Метка: нон-фикшн

Пока Лукьяненко писал об умертвиях, в издательстве «Альпина» задумали к выпуску цикл «Занимательная зоология». Основная идея которого заключалась в рассказе для юного читателя о разнообразии животного мира. При этом в качестве рассказчиков выступали знаменитые люди. Сергей Лукьяненко взялся поведать о мышах. Но нужно сразу оговориться — текст написан в типичном журнально-познавательном стиле, когда автор создаёт определённый образ, панибратски общаясь с читателем. Поэтому и рассматривать данное произведение следует в примерно схожем стиле.

Вот перед читателем книжка, украшенная иллюстрациями. Текст сочинял Сергей Лукьяненко. Картинки создавались Елизаветой Третьяковой. И что видит читатель, открывая книжку? А видит он текст, написанный большими буквами, пригодный для всякого читателя, решившего приобщиться к чтению с самых юных лет. Кому текст излишне большой, для того он дублировался прямо на иллюстрациях. Зачем? Можно было картинки сделать покрупнее, даже во всю страницу, или на полный разворот. Пусть тогда читатель рассматривает и заодно читает. Что же поделаешь, желание создать книжку имелось, но над реализацией идеи в полной мере не задумались. Ну да ладно — упрёк тут не писателю и не художнику, а тому, кто верстал или утверждал концепцию всего цикла в целом. Может в будущих переизданиях об этом задумаются, создав более красочную и приятную глазу книжку.

Читателю, кому важен именно Лукьяненко, должен простить отсутствие внимания к иллюстрациям. Особого интереса к ним нет, инфографика в аналогично неудобоваримом виде. Вот были бы иллюстрации в духе Верещагина! Читатель себе такое способен вообразить? Пожалуй, книжка бы несла тогда иной смысл, не заключающийся в прививании любви к братьям меньшим. Как бы обидно не звучало, лучшая часть книги в плане оформления, где больших картинок вовсе нет. Это раздел о дополнительных любопытных фактах. Правда, читатель там как раз и думает: «Ага! Художник устал, видимо, раз тут его иллюстраций нет». Или причины могут быть другими. Имело бы то значение…

Сам читатель не устал? Давайте тогда посмотрим на содержание внимательнее. Сразу в глаза бросается манера вредных советов. Мышки — они маленькие: говорит Лукьяненко. Весит мышка пару грамм, словно пакетик чая. Только не вздумайте мышь принимать за чайный пакетик! Ещё решите из них заварить крепко настоянный мышай. И весят мышки действительно мало! Как пустой конверт. Нет! Разглаживать мышей не надо! И делать из них самолётик нельзя! Надо запомнить — мыши являются близкими родственниками человека. Ты же, читатель, не позволишь себя настаивать в стакане с водой? И, уж тем более, складывать тебя в самолётик. То-то и оно!

Продолжая повествовать в отдалённо схожем духе, читатель встречал новую информацию о мышах. Узнавал, где они живут, какая у них шёрстка, особенности физиологии, почему всё пробуют на зуб, как видят, слышат и нюхают, насколько умны и сообразительны, какие из них замечательные спортсмены, чем они питаются, какие у них детки, кого мыши опасаются, и кто опасается уже их. Читатель должен понять, что благодаря мышам человек когда-то вообще завёл домашних животных. Вот не было бы мышей, не появилась бы в качестве питомца кошка.

Так кому будет полезно познакомиться с книжкой «Я мышь»? Во-первых, всякому любознательному ребёнку. Во-вторых, всяким боящимся мышей тётенькам. В-третьих, просто для общего сведения. А если решиться, и не читать данную книжку, какими это грозит последствиями? Совершенно никакими. Мышам до того дела вовсе нет, им разве лишь будет грустно, если они не смогут погрызть корешки у таких замечательных книжек.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев собирал свидетельства современников Пушкина. Однажды, перечитывая, понял, собранный материал сливался в цельную картину, позволяющую увидеть жизнь Пушкина от времени восстания декабристов и до самой его смерти. Сообразуясь с данной мыслью, Викентий оформил это в виде жизнеописания. Читая такой вариант биографии, читатель видел жизнь Пушкина глазами других, но с тем же налётом предвзятости, только свойственного времени николаевской России. Не сказать, чтобы выходил образ достойного всяческого внимания человека. Относились к Пушкину предвзято, не единожды его именуют «обезьяной», ужасаются длине ногтей на мизинцах и безобразию волосяного покрова на лице. Касательно последнего, в том Пушкин обособлялся, поскольку при царе Николае запрещалось ношение бороды.

Пушкин — человек особой судьбы. Много ли есть деятелей от литературы, чьи труды проходят цензуру главы государства? Николай требовал высылать ему каждое творение Пушкина, дозволяемые к публикации только после наивысочайшего одобрения. Но Пушкин часто обходил эти запреты, порою ссылаясь на других, вроде боязни критического восприятия Фаддея Булгарина, или словно написал в годы наивной юности, либо вовсе отрицал авторство. А ведь приписывали Пушкину многое, что хоть самую малость казалось за талантливо написанное. В том числе антирелигиозные и похабные стихотворения.

Воспоминаний о Пушкине много. Часто они повторяют друг друга, не отличаясь разностью суждений. Есть отрицательные суждения, вроде ряда сохранившихся анонимных свидетельств, где говорилось о чтении Пушкиным стихов, будто «несёт дичь». Отмечали современники азарт Пушкина, готового в карты проиграть абсолютно всё, в том числе написанные им стихотворения. И это при постоянной нехватке денежных средств. Пусть Пушкин имел талант в прозе и поэзии, в остальном ему удавалось малое. Даже создание периодических изданий не приносило ему доход, невзирая на качество публикуемых материалов.

За Пушкиным был установлен тайный надзор. Вересаев приводит для внимание текст тех донесений императору, которыми к тому моменту располагал. Читатель при этом видел, как царь Николай не просто был личным цензором Пушкина, он ещё и следил за каждым его шагом. Другой важный к пониманию момент — сделанное Пушкину предсказание. То есть Пушкин знал, смерть его будет связана с женой и с мужчиной о белых волосах. Особенно отчётливо это становилось для него во время дуэлей, которые он не желал проводить с седовласыми и блондинистыми обидчиками.

Из воспоминаний о Пушкине важной частью стала поездка в Арзрум, совершённая без наивысочайшего дозволения. Пушкин хотел и совершал поступки, ослаблявшие возможность за ним надзора. Например, часто ходил пешком из Петербурга в Царское Село и обратно.

Важно и начало отношений с Гончаровой, когда ему было около тридцати, а ей всего лишь шестнадцать. Важны для понимания и последующие годы, в которых Пушкин не проявлял достаточного внимания к жене, часто будто забывая про её существование. Но всё изменилось, стоило в обществе распространиться пасквилю о том, что Пушкин возглавляет общество рогоносцев. Стерпеть этого Пушкин не мог, отчего ему безразлично стало на пророчество, он был готов отстаивать честь даже против мнимого обидчика, коего видел в Жорже Дантесе, на тот момент уже носившего фамилию приёмного отца — Геккерен.

Вересаев представил воспоминания современников о дуэли, проводимой в морозный и снежный день. Соперник выстрелил в Пушкина, не дойдя одного метра до барьера. Пуля вошла глубоко в живот, раздробив кость ноги. Пушкин в ответ стрелял из положения полулёжа, поранив соперника в руку. Затем Вересаев приводил свидетельства о последующих мучениях, а после смерти описал результат вскрытия.

Обязательно следовало рассказать о действиях власти, стремившейся избежать народных волнений. Сам Вересаев их понимал за нежелание проведения всеобщего прощания, тогда как, скорее всего, таким образом стремились избежать должной случиться давки, в которой могли погибнуть люди. Что до признания заслуг — Пушкину отказали в праве быть почитаемым за талантливого писателя, если как и следовало именовать, то «писакой».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1975 году Юлиан Семёнов публикует воспоминания о поездке в Испанию. Публикация состоялась в рамках цикла «Писатель и время» в издательстве «Советская Россия». Большая часть заметок впервые нашла отражение именно в данном сборнике, после не раз публиковавшиеся в составе других изданий. Семёнов не просто показывал впечатление от посещения Испании, его интересовал аспект нахождения в стране Эрнеста Хемингуэя. Юлиан старался посетить всякое место, где Хемингуэй побывал, чтобы расспросить каждого, кто имел с ним знакомство. Делал это Семёнов в качестве журналиста, отчего слог его воспоминаний насыщен чрезмерным количеством личных впечатлений, мешающих восприятию показываемого им образа. Но порою журналисты пишут именно так, словно создают художественное произведение. Не всякий читатель способен осмыслить подачу материала именно в таком виде, учитывая предвзятость авторского суждения.

Нельзя утверждать, будто статьи из сборника «Возвращение в фиесту» Семёнов нигде до того не публиковал. Тут вопрос к тому, кто решится на составление полного собрания сочинений, проанализировав всю доступную для внимания публицистику, к написанию которой Семёнов мог быть причастен. Но точно можно сказать, что очерк «Коррида на «Виста Аллегре» Юлиан впервые опубликовал в составе сборника «Маршрут СП-15 — Борнео». Это описание увиденного, как с рыжим быком сражался матадор небольшого роста, ускользавший от разъярённого зверя в самый последний момент, чем приводил зрителей в трепет. Семёнов пояснял корриду за особого рода искусство, где человек идёт на осознанный риск, потому как он может быть убит быком. Но в Испании уже тогда нарастало острое неприятие боя с быками. При этом на каждое состязание недовольные всё-таки стремились попасть, хотя билеты можно было найти только из-под полы и за очень приличные деньги.

В сорок шестом номере газеты «Неделя» за 1974 год был опубликован очерк «Ночь и утро» (он же «Сан-Фермин»), как ехали на советской «Волге» по Пиренеям, заехали в город и накупили сувениров. Как беседовали об искусстве, что Бальзак им не по душе. Разговаривали, сколь велика Испания в своём различии. В каждом месте она разная. О том же можно прочесть в очерке «Адьос, амигос».

В сорок седьмом номере журнала «Огонёк» за 1974 год — очерк «Старик в Мадриде». Это целенаправленное хождение по Мадриду с целью беседы со знавшими Хемингуэя. О том же очерк «Старик в Наварре» (он же «Старик в Памплоне»).

Статья «Мне возмездие…» стала отражением происходивших в Испании перемен. Семёнов очень живо и подробно представил, как в Испании разгорелись костры Инквизиции, что стало следствием подавления папой Иннокентием III ереси альбигойцев на юге Франции. Костры разгорались всё ярче, особенно, когда над Инквизицией стал Торквемада. Тогда в Испании воцарился террор, людей сжигали даже за то, если они не донесли о самую малость подозрительном. Показания выбивались посредством пыток через подвешивание с последующим избиением, либо забивали тряпкой рот и ноздри, поливая водой, пока из дыхательных путей не шла кровь, а то и буквально поджаривая. Испания сама себя поедала, уничтожая лучшие умы. Испанские религиозные деятели той поры не считались с авторитетом папы и показательно сжигали библейские тексты, ссылаясь на их иудейское происхождение.

Заметка «Верона, или Возвращение в Текстильщики» — описание дороги в сторону дома. Покамест они ехали по северу Италии. И не видели ничего, кроме постоянных тоннелей, прорубленных в скалах. А если ехали вне скал, то по эстакадам, из-за чего не могло сложиться представления о стране. Но в Верону Семёнов заехал специально, чтобы посмотреть на место, где происходит одна из знаменитейших пьес за авторством Шекспира. Всё было таким, как ему и казалось изначально. Удивиться пришлось единственному моменту, когда на одном из домов увидели медную табличку с надписью «Штаб НАТО».

В качестве последнего очерка Семёнов поместил воспоминание «Папа, прости меня, пожалуйста», повествуя о задержке в дороге, из-за чего не успел застать тяжело больного отца. Когда приехал в больницу, отца уже отвезли в морг. Основная суть содержания сводилась к выражению сожаления, потому как с каждым днём становится меньше тех, кто сражался с фашизмом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Америка убивает! Так Илья Ильф умрёт через год, после того как вернётся из рабочей поездки. Повинен ли в том американский воздух, фастфуд или обострившееся заболевание? Можно не рассуждать. Это специальная оговорка, без которой читатель не заинтересуется данным текстом. Но предлагается проследить и установить, быть может причина смерти всё-таки будет обнаружена.

Нет надобности размышлять, чем отличалась жизнь в США от жизни в СССР, как от жизни в России или в какой-либо другой стране. У жизни в США есть свои характерные особенности, за тем лишь исключением — эти особенности распространяются по всему миру. Причём по тем же принципам, по которым они успешно функционируют в самих США. Всё до банальности просто: надо создать такие условия, чтобы одна часть общества желала трудиться на благо другой части общества, испытывая при этом минимальный уровень дискомфорта, не побуждаемая к поиску более лучшей жизни. Ильф и Петров так и говорили — что-то может быть совершенно ненужным, если же это хоть кому-то приносит прибыль, то оно будет существовать. Например, трамвай, доставляющий больше неудобства, нежели пользы.

Прибыв в Нью-Йорк, Ильф и Петров сразу пришли к выводу — попали в страну честных людей. Они видели, как на улице лежала стопка газет. Берёшь газету, оставляешь рядом деньги. Если американец дал обещание что-то сделать, то его обязательно сдержит. Продолжая ходить по городу, посещали небоскрёбы, отдавая дань уважения построившим их людям. Посетили Бродвей, ночлежки, трущобы. С удивлением отметили: в местах, где делают бизнес, там мужчины не снимают шляпу в присутствии женщин. Подивились и тому, что на противоположной стороне Гудзона другой штат, где иная налоговая ставка. Продолжая делать наблюдения, отметили подход к питанию американцев, которые не едят, а заправляются пищей, потому как еда лишена вкуса. Могла быть вкуснее? Да те, кто извлекает из этого прибыль, доволен имеющимся уровнем спроса. После побывали на гонках, сочтя за скучное зрелище, куда люди приходят с одним желанием — стать свидетелем крупной аварии. Не понравился им и бурлеск, проходивший по одинаковому сценарию: выходили девушки без талантов, примечательные лишь медленным раздеванием, в чём ничего особенного не было. Довелось увидеться с Хемингуэем, тот пригласил как-нибудь вместе порыбачить, тогда как мечтал посетить Советский Союз, особенно желая доехать до Алтая. После тюрьма Синг-Синг, где посмотрели на электрический стул. Посетили бокс, рестлинг, родео. Лишь затем приобрели автомобиль Форд, причём без печки и радио, сумев только тогда предпринять задуманное ими путешествие.

Чем хороша Америка, так это дорогами. Они ровные и гладкие. Хорош и автомобильный сервис. Отчасти хороша однообразностью, из-за чего любой городок на пути — это словно тот же самый город, отличающийся названием, пусть и не всегда. Можно даже подумать — рассказать будет не о чем. Однако, Ильф и Петров находят интересующие их моменты. Так они встретили продавца попкорна с сочным украинским говором, что уже тридцать лет перебивался с места на место, не сумев обрести постоянного угла. Посетили «умный дом» тех лет, наполненный образцами технического совершенства. И тогда же рассказали о причинах роста американской экономики, главным фактором для которой является высокая покупательная способность у населения. То есть всё можно купить в рассрочку. Более того, если отдать старую модель, получишь скидку на новую. Без какого-либо принуждения. Покупатель видел, насколько новая модель превосходит старую. Так отчего откладывать покупку? А если покупатель не знал о новой модели… Такого быть не могло! С помощью рекламы ему напомнят обо всём, что ему полагается купить. Да ему даже деньги будут выделяться штатом, с тем лишь требованием, чтобы потратил в ближайшее время и в определённой сфере. Безумие? Вовсе нет. Покупатель должен всегда иметь возможность купить! Это главный залог успеха любого бизнеса.

Доехав до конвейера по производству автомобилей Форд, увидели, как всякого работника можно обучить всего за двадцать минут. Этого вполне достаточно, чтобы он освоил тот минимум операций, должные им выполняться в течение рабочей смены. Потому на конвейере была низкая зарплата, и работали там в основном поляки, негры и прочий персонал низкой квалификации. Затем там же посетили музей старой техники, побеседовали с соратником Эдисона, имели встречу с самим Фордом.

Преодолев тысячу миль, доехали до Чикаго — город грязных и вонючих улочек, соседствующих с богатыми домами. В местных газетах преобладали сводки о том, кто кого убил. Столкнулись с «рэкетом». Причём, объясняя это слово, Ильф и Петров пришли к выводу, что он пронизывает Америку со всех сторон. Основное определение — приходят в лавку громилы, требуя им платить за охрану. Или просят проголосовать за нужного кандидата, благодаря чему тебе «точно не станет худо». Даже если тебя один врач отправляет к другому, по итогу получив за то часть его прибыли, то это является таким же «рэкетом».

Не всякий читатель знает, однако Ильф и Петров напомнили, как до тридцатых годов США считали Филиппины частью своей территории, теперь будто бы на добровольных началах предоставив им право на независимость. Рассказывая дальше, посетили концерт Рахманинова, отметив отсутствующее у американцев понимание искусства. Побывали в доме Марка Твена. В Канзасе встретили еврея из Бендер, а в Нью-Мексико — русскую женщину, жившую среди индейцев пуэбло. Проехав ряд достопримечательностей, добрались до Сан-Франциско, единственный город на их пути, мало чем похожий на прочие американские города. И вот последовал рассказ о голливудском кино. Проживая в Москве, доводилось смотреть лучшее из американских новинок, тогда как они тогда не знали, что девяносто процентов снимаемого в Голливуде — шлак, не распространяемый далее Америки.

Оставалось сказать единственное: смотреть на Америку можно, и можно за нею наблюдать, но жить там решительно невозможно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Моя теория литературы» Маруси Климовой должна именоваться «Моей теорией» или просто «Теорией», а то и вовсе гордым словом «Лытдыбр». Что есть «лытдыбр»? Это слово «дневник», набранное на русской раскладке клавиатуры с включённым английским регистром, а после транслитерированное на кириллицу. Данное слово знакомо каждому, кто некогда увлекался блоггерством. Ключевое тут — именно две буквы «г», служащие отражением, насколько человек погружён в особенность темы. Да и год написания книги — период расцвета времени, когда русский сегмент интернета переполнялся от волеизъявления пользователей, писавших разномастный лытдыбр. Кто-то представлял себя литератором, вроде Маруси Климовой, созидая посты под громкими сабжами, то есть сообщения с многозначащими заголовками. Потому «Моя теория литературы» никак иначе не воспринимается, как название для блога, в котором его автор делился дневниковыми записями. И для привлечения внимания сразу пробуждающая интерес тема — противостояние либералов и коммунистов, которых предлагалось считать в равной степени за бесов.

Где-то среди сообщений появляются мысли о литературе. Своеобразное их явление равносильно сделанному Марусей предположению, будто русская литература пошла от Дантеса. Например, кого можно назвать яркими представителями постмодернизма? Читатель мог желать узреть имена, допустим, Ерофеева, Мамлеева или Крусанова. Оказывалось, самыми яркими представителями являлись Бари Алибасов и созданная им музыкальная группа «На-На». Читатель вопросил автора: что за цирк? Видимо о том и вопросив, раз следом Маруся начинает вспоминать о детских годах, о впечатлениях от посещения как раз именно цирка. Читатель тогда замечал о кинематографичности воспоминаний, получая в ответ порцию мыслей о кино. От этих постоянных читательских вопросов расцветали уточняющие темы, вроде того, как сентябрьские теракты в США — результат воспитания на голливудских боевиках. Тогда читатель уточнял: а чем кино отличается от литературы? И получал положеный ответ.

Маруся Климова уверена — литература никогда не умрёт. Хотя бы на том основании, для творчества не требуется ничего, кроме способа ввода информации и носителя, способного её удержать. Прежде — перо и бумага, теперь — достаточно экрана. А вот кино может даже вполне умереть, как думал уже сам читатель, которому нет дела до кинематографических изысков начала двадцатого столетия, почти нет — до изысков середины того же столетия, совсем небольшой интерес — к изыскам конца всё того же столетия, как и далёкому потомку будет безразлично кино двадцать первого столетия. Но к литературе всегда сохраняется внимание, будь она написана хоть в двадцать шестом веке до нашей эры каким-нибудь шумером, хоть в седьмом веке до нашей эры каким-нибудь жителем Древней Греции, хоть во втором веке каким-нибудь римлянином, хоть в четырнадцатом веке каким-нибудь флорентийцем.

Читатель теперь вопрошал: а как быть с разделением литературы на мужскую и женскую? Одно Маруся понимала точно — никто из мужчин не имеет способности описать женщину в своих произведениях. Говорите: некрасовская женщина? Или говорите: тургеневская девушка? Или может скажете: женщина Толстого? Лучше понять особую сторону писателей, проявляющих интерес к созданию детской литературы. Маруся Климова заметила — лучшие детские писатели непременно оказываются педофилами. Читателю оставалось понять элементарную истину: педофил — это тот, кто любит детей. Другое дело, возникающие в головах у людей изъяны.

Да зачем так много о литературе? Маруся не забывает про оффтоп, то есть пишет на отстранённые темы. Как не рассказать про любовь к кофе? Ну или про страсть к курению? Что, конечно же, плохое пристрастие. Только Климова предпочитала собирать стикеры из сигаретных пачек, порою не брезгуя залезть в уличный мусорный бак, лишь бы собрать всё необходимое для последующего получения награды в виде зонтика.

Таков он — бложик Маруси Климовой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если перед вами незнакомый человек, то достаточно послушать его мысли о других, как всё с той же степенью окажется применимо и к нему самому. Вот есть Маруся Климова, в миру Татьяна Кондратович. Личность своеобразного склада ума, нонконформист. О чём бы не бралась судить — всё ей не так. А так как её главный интерес касался литературы — и в оной всё не так. Да и не только. Всё не так во всех людях, когда либо живших прежде, продолжающих жить и должных появиться на свет потом. Основная характеристика от Климовой — все они «дегенераты», «уроды» и «неучи». Кого не возьми — что классики, что современники, что ей знакомые. А вот женщин в качестве писателей Климова вовсе не упоминает. Разве только единожды, и то без персоналий. Надо ли говорить, кем после этого читатель начнёт считать саму Татьяну Кондратович? Уж точно не за умную и талантливую красавицу. Зарядившись отрицательными эмоциями, читатель назовёт Марусю Климову ни к чему непригодной, особенно к писательству.

Может лучше обстоит дело с иностранными писателями? Вовсе нет. Кого не возьми из гонкуровских лауреатов — все они «дегенераты» для Климовой. Есть счастливые исключения, но то предмет личной гордости. Ведь не скажет Татьяна, как бралась переводить на русский кого-то из «уродов» и «неучей».

Данный труд не стоит считать за историю русской литературы. Это именно авторское восприятие ею узнанного. О ком знает, о том расскажет. Для неё русская литература начинается с Дантеса, потому как он ни слова не написал. Ломоносов, Тредиаковский и Державин — не доросли до писателей. Сумароков вовсе не упомянут. К Пушкину только презрение. Гоголь? Не смешите. Достоевский, Набоков, Чаадаев, Фонвизин, Радищев? Мимо. Туда же Фета, Тютчева и Чернышевского. Толстой — «лохматый старик». Тургенев стрижен под горшок, потому напоминает ей бабушку, и к тому же явно маньяк. И так далее, и тому подобное. То есть Татьяна Кондратович бралась рассуждать о людях, опираясь не на их труды, а на сложившееся по другим принципам мнение. Например, достаточно было портрета, чтобы выразить негодование.

Кого ещё посчитать за «редиску»? Циолковского, Чайковского и участников пятидесятого Каннского кинофестиваля. Да кого угодно, о ком не было упомянуто на страницах. Будем считать, автору не хватило места. Иначе развернулась бы по полной, пройдясь по личностям, сжирая без остатка хоть самых святых отцов.

В порыве желания говорить на страницы выливалось абсолютно всё. По телевизору экранизация Достоевского, Татьяна тут же записывает на бумагу возникающие по данному вопросу мысли. Вдруг захотелось вспомнить собственное детство, как пошла в школу.

Что же читателю делать? Как быть с предложенным ему мнением? Никак. Можно сочинить нечто подобное. Как не хотелось ходить на занятия, чем не нравились те или иные предметы, сколько вам стоило мужества находить силы. Как вы смотрели в окно, сколько в среднем за урок насчитывали ворон. Что давали в столовой на обед, какова на вкус оказывалась сосиска в тесте. И много ещё о чём можно рассказать. А потом озаглавить труд навроде «Моя история становления образования в России». Можно опубликовать под псевдонимом Бублик Горячев, Жарен Цыплёнков или Иуда Скариотский.

Стоит ли так поступать? Зависит от вашего желания предстать «дегенератом», «уродом» и «неучем» в глазах окружающих. Независимо от того, насколько качественным будет ваше вложение в литературу, некоторые личности посчитают именно так, согласно имеющегося у них внутреннего убеждения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У издательства «Манн, Иванов и Фербер» (или сокращённо «МИФ»), что входит в группу компаний «Эксмо-АСТ», есть постоянно пополняемая книжная серия «Мифы от и до». До какой степени она будет пополняться? Пока к тому будет желание, ведь в издательстве «МИФ» должна быть серия книг про мифы. И вот очередь дошла до белорусских мифов. За помощью обратились к Елене Левкиевской, специалисту из Института славяноведения РАН. Елена к тому моменту имела ряд публикаций, среди которых не раз переизданные «Мифы русского народа». Почему выбор пал на Левкиевскую? За её плечами не одна этнографическая экспедиция по землям Белоруссии. То есть в начале восьмидесятых она общалась со стариками, тогда ещё хранившими в памяти старые предания. Опираясь на наработанный материал, Елена Левкиевская написала книгу про «Белорусские мифы: от Мары и домашнего ужа до волколака и Злыдни».

Елена говорит честно — белорусские мифы не являются самобытными. Нет хтонических мифологических созданий, присущих исключительно белорусам. Если о чём и можно говорить, то о толковании мифов со стороны каждого отдельно взятого белоруса. В разных местах однотипные явления толковались прямо до противоположного образа. Ежели это так, какой смысл говорить о белорусских мифах? Даже общеславянская мифология — есть предмет нескончаемых споров, где нет точно допускаемых суждений, исключительно из-за бедности дошедших до нас свидетельств. Можно сказать — мифология белорусов, как и любая другая, чаще всего рождалась на пустом месте, всего лишь из желания дать объяснение процессам или событиям, и не всегда с полным осознанием допустимости. Тут вполне легко вспомнить о верованиях старообрядцев, чьи представления о мире проистекали из свойственного им религиозного невежества.

Но раз у издательства «МИФ» есть интерес к белорусским мифам, написать книгу о том для Левкиевской не составило труда. Начала Елена издалека — с космогонии. У белорусов сюжеты аналогичны библейским, либо древнегреческим. Вторая часть мифологической составляющей — некогда жившие люди. Например, кикиморы — это духи умерших детей. Ведут себя они по типу полтергейста. Есть ходячие покойники. Есть и русалки — некогда утопленницы. В третьей части — люди с демоническими способностями. Кто и как умеет на других наговаривать, вполне понятно и без лишних напоминаний. Причём чаще наговаривали как раз на колдунов и прочих ведуний, обвиняя в любой жизненной неприятности. В следующих частях — про домашних и природных духов, о персонификации и нелокализованных персонажах. К мифическим явления белорусов Левкиевская отнесла в том числе и различные беды, вроде смерти и лихорадки, принимающих вид человека.

Можно ли это назвать именно белорусскими мифами? Сомнительно. Всё описанное Еленой подойдёт для отражения быта какого угодно славянского народа. С той лишь оговоркой, быта некоего мифического славянского народа, когда-то может быть и существовавшего, причём в некие очень далёкие времена. Да и в этом можно усомниться, стоит припомнить, какими были мужицкие поверья у крестьян той же России. Да вот к восьмидесятым годам всё это должно было сойти на нет. Откуда в белорусских селениях сохраниться древним дедам, серьёзно верящим в подобного рода небылицы? Может Левкиевской рассказывали сказки? И она этим сказкам придала форму мифологической действительности.

Поговаривают, сами белорусы не сильно довольны данным трудом. Причина кроется не в самих мифах, а уже начиная с названия — книга должна была именоваться как «Мифы Беларуси». Только это касается уже вовсе других тем, о чём белорусы будут спорить до хрипоты.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как рассказать об Армении так, чтобы было интересно читателю? И о какой именно Армении рассказывать? Можно погрузиться довольно глубоко в историю, вспомнив первые цивилизации Междуречья, а можно излить поток слов во славу социалистического строя, позволившего Армении добиться высот, словно прежде для неё небывалых. И поскольку Шагинян рассказывает о путешествии по Советской Армении, все её исторические выкладки становятся фоном, важным для внимания в самую последнюю очередь.

Что из себя представляет Армения? Особое место. Там холоднее, если въехать с юга. И там теплее, если приехать с севера. Это уникальное свойство, связанное с особой средней высотностью региона. Как не привести историю про Лукулла, пошедшего походом в здешние земли ранним летом, надеясь иметь прокорм для лошадей и созревший урожай для армии, а заставшего будто бы середину весны. Как не рассказать про озеро Севан? Настолько уникальное, что вокруг него строится вся жизнь живущих в Армении людей.

Про Армению Шагинян писала и раньше. К 1922 году относится первый очерк. Теперь же, всё написанное прежде, объединялось с личным присутствием Мариэтты, предпринявшей путешествие. Касательно личных впечатлений, читатель ожидал рассказ в другом ракурсе. Очевидно, превозносить заслуги в составе Советского Союза необходимо. Читателю понятно, жизнь вообще разительно преобразилась. Хотя, память поколений всегда ограничена коротким промежутком. Как понять, как жили на здешних землях прежде? Только лишь по рассказам стариков. А в более давние времена? Сообразно собственному разумению после прочтения книг по истории. Одно можно установить точно, Армения преобразилась, получив все нужные для того ресурсы.

Действительно, при каких других условиях Армения, Азербайджан и Грузия могли добровольно объединится в единую федерацию, которая стала одной из советских республик? Такое кажется невозможным. Может в глубине веков и было нечто подобное. Но точно не на добровольных началах. Это объединение дало Армении многое. Пусть Шагинян на данном моменте не сильно акцентирует внимание, всего лишь предлагая в качестве причин, почему на момент изложения Армения стала столь развитой республикой. Обязательным Мариэтта посчитала больше рассказать про развитие революционного движения. Что до принятия христианства в качестве основной религии или развития армянской письменности, всё это важно, и этому уделяется некоторое количество страниц, читателю думается, в плане описания именно путешествия не может считаться за уместное, каким образом рассудила сама Мариэтта Шагинян.

Значительная часть повествования — непосредственно путешествие. Как оно излагается? В форме выкладок. Вот есть курорт Джермук, уникальный по своим свойствам. Вот Зангезур, некогда населённый сильными волей людьми. Вот долина Арарата. А вот Ереван, располагающийся словно бы в яме, ниже всего, что есть в Армении. Вот есть армянская кухня. Вот есть мацони. А вот гора на территории самой Армении, не менее важная, нежели Арарат. Внимая такому повествованию, читатель продолжает ощущать нехватку чего-то определённого. Может, не видит самого автора в повествовании. К чему тогда этот историко-географический справочник?

В качестве завершения даётся представление, Армения всегда была частью происходившего в мире. Она рядом с древними цивилизациями Междуречья, часть походов Александра Македонского, эллинская культура посредством последующего римского влияния, самое раннее принятие христианства, византийские дела, противостояние множественным захватчикам с Востока, а теперь — Армения в составе величайшего государства на планете.

Насколько труд Шагинян остаётся востребованным? Если только как историческое свидетельство о состоянии Армении после тридцати лет в качестве советской республики. Переизданий не случалось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если желаешь научиться писать художественную литературу, ты либо берёшься за её написание без чужих подсказок, или начинаешь искать секреты мастерства от уже состоявшихся писателей. И самый лучший совет для будущих писателей — начинайте писать прямо сейчас. Нет идеи? Тогда берите чужую, создавая книгу по мотивам. После эту первую книгу уничтожьте. Таков лучший совет! Но Стивен Кинг дал другие советы. Есть ли смысл их перечислять? Основной совет от Кинга — много читайте сами. Осталось понять — зачем. Некоторые писатели считают такой метод губительным для личного творчества. Кто-то это объясняет банальным стремлением излагать в том же стиле. Всё гораздо проще, когда узнаёшь другие советы от Кинга, и особенно при знакомстве со становлением самого Стивена. Просто нужно желать быть писателем. Сам Кинг много писал, чем продолжал заниматься впоследствии. Но не приди к нему успех на первых порах, то его путь мог сложиться иначе. Другое дело, что Стивен сразу начал монетизировать собственное творчество. И не верьте ему, когда он говорил, будто никогда не писал ради денег. Он сам же написал, как печатал первые рассказы, продавая их затем одноклассникам. Даже за самый первый рассказ он получил гонорар от мамы.

Что примечательно в подходе Кинга, он действительно писал всегда и везде. Это его жизненное кредо — писать при любой удобной возможности. Он не искал отговорок. Включал погромче музыку, закрывал поплотнее дверь, и полностью концентрировался на работе над текстом. Другие начинающие писатели могут сказать, будто у них нет свободного времени, они вынуждены заниматься другими делами. Для Кинга таких преград не было. Рождались дети? Это способствует ещё большей продуктивности. Скажут: уже имел стабильный заработок от писательства. Придётся удивиться — писал без надежды быть опубликованным. Верить ли Стивену? Иного выбора не остаётся. Только насколько необходимо быть бесконечно продуктивным писателем? Таков стиль Кинга — много и постоянно писать.

Точно можно сказать — умение сочинять истории исходит изнутри. Известная истина гласит, что не так трудно о чём-то писать, как придумать, о чём писать далее. Согласно другой истины — всё сложится со временем. У Кинга мысли рождались спонтанно, сюжет продвигался стремительно. И ладно бы ему удалось создать несколько произведений по наитию — он все свои книги написал именно так. Стивен так и говорил, ему достаточно малых обстоятельств, после чего работа над книгой не прекращалась до скорого её завершения. Например, Кинг работал в прачечной, ему сдали вещь, а там испачканные женские прокладки. Увлекаясь тогда же чтением информации о телекинезе, Стивен соединил одно с другим, написав по итогу «Кэрри». Или Кинга напугала собака, случилось ещё что-то… в итоге «Куджо».

Читатель заметит, ему нужно знать о построении предложений, о грамматике. Всё сложится! Стивен лишь просил писать максимально просто, не используя сложных оборотов и лишних слов. Ежели нужно обозначить говорящего, нет ничего лучше, чем написать «он сказал», нежели давая характеристику каждому такому «сказал». Может есть в том секрет мастерства именно Кинга. Насколько под данные требования подойдёт хотя бы тот же русский язык, не приспособленный под такое использование? И тут опять нужно напомнить — пишите! Стивен Кинг — такой один. Быть похожим на него всё равно не получится.

У каждого в литературе — собственный путь. Большая часть из писательской братии канет в безвестность, в веках останется едва ли не крупица. Может статься, забудут и Стивена Кинга. И быть может через тысячи лет станет известным тот, чей стол с рукописями случайно найдут археологи.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Америка не впечатлила Киплинга. Что в ней такого, чтобы столь увлекательно повествовать, каким образом Редьярд мог постоянно рассказывать про Индию? Может вовсе не стоило писать про американский быт? Но раз заметки о пребывании в Америке были сложены, вскоре последовала публикация. Тяжело сказать, насколько сами американцы обращаются к представлению Редьярда. Скорее всего в той же мере, которая им импонирует представлениями Чарльза Диккенса, на пятьдесят лет раньше рассказавшего об едва ли не аналогичных впечатлениях.

«Американские заметки» разделены на семь частей. Так как путь Киплинга пролегал с запада на восток, сперва были изложены представления о Калифорнии и Сан-Франциско. Пока без особого негатива. Позже Редьярд скажет, почему ему было столь непривычно. Казалось бы, находясь в более близкой по духу стране, нежели Индия, Киплинг должен испытывать радостные эмоции. Однако, он скажет — насколько ему непривычно видеть настолько много белых людей вокруг, какового количества в одном месте он прежде и не видел вовсе.

Далее разговор переходил к особенностям мировосприятия американцев. Тут каждый, причём с самых юных лет, склонен заниматься каким-либо делом, должным приносить ему доход. И у каждого есть оружие. Любой конфликт может омрачиться смертью. Как говорит Киплинг — даже китаец зарубит тебя, поскольку всегда носит с собой топорик. Так читатель переходил к следующей части повествования — к американскому лососю. Киплинг отправился на консервный завод, сперва с удовольствием наловив рыбы. На том заводе работали китайцы, очень быстро наполняя консервы. Затем Киплинг отправился в Йеллоустон посмотреть на гейзеры и индейцев.

Когда прибыл в Чикаго, посчитал этот город за подлинную столицу Америки, отразив самое негативное впечатление, увидев его населённым «дикарями». Любой разговор в Чикаго касался денег, при этом местные имели страсть с постоянному сплёвыванию. С данной проблемой в Америке словно и не пытались бороться, поскольку ещё Диккенс выражал отрицательное отношение именно к данному обстоятельству. Складывалось впечатление, американец едва ли чем-то отличается от европейца, за исключением привычки всегда сплёвывать слюну. Причём, в лучшем случае — в плевательницу, но чаще — под ноги. Не понравилось Киплингу большое количество очень высоких домов, словно люди живут друг над другом многослойно, к тому же умудряясь жить в этажах под землёй.

Остальная часть повествования — армия, мормоны и американские побережья. Армию Киплинг посчитал крайне слабой. Такая более не сможет выстоять, случись произойти конфликту. Может Редьярд судил поверхностно, не полностью разобравшись в данном вопросе, просто не сумев понять особенностей устройства, как в случае с рядом прочих моментов, вроде мормонов, к пониманию которых Киплинг вовсе не имел стремления.

В качестве создания определённого мнения об Америке, данный труд Редьярда Киплинга окажется читателю полезным. Возникнет желание ознакомиться с впечатлениями других писателей, взявшихся отразить мнение спустя ещё пятьдесят и сто лет соответственно. Насколько будет отличаться представление о внутреннем устройстве? И будет ли оно подлинно отличаться? Если брать представленное ко вниманию от Диккенса и Киплинга, особых различий не увидишь, не принимая к рассмотрению обширную часть нюансов. Читатель ведь понимает, Америка до гражданской войны и после — в какой-то мере различны. Однако, берясь за рассмотрение в целом — различий можешь и не увидеть. Даже можно сказать, что представь случаю повернуть время вспять, очень быстро многие свершения американского народа окажутся тут же забыты. При этом, опять же, основное понимание не претерпит изменений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее