник провинциала в Петербурге».

Была поставлена задача описать столицу Российской Империи от лица неофита. Приехал в город человек из провинции, порядков не знает, куда пойти не ведает, чем заняться не предполагает. Он думает, что поплывёт по течению, таким образом не затерявшись в ритме Петербурга. А что есть столица? Это светская жизнь, походы на представления и весёлое времяпровождение, без осмысления поступков. Словно и не в России он оказался, подавшись в некое отдалённое от страны место, где действуют иные правила существования. Никаких тихих домашних посиделок с родными не будет, как и трезвого взгляда на действительность. Молодому человеку в Петербурге полагается в театры ходить, спиртное пить и с восходом солнца ко сну отходить.

Но такая жизнь — большая скука. Нужно будоражить общество, сыпать соль на раны и греметь на каждом углу. Лучшим способом для того во времена Салтыкова становился выпуск периодического издания, причём сатирической направленности. Газета должна стать рупором юной мысли, ужасая соотечественников затрагиванием проблематики их бесполезного бытия. Ещё лучше пропеть гимн сибаритам, показав тому же обществу прелесть жизни в роскоши. Если Россия того не поймёт, то столица подобное издание читать согласится.

Чем дальше Салтыков повествовал, тем глубже зарывался в стремление обозначить новые человеческие заблуждения. Иной раз Михаил мог остановиться на определённой теме, продолжая раскрывать её из очерка в очерк, вроде затронутой им прослойки общества — так называемых пенкоснимателей. К аллюзиям доступ в «Дневнике провинциала» был закрыт, поэтому современник без сомнения понимал, о ком Михаил брался рассказывать. Салтыков не испытывал опасений, данный цикл он публиковал под псевдонимом.

Прямым продолжением стали части произведения, написанные в 1873 году. Михаил дал им название «В больнице для умалишённых». Первые главы были опубликованы в «Отечественных записках», последняя осталась в архиве Салтыкова. Вполне разумным явилось решение поместить главное действующее лицо в учреждение для психически нездоровых людей. Поводом стало стойкое убеждение, что у него украли миллион. Поверить в столь явную выдумку столичное общество не могло, поэтому провинциала изолировали, пока он пребывал в бессознательном состоянии. В дальнейшем ему предстояло свыкнуться с изменившимися обстоятельствами существования. И для Михаила в том появилась возможность оправдать автора «Записок провинциала в Петербурге», поскольку он будто бы взялся за написание продолжения, публикуя произведение «В больнице для умалишённых» под своим основным псевдонимом Н. Щедрин.

Читающая публика склонна видеть в сатире собственное присутствие. Потому, как не старайся создавать портреты, имеющие отдалённое сходство. Кому-то обязательно привидится истина, либо оную он примет за правду, никак не соглашаясь с прочими мнениями. Оттого и не сможет Салтыков завершить публикацию, получив упрёк в возведении хулы на лиц из великих князей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В применении аллюзий аппетиты Салтыкова были непомерны. Он прямо испытывал эзопов язык на прочность, измыслив для повествования свой собственный мир, отдалённо напоминающий Россию. Михаил под помпадурами понимал губернаторов, под митрофанами — дворянство, под ташкентцами — особо ушлых чиновников, склонных к поиску личной выгоды во всём им подвластном. О последних он сложил цикл из статей, написанных с 1869 по 1872 год. О самом Ташкенте он не сообщал. Данный город послужил примером, как став частью Российский Империи, можно было подвергнуться опустошению жадными до всего руками. Таковая ситуация имела широкое распространение по всей стране, но Ташкент стал тому очередным доказательством.

Помимо разделов «От автора» и «Введение», «Господа ташкентцы» включают следующие статьи: «Что такое ташкентцы?», «Из воспоминаний одного просветителя» (в двух нумерах), «Митрофаны», «Ташкентцы-цивилизаторы» и «Ташкентцы приготовительного класса» (в четырёх параллелях).

Дабы понять содержание, лучше быть современником Салтыкова, иначе аллюзии Михаила останутся не до конца понятными. Конечно, можно представить, что Салтыков писал на вечные темы, будто в России всё в той же мере, словно ничего не меняется. И даже увериться в полной правоте сего суждения. Однако, в государстве случались изменения, поменялось и мировоззрение людей. Если в чём и сохранялось соответствие с прошлым, то в общих чертах. Это понятно уже из-за, допустим, такого факта, как искоренение дворянства. Собственно, митрофанов в России не осталось. И снова читатель может возразить, указав на людей, с особым взглядом взирающих на карьерную лестницу. Что же, митрофаны сделали осью своего существования табель о рангах, проявляя к ней чаяния и печали, думая лишь о необходимости стать рангом выше.

Хорошо, а кто всё-таки является ташкентцами? Это обитатели ташкента, то есть такого поселения, где нет ни учебных, ни просветительных учреждений, зато стоит в центре острог. И нет там тех учреждений по причине их ненужности непосредственно ташкентцам. Им проще завести подсобное хозяйство, брать им вовсе для него не нужное, созидать вокруг себя пустоту и исчезать, ничего толком своим присутствием не сообщив. В том их основное отличие от митрофанов, которым главное меньше сделать и успокоиться, закинув ноги на стол. Ежели митрофан способен удовлетвориться малым, только бы ранг выше имел, то ташкентец будет поглощать всё больше и больше, невзирая на перспективу оказаться вовсе без всего.

В 1872 году стал перед Салтыковым вопрос: как развивать повествование дальше? Может лучше рассказывать о чём-то другом, более доступном пониманию читателя? Как пример, вернуться к помпадурам. Это не настолько трудно будет осмыслить, как аллюзии на дворян и чиновников. Да и возвести хулу на всех не получится, поскольку не каждый на службе думает определённым образом, чего не скажешь о губернаторах, среди которых редко встретишь человека иного склада ума, нежели им всем присущ. Потому дальнейшее внимание будет приложено к сочинению «Помпадуров и помпадурш».

И всё же, Салтыков попытался практически представить ташкентцев, сочинив несколько набросков. Результат вышел у него неудовлетворительным. Начатое он не сумел довести до конца. Да и выходили у него скорее митрофаны, мало отличимые от фонвизинского недоросля. Продолжать повествовать, подражая сказанному за девяносто лет до Салтыкова, оказалось лишённым смысла. Видимо поэтому, как и по некоторым другим причинам, Михаил окончательно решил прекратить работу над циклом. К тому же, он был излишне прямолинеен, ежели всё-таки выступил за персонификацию, взяв за основу не совсем аллюзию, а прямую отсылку к реально существующему городу.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Должно быть очевидно, в одиночку не создашь вороха прекрасных мгновений. Будь хоть семи пядей во лбу, требуется потрясающая гениальность, позволяющая писать так, словно это является для тебя воздухом. Да мало писать, ибо результат всякой жизнедеятельности известен — это отравляющие организм вещества. Примерно так же происходит и с гениальными людьми, вынужденными выбрасывать из себя абсолютно все мысли, невзирая на их качество. Обрадовав читателя предисловием и «Утром жениха и утром невесты», Полевой дополнял первую часть «Нового живописца общества и литературы» по остаточному принципу. Он испытывал необходимость иметь материал, не придавая значения его достоинству. Это надо понимать и так, что неважен продукт, который ты взялся продавать, главное озаботиться его реализацией. Потому и есть частично привлекающее внимание в содержании, тогда как большая часть скорее всего современниками Николая пролистывалась.

Сразу после предисловия издание давало возможность ознакомиться с пасторальной беллетристикой «Новый год», отдельно датированной 1826 годом. Без проявления особой фантазии, сугубо созидая по принципу отражения увиденного, Полевой дал читателю почувствовать ожидание чего-то стоящего. Следом за «Новым годом» располагалось сатирическое произведение «Утро жениха и утро невесты», окончательно настроившее читателя на нужный Николаю лад. Однако, далее возник провал. Развлечь читателя Полевой уже не мог, воспользовавшись тем самым остаточным принципом. Он наполнил издание до должного уровня, и настала пора задуматься о привлечении внимания. И всё же нужно кратко вспомнить, чем Полевой дополнил содержание.

Обличение пороков общества продолжилось беседой «Людские советы. Небольшое драматическое представление, какие разыгрываются перед нашими глазами всякий день». Действие построено вокруг проблем А., спрашивавшего совет у дяди, тёти и друга. Те отвечали ему в нравственно-наставительной манере. А вот следующая работа «Жена и должность, должность и жена. Происшествие выдуманное и никогда небывалое, а потому и представляемое в виде водевиля» уже истинно веселило читателя. Подумать только, чета помещиков приехала на приём к знатному вельможе, надеясь изыскать карьерный рост для отца семейства. Остальное — фривольность осуждаемых женских нравов, превративших действие в фарс.

Следующее произведение — «Снимки с того, что иногда встречается в свете». Полевой взял два события, зафиксировав их для читателя. В первом он показал существование почтенных людей, оказывающихся гнилыми. Во втором — обсудил проблематику синекуры, доступной малому кругу, противопоставляемой действительно важному труду, традиционно оцениваемому крайне низко. Николай открытым текстом сказал, что лучше стать чиновником, тем облегчив существование, гарантирующее безбедную жизнь. Но подобный стиль изложения не совсем нравится читателю. Причина в необходимости самостоятельно раскрывать порочность обстоятельств, нежели видеть их предварительно разжёванными. Полевой словно опасался, будто его не поймут, поэтому неизменно писал открытым текстом.

Произведением «Гостья после бала. Аллегорическая сказка» Николай напомнил про существование совести. Про неё же повёл речь в повествовании «Самые обыкновенные события», где показано, как много не делай для других, всё равно виноватым окажешься. Дополняют содержание «Два письма от Авдея Фомича Прицепкина к Карпу Ефремовичу Ухорезову», в том числе и раздел «Всякая всячина», вместивший разное, особенно примечательное анекдотами про Наполеона. Читателю задавался вопрос: ежели Наполеон так неумерен в аппетитах, то, если он умерил бы аппетиты, был бы он тогда на троне? Кроме того, Николай делится мыслями о том, что такое излишество, учтивость, этикет и о прочем.

Ещё раз нужно повторить, самостоятельно создавать такой объём информации трудно, тем более с требуемой от автора регулярностью. Впрочем, в подобном духе трудились, например, английские литераторы. Правда они прославились написанием протяжённых историй. В случае Полевого оказалось несколько иначе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Самое яркое произведение первой части «Нового живописца общества и литературы» — это «Утро жениха и утро невесты», где читатель должен был узнать, как ныне стало принято не жениться или выходить замуж, а «сделать прекрасную партию». Как же прогнило всё кругом, ежели создаваемый во имя будущего счастья брак, зиждется на меркантильных принципах. То есть обе стороны ожидаемого супружества словно не замечают происходящего вокруг, неизвестно для чего веруя в удачно выпавший шанс разрешить все проблемы разом, связав себя семейными обязательствами. Вот к тому то и вёл речь Полевой, что ничего подобного не произойдёт. Тут скорее вспомнятся пушкинские строки — я сам обманываться рад — написанные незадолго до сатирического пасса Николая. В схожих ситуациях оказываются оба — жених и невеста. Каждый из них желает выгадать, а не деле становится заложником ситуации. Было бы интересно посмотреть на продолжение совместной жизни таковых людей, но, думается, там сплошная взаимная ненависть.

Итак, рассказчику довелось побывать в Москве. Он — лицо известное. Нет, не так! Он известен по публикациям, тогда как в лицо его могут и не узнать. Вот прибыл он в Москву и сразу же был приглашён к некоему товарищу, тот желал ему выразить своё почтение, по случаю обрадовав ожидаемым событием — он готовится «сделать прекрасную партию». Сие намерение похвально, да рассказчик не понимал — какой резон ему быть причастным, коли он жениха видит в первый раз. И тот, надо сказать, не имел представления о внешности приглашённого к нему известного человека. Ему хватило знания о громкости имени, тогда как цель имел довольно прозаическую. Окажется, жених желал занять крупную сумму. Не поразительно ли это? Выдернуть из жизни человека, чтобы без стеснения потребовать с него денег? Буквально! Потребовать! Слово «попросить» тут вовсе неуместно. Ох уж эти времена и нравы желающих «сделать прекрасную партию», надеющихся после окупить затраты на свадебное торжество.

Рассказчик не был скуп, он бы может и дал взаймы, и может даже под процент. Чего сделать не успел. Жених сразу предупредил его — ему уже знакомый делал предложение, потребовав огромный процент за заём. С таким человеком он решительно не желает продолжать знакомство. А коли и рассказчик не желает ему дать взаймы, то на кой чёрт он нужен? Мягко говоря, пусть идёт, куда прежде шёл. И рассказчик пойдёт, будучи перехвачен неким князем.

Кто же тот князь? Удивительное совпадение — отец невесты. Имея четырёх дочерей, он желает избавиться хотя бы от одной. К тому же случилась радость — её возжелал молодой человек, способный из своих средств покрыть свадебные издержки. Что он сам даст? Помимо дочери самую малость — имение в захолустье и пару тысяч крестьянских душ, а то и вовсе менее того. Что осталось думать рассказчику? О тлетворности сущего — прозябающего в бесцельности, постоянно надеясь выгадать за счёт других, кто в конечном счёте через последних участников цепочки выгадает непосредственно на тебе.

Не позабавил ли общество Полевой? Определённо ему это удалось. Все эти желающие «сделать прекрасную партию» казались ему противными, либо без такового чувства, зато с явным непониманием, зачем закрывать друг другу глаза, при явной необходимости понять — лучшей доли за просто так никто давать не собирается. Безусловно, случается разное. Иная невеста действительно принесёт барыш, да скорее, вместо обещанных за нею крестьян, получишь полный комплект мёртвых душ.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Издеваться над действительностью — это так по-английски. Видеть обыденное и всем привычное, но выставлять его в поражающем воображение идиотизме — отличительная черта именно английского юмора. Тем не менее, учитывая озлобленность Салтыкова, получить от него нечто вроде «Истории одного города» казалось вполне ожидаемым, как и продолжения творчества сугубо в данном направлении. Материал для произведения сам шёл в руки — прошлое России стало для того основанием. Далеко Салтыков не заглядывал, он начал с 1731 и закончил 1826 годом. Местом действия сделал давно им излюбленный фантастический Глупов. Как раз для него и составил летопись, дав ей название «Истории одного города».

Для начала необходимо прояснить для читателя становление Глупова. Населён он недалёкими людьми, неизменно из поколения в поколение остающимися непроходимыми тупицами. Над ними и властвовать никто не желал, опасаясь из-за них же лично оказаться в дураках. Так или иначе, древний Глупов сменился относительно современным городом, затерянным где-то на необъятных просторах России. Сразу Салтыков привёл краткий перечень градоначальников с их особыми заслугами в виде проступков, чтобы уже на этом материале создавать хронику. Читатель должен был изначально понять, кого не поставь над глуповцами, тот мало чем будет от них отличаться, хотя Глупов — возможно один на всю страну, зато достойных оказаться в числе его начальников — вся страна в целом.

Исследователи творчества Салтыкова в один голос проводят параллели между содержанием произведения и имевшим место быть в действительности. Они с упоением отмечают сходство, забывая главное — «История одного города» является художественным произведением, где сатиристическая составляющая лишь позволяет задуматься о наличии сходства, но никак не должна побуждать к поискам оного. Достаточно осознать авторское послание, обязательно пробуждающее в читателе нужду отторгнуть проявление подобного в реальной жизни, далёкой от всякой художественности. В самом деле, Салтыков приукрашивал очерняя, собирая в представляемых вниманию лицах весь негатив, забывая о положительных чертах, очень редко делая исключения.

Кто бы не становился над Глуповым — он заботился о собственном благополучии. Вернее, назвать это заботой о благополучии нельзя. Вести самоубийственную политику, направленную на уничтожение всего — не есть разумный подход к исполнению должностных обязанностей. Став градоначальником, человек берёт повышенные обязательства перед горожанами, чего у Салтыкова не наблюдается. Впрочем, известный своей сатирой на обыденность, Михаил считал допустимым показывать действительность сугубо таким образом. И если читатель видит соответствие с ему знакомыми реалиями — он непременно то отметит, высказав Салтыкову поддержку. И как бы это не казалось странным, человек всегда склонен подмечать отрицательные моменты, стоит ему только на них намекнуть, даже в тех случаях, ежели прежде до того он ничего подобного не отмечал, и может быть и не стал того видеть. Тут можно сказать, что человек нашёл подтверждение, но можно и иначе сказать — он заразился пессимизмом от удручённого жизнью обывателя.

Частично Салтыков пояснял свою позицию по «Истории одного города» в «Письме в редакцию журнала Вестник Европы». Он желал отобразить типичную для русского народа особенность, охарактеризованную шапкозакидательским настроением. Отнюдь, русские не являются глуповцами, но им свойственно ко всему относиться спустя рукава. И если над нами поставят самодура, они того никому не поставят в вину. Пусть тот разваливает их родной край — всё стерпят. Может потому как знают — на смену одному придёт другой, скорее всего хуже предыдущего, отчего предпочтительнее потерпеть находящегося при власти сейчас. Писал Салтыков и самому редактору «Вестника Европы» Пыпину, обижаясь на размещение в журнале критики не до конца понявших созданного им в «Истории одного города» замысла.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каков народ — такие государи. Так есть ли толк ругать государей народу? Кто из народа в государи не пойди — всё повторится в тех же красках. Изредка случается необычное — в государи выбиваются дельные люди. Но примет ли таких деятелей народ? Люди окажутся ещё более недовольными, в конечном счёте заслужив бытовавшее до того к ним отношение. Салтыков критически относился к государям, потому как сам, по роду деятельности, к оным относился. Не раз он сказывал про творимые государями беспорядки, вернее — творимые ни к чему не обязывающие порядки. Конечно, под государем следует понимать любое лицо, наделённое властными полномочиями, особенного губернаторов, являющихся наместниками правителя. Их-то Салтыков и назвал помпадурами, в сатиристической манере отображая будни сих поместных властителей.

Первое, что возмущало Салтыкова, это текучка кадров. Помпадуры не успевали обосноваться на одном месте, как их тут же переводили на другое. Не ознакомившись с жизнью порученного региона, они портили оставленное им предшественниками. Широкого охвата Салтыков не предлагает, достаточно ознакомиться с происходящими событиями вокруг губернаторского дома. Ежели внутри него царит разруха, что говорить об остальном? Задумал один помпадур перестелить полы, повелел сломать, к тому моменту его заменили на другого помпадура, а того и такой пол устраивает, зато потолок или стены не по душе, и их ломают, да и этого помпадура меняют. Таким образом становится хуже и хуже. Если смотреть в общем, на таком же уровне всё подвергалось уничтожению в масштабах страны.

Так было не всегда. Раньше помпадуры старались сделать нечто, чтобы остаться в памяти людей. Могли чинить дороги, ставить памятники, улучшать благосостояние населения. Сам Салтыков такого не наблюдал. Он являлся свидетелем повального развала. Всякий помпадур стремился урвать побольше, либо вовсе ничего не делал. А где всё-таки находился хозяйственный губернатор, у того копейка рубль берегла, и из малого хозяйства вырастало большое. Для достижения лучшего из возможного требуется всего лишь незначительное преобразующее действие, как результат превзойдёт ожидания.

Порою встречались помпадуры, долго пребывавшие на губернаторском посту. И про них Салтыков ничего доброго сказать не смог. Разве только сравнить с сытыми котами, проводящими дни в ленивой дремоте, отрывая голову от подушки лишь для вкушения новой порции яств.

Создаёт Салтыков и краткую характеристику помпадуров, настолько они друг на друга похожи. Физическая подготовка им для должности не нужна. Их основная способность — умение распоряжаться. От окружающих они требуют обязательной скорой исполнительности, даже от ямщиков. Прочее не столь существенно.

У читателя обязательно сложится впечатление, словно Салтыков испытывал острую необходимость высмеивать действительность. Не имея другого инструмента для воздействия, он остро отзывался о происходившем в стране, всякий раз находя причину для недовольства. И снова стоит сказать, что будучи недовольным сложившимися при правлении Николая I условиями, он сохранил такое же отношение и при Александре II. Стремление Салтыкова к неспособности принять действительность очевидно. Будь помпадуры старательными и умелыми, им всё равно носить имя помпадуров. Такой уж характер у Михаила.

Самое странное, далёкий потомок склонен находить в прозе Салтыкова сходства с обстоятельствами, близкими уже ему. Словно и не прошло тех сотен лет, отделяющих от реалий Михаила. От грусти ли проводится поиск сходства или от сходства мысли с представлениями самого Салтыкова? Впору вернуться к предварявшим данный текст словам. Всё будет так, как оно должно быть, либо станет ещё хуже. Впрочем, у каждого собственное отношение к должному быть.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сатира — это завуалированное отражение правды? Отнюдь, Булгарин так не считал. Не видел он в иносказании ничего близкого к действительности. Может хочется видеть правду в домыслах, тогда как до реальности в сатире не хватает самого главного — прямого отношения к имеющему место быть. Если брать в качестве примера басни, то сколько в них найдётся правдивых моментов? Наоборот, в баснях отражаются чаяния, которых не может существовать, поскольку они противны происходящим в нашей жизни процессам. Может в иных мирах, где правда и справедливость способны иметь определяющее значение, там найдётся место и прямому пониманию басенных сюжетов. Посему, коли о баснях пришлось говорить, Фаддей посетовал в сторону Крылова, укорив того в излишней подверженности сатире, никак другим образом не понимая граней таланта известного на всю Россию баснописца.

Помимо Крылова по басням известен Фонвизин, пусть и в качестве переводчика. И к нему у Булгарина имеются претензии. Фаддей просто не желал принять людское стремление находить отдушину хоть в чём-то. Нет, сатирой для Булгарина являлось неверное трактование обыденности. Для примера он предлагает суждения иностранцев, для пущей убедительности, касательно русских. Довольно забавно читать такое, о чём и помыслить прежде не мог. А это, между прочим, точка зрения людей из-за рубежа, чаще всего серьёзно ими воспринимаемая. Для нас же то мнение является сатирой. Собственно, точно такой же сатирой иностранцы считают мнение о себе, редко согласные с приписываемыми им качествами.

Фаддей не стоял на позициях необходимости извращать понимание действительности. Сообщать нужно только проверенную информацию, желательно окружая её наиболее правдоподобными обстоятельствами. Тут читатель ему должен возразить, так как беллетристы не могут обходиться без выдуманных сюжетных линий. Да и сам Булгарин некогда придерживался вымыслов, которыми он и далее станет наполнять страницы художественных произведений. Без вымысла не может существовать литературы. Но сатира — это всё-таки какая-никакая правда, только подаваемая под видом истины, оной на самом деле не являясь. Скорее следует говорить о своеобразном понимании жизни, то есть об утрировании.

Есть среди статей Булгарина работа под названием «Истина и сочинитель», она также служила предисловием. В качестве диалога читателю представлены рассуждения о ремесле писателя, стремящегося познать истину, сообщив её другим. Истина оказалась беззащитной перед всеми, не способная постоять за себя. Она всегда покрыта наиболее желаемым писателям покровом, тогда как редким мужам от науки она предстаёт в естественном виде (сугубо филологи и математики могут её зреть таковую). Главным советом истины сочинителю стал призыв умалчивать там, где её образ может оказаться разрушенным, а лучше облачать истину в угодный самим писателям покров. Но сама истина прозрачна и не может быть заметна глазу. Нельзя увидеть того, что не имеет примесей, ибо всякое напластование извращает истину. И потому писателям ничего другого не остаётся, как выдавать за истину её покров.

Из этого следует: говоришь ты правду прямо или пытаешь её сообщить намёками, сообщить действительное положение дел никогда не сможешь. Для этого потребуется подобрать слова, которые изначально являются лживыми. Настоящая правда заключается в молчании. Какими речами не забавляйся, всегда найдутся те, для кого истина сокрыта под иным покровом, из-за чего тебя обвинят во лжи. Тогда останется уподобиться сочинителю сатиры, тем способствуя иносказательному пониманию истины, специально помещённой под покров, чтобы каждый читатель самостоятельно смог увидеть имеющее место быть.

Булгарин всё же подобного не признавал. Его правда оказывалась далёкой от сатиры, именно потому всякий мог обвинить его в предвзятом отношении к настоящему. Но как не говори — всё это есть и останется проблемой философского толка.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Широта души Салтыкова всегда прощала простого человека, являвшегося в его глазах жертвой действующей политической системы. Верил ли сам Михаил в им рассказываемое? Не асоциальные личности отбывали наказание в исправительных учреждениях, а в основном мученики, аки агнцы божии, согласившиеся принять испытание за греховность человеческих побуждений. Но так и должно быть для истинного христианина, своей жизнью доказывающего право на рай после смерти, дабы быть по правую руку от Христа. Салтыков настолько категорично не смотрел на должное каждому бытие, он только порицал чиновничий аппарат, в нём одном видя причину страдания людей, принесённых в жертву обстоятельствам.

Само собой, есть «Талантливые натуры», своей жизнью доказывающие право на проявление народной смекалки и хитрости, пусть и совершаемой по доброте сердечной. Это не отменяет преступности проделываемых ими мероприятий. Ежели не желает человек спокойно созерцать действительность, тогда он должен принять положенное ему наказание. Но Салтыков таковыми восхищается. Особо он выделил четверых, написав о каждом по очерку: «Корепанов», «Лузгин», «Владимир Константиныч Буеракин» и «Горехвастов».

Предпоследний раздел называется «В остроге». Михаил описывает истории, услышанные им в оном месте отбывания наказаний. Перед этим он обозначает отношение людей к арестантам вообще. Человек, попавший в заключение, становится в обществе подобием прокажённого. Хоть вина его и будет искуплена, полноправным он себя ощущать более никогда не сможет. Чтобы оное мнение подвергнуть сомнению, Салтыков привёл рассказы сомнительного содержания.

Допустим, отбывает наказание человек, зарубивший топором девушку. Поступил он так не зла ради, поскольку не стерпел её недоступности. С другими она позволяла вольности, ему же отказывала. Вроде бы и нет теперь вины на нём, как то пытается поведать Михаил, и всё равно сидеть данному человеку, словно он совершил осознанное преступление. Прочие проступки описываются в сходной манере. Выходил Салтыков из острога с ощущением опустошённости от российских законов. Читатель же видит в том мягкосердечие Михаила, слишком доверчивого для своего рода деятельности.

Закрывает «Губернские очерки» раздел «Казусные обстоятельства». Салтыков продолжил оправдывать людей, приведя для лучшего понимания историю «Старец», о человеке, что всегда уходил с насиженного места, когда туда приходили люди. Не мог он терпеть возводимые ими порядки, желая жить собственными представлениями о должном быть. Самое удивительное, люди стремились именно к нему, привлечённые его бытом, пока кому-то из них не приходила идея начинать менять хорошо устроенный уклад. Потому и уходил старец, не имея желания бороться, когда проще всё начать заново.

Воззрения Салтыкова становятся более понятными по очерку «Первый шаг». Не мог Михаил в обвиняемом видеть виновного, так как у каждого преступления есть оправдывающие поступок мотивы. Понимавшие ход мыслей Салтыкова, говорили о нём, сравнивая с Макиавелли. Впрочем, говорить о применении сего повествования непосредственно к самому Салтыкову — неправильно. В продолжении истории от первого лица читателю представляется некий неизвестный персонаж, выросший в тяжёлых условиях и трудившийся в среде чиновников, подставлявших друг друга. Требуется понять, почему главный герой стремился оставаться честным, избегая любого нарушения закона. Сможет ли он преодолеть себя и не совершить первый шаг к моральному падению? Возможно ли, чтобы имея шанс получить взятку, он от неё отказался? И не съедят ли его за свойственные ему принципы? Угодные только ему и никому другому.

Вместо эпилога представлен очерк «Дорога». Салтыков прощается с местом ссылки, возвращаясь домой. Он наконец-то примется за плодотворный литературный труд.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Задав основную тему для очерков, Салтыков в дальнейшем позволил себе прочие сюжеты, обычно остающиеся без пристального внимания. В самом деле, так ли часто люди проявляют интерес к каликам божиим, богомольцам и проезжим, если их присутствие ничем не мешает? Михаил решил напомнить о их существовании, о чём в столице могли позабыть.

На страницах «Губернских очерков» рисуется «Общая картина». Салтыков обозревает положение в деталях, дополняя повествование примерами, вроде историй отставного солдата Пименова и Пахомовны. Кто-то собрался пешком до Святых мест дойти, а кому-то и без дополнительных духовных подвигов ад мерещится. Всему определяется должный фон, служащий основой для рассказов о семействе Хрептюгиных и о госпоже Музовкиной.

После описания положения религии в провинции, Михаил допустил необходимость представить виденное им в качестве драматических сцен и монологов, собрав написанные пьесы в четвёртом разделе. Вполне логично видеть, что первое произведение «Просители» касается чиновничьей темы, к тому же с острым социальным подтекстом: в суд подаётся жалоба против еврея.

Пытаясь разбирать очерки Салтыкова, понимаешь, далее заглавных работ проявлять интерес не имеет смысла. Оставленные Михаилом наблюдения подойдут желающим узнать быт периферии, восполнив пробелы в знаниях. Однако, понимая особенность мировоззрения Салтыкова, можно получить ложное представление о былом. Излишне Михаил показывал действительность, выискивая и прославляя эпизоды человеческих недоразумений. Это не отменяет их существование, но выставляется таким образом, будто живущие на страницах персонажи воплощают собой привычных для России людей. Читателю словно приятно думать, насколько плохо всё кругом, как удачно это выразилось в прозе Салтыкова. И пока он думает так, окружающие его люди стараются тому соответствовать.

Нужно понимать и возраст Михаила. Вернулся он из ссылки будучи тридцатилетним. В нём ещё не сформировался негативизм, он лишь таил недовольство от происходящего в провинции. Потому его соображения, вроде честный тот, кто является бедным, высказанные в «Выгодной женитьбе», являются предвестником жестокого высмеивания обыденности. Сам же Салтыков пишет монолог «Скука», ощущая то же чувство, начинающее преобладать у читателя. «Губернские очерки», изначально высмеивая, стали переходить на оправдательные ноты. Если к чему и была претензия у Михаила, то только к знакомому ему кругу исполняющих функции власти людей.

Пятый раздел «Праздники» совершенно не получился. Не умел Салтыков говорить о радости. А вот шестой раздел «Юродивые» выделился очерком «Надорванные». Наконец-то Михаил показал собственную человечность, выступив перед читателем в виде лица, находящегося в сомнениях: действовать согласно закона или показать присущую ему человечность. Читатель хорошо его понимает. Салтыков должен решить, как поступить с задумавшими поджог крестьянами, решившимися на такой поступок из желания быть сосланными в Сибирь, где им позволят обвенчаться. От Михаила зависело, какое определить для них наказание. Сослать в Сибирь их он не мог, но прояви сочувствие, сделай для людей ими желаемое, как дальняя дорога обеспечена. Читатель обязательно задумается, насколько оправдано потворствовать делающим злое дело, добиваясь тем личной выгоды. С какой стороны на это посмотришь, с той и рассудишь.

Опять же, в Михаиле интерес просыпался, когда повествование касалось его непосредственных обязанностей, тогда как прочее оказывалось изложенным весьма посредственно. Что же он желал поведать читателю в очерках «Неумелые» и «Озорники»? Если и важное рассказывал, оно забывалось, достаточно было ознакомиться с теми же «Надорванными», примечательными именно авторской нерешительностью. Ведь читатель должен сам решать, кому следует довериться, без писательского на то указания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее