Метка: литература россии

«Моя теория литературы» Маруси Климовой должна именоваться «Моей теорией» или просто «Теорией», а то и вовсе гордым словом «Лытдыбр». Что есть «лытдыбр»? Это слово «дневник», набранное на русской раскладке клавиатуры с включённым английским регистром, а после транслитерированное на кириллицу. Данное слово знакомо каждому, кто некогда увлекался блоггерством. Ключевое тут — именно две буквы «г», служащие отражением, насколько человек погружён в особенность темы. Да и год написания книги — период расцвета времени, когда русский сегмент интернета переполнялся от волеизъявления пользователей, писавших разномастный лытдыбр. Кто-то представлял себя литератором, вроде Маруси Климовой, созидая посты под громкими сабжами, то есть сообщения с многозначащими заголовками. Потому «Моя теория литературы» никак иначе не воспринимается, как название для блога, в котором его автор делился дневниковыми записями. И для привлечения внимания сразу пробуждающая интерес тема — противостояние либералов и коммунистов, которых предлагалось считать в равной степени за бесов.

Где-то среди сообщений появляются мысли о литературе. Своеобразное их явление равносильно сделанному Марусей предположению, будто русская литература пошла от Дантеса. Например, кого можно назвать яркими представителями постмодернизма? Читатель мог желать узреть имена, допустим, Ерофеева, Мамлеева или Крусанова. Оказывалось, самыми яркими представителями являлись Бари Алибасов и созданная им музыкальная группа «На-На». Читатель вопросил автора: что за цирк? Видимо о том и вопросив, раз следом Маруся начинает вспоминать о детских годах, о впечатлениях от посещения как раз именно цирка. Читатель тогда замечал о кинематографичности воспоминаний, получая в ответ порцию мыслей о кино. От этих постоянных читательских вопросов расцветали уточняющие темы, вроде того, как сентябрьские теракты в США — результат воспитания на голливудских боевиках. Тогда читатель уточнял: а чем кино отличается от литературы? И получал положеный ответ.

Маруся Климова уверена — литература никогда не умрёт. Хотя бы на том основании, для творчества не требуется ничего, кроме способа ввода информации и носителя, способного её удержать. Прежде — перо и бумага, теперь — достаточно экрана. А вот кино может даже вполне умереть, как думал уже сам читатель, которому нет дела до кинематографических изысков начала двадцатого столетия, почти нет — до изысков середины того же столетия, совсем небольшой интерес — к изыскам конца всё того же столетия, как и далёкому потомку будет безразлично кино двадцать первого столетия. Но к литературе всегда сохраняется внимание, будь она написана хоть в двадцать шестом веке до нашей эры каким-нибудь шумером, хоть в седьмом веке до нашей эры каким-нибудь жителем Древней Греции, хоть во втором веке каким-нибудь римлянином, хоть в четырнадцатом веке каким-нибудь флорентийцем.

Читатель теперь вопрошал: а как быть с разделением литературы на мужскую и женскую? Одно Маруся понимала точно — никто из мужчин не имеет способности описать женщину в своих произведениях. Говорите: некрасовская женщина? Или говорите: тургеневская девушка? Или может скажете: женщина Толстого? Лучше понять особую сторону писателей, проявляющих интерес к созданию детской литературы. Маруся Климова заметила — лучшие детские писатели непременно оказываются педофилами. Читателю оставалось понять элементарную истину: педофил — это тот, кто любит детей. Другое дело, возникающие в головах у людей изъяны.

Да зачем так много о литературе? Маруся не забывает про оффтоп, то есть пишет на отстранённые темы. Как не рассказать про любовь к кофе? Ну или про страсть к курению? Что, конечно же, плохое пристрастие. Только Климова предпочитала собирать стикеры из сигаретных пачек, порою не брезгуя залезть в уличный мусорный бак, лишь бы собрать всё необходимое для последующего получения награды в виде зонтика.

Таков он — бложик Маруси Климовой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Некогда существовал такой жанр литературы, каковым был триллер, удерживавший внимание читателя от начала до конца. Был и такой писатель, имя которому Сидни Шелдон, умевший писать в аналогичном духе, просто рассказывая притягательные истории. Но время неумолимо стирает заслуги прежних поколений, вынося на вид дела рук сменивших их писателей. И если порою кажется, словно в чём-то эти писатели способны радовать читателя, то нужно не забывать, ведь потом окажется, некое произведение, упускаемое из внимания, войдёт в золотой фонд литературы. А пока приходится посыпать голову пеплом и с досадой говорить — сетература. Как бы писатель стремится держать интерес читателя, интригуя выпуском новых глав. Даже находятся читатели, готовые тратить время на внимание к свежеиспечённому на их глазах новому эпизоду. Только попытайся посмотреть на это сторонним взглядом — тоска и печаль. Что более всего удручает — такого рода литература всё чаще выходит из-под пера Рагима Джафарова, словно растерявшего тот задор, с каким он ворвался на литературный Олимп, выдав в веках теперь должный остаться роман «Сато».

Главным героем «Башни тишины» стал московский аферист, выдающий себя за зороастрийского мага. Из других примечательных черт — он слеп, у него двойные зрачки. Из более ясных для читателя черт — он ведёт себя крайне развязно, постоянно матерится, высокого о себе мнения. Что хочется читателю с таким персонажем сделать? Пару раз смазать ухмылку с его лица. То есть предстоит следить именно за таким персонажем, ни в чём не способном вызвать сочувствие. Разве лишь у совсем наивного читателя, привыкшего смотреть на мир через розовые очки. Другой герой повествования — ставший типичным для творчества Джафарова персонаж. Речь про типаж крутого парня, которому море по колено. Что Сид из цикла о «Марке и Эзре», что сам Марк или Эзра, что ряд прочих персонажей. Теперь вот — Дауд.

Единственное, приковывающее внимание, создаваемая Рагимом иллюзия присутствия восточной мистики, будто бы взращенной на древнем веровании зороастрийцев. Насколько это имеет отношение к действительности? Или рассказано в духе Дэна Брауна? Когда религиозная составляющая воспринимается за вполне реалистичную, но при этом автор руководствуется принципами Фейхтвангера, вмешивая в происходящее то, чего не может быть в момент взятого для рассмотрения времени. Джафаров особо не скрывает, выдавая именно за мистику. Вполне может оказаться, главному герою, в силу отсутствия зрения, мерещится невидаль. Оставалось разукрасить в понятный для читателя вид, описав бархат звуковых волн и струи ароматической составляющей.

Большим разочарованием станет непосредственное место действия. Читатель ждал поездку в Иран, где будут разгаданы подлинные тайны. Вместо этого — разборки азербайджанских элит. Выходила уже восточная мистика с налётом чего-то из девяностых. Рагим решил описать политическую составляющую тех мест, откуда он сам родом. А читателю вновь оставалось думать, вспоминая про творчество афганского писателя Халеда Хоссейни, чьи представления об Афганистане основаны на воспоминаниях дошкольной поры, переосмысленные через американское о них представление. Может и у Джафарова примерно так? Но о том пусть лучше он расскажет сам.

Что же считать за самое важное? В значительной массе «Башня тишины» читателю понравилась. Значит, Рагим продолжит писать истории в аналогичном духе. Предполагать о том наперёд нет необходимости. Почему бы не увязать описанное с магической лавкой Эзры? Остаётся надеяться на более вдумчивый подход к написанию художественных произведений, закладывая в них важный для понимания смысл. В «Башне тишины» есть действие, при полном отсутствии как раз именно смысла.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В марте 1860 года Толстой задумался о журнале, целью которого будет поставлена необходимость выработать принципы по воспитанию детей. От пятого марта сохранились «педагогические заметки и материалы», побудившие Толстого задуматься именно про выпуск собственного журнала. Развивая мысль, Толстой сам для себя изрекал нечто вроде «наука есть только обобщение частностей», «религия есть обобщение, принятое на веру», «задача педагогии… наведение ума на обобщение». То есть Толстой хотел обобщить, продолжая мыслить «преподавание истории народов и государств невозможно для детей». Коснулся четырёх правил арифметики, доступных для усвоения детьми, но без понимания и определения самих цифр, их отношения к единице. Оттого в мысли Толстой возвращался к идее обобщения, твёрдо решив, насколько важно воздействовать на ребёнка через воображение. Если же пожелать вникнуть в рассуждения глубже, получится так, словно перед Толстым были не дети, а лишённые разума люди, вообще не имеющие представления об окружающем мире, словно впервые открыли глаза после рождения.

Тогда же Толстой начал размышлять «о задачах педагогии». Главная мысль: «образование — благо». Человек познаёт сам, либо ему кто-то сообщает знания. Толстого при этом интересовал русский крестьянин. Для развития мысли вообразил для себя абстрактного величайшего философа, чья мудрость не имеет и тысячной доли для основательных суждений, тогда как важнее оказываются приёмы предков, справлявшихся самостоятельно из поколения в поколение. Мысль продолжала течение, выходя из берегов адекватного понимания. Государь у Толстого воспитывался по одним лекалам, мужик в избе — по другим. Потому мужик гораздо более склонен любить своё поле, что объясняется просто — с детства он всегда при труде. Далее мысль совсем выходила за границы разумного, Толстой предлагал говорить об абстрактной и эмпирической педагогии. Дойдя до этого, сам же остановил ход рассуждений.

Сохранились «замечания на проект устава низших учебных заведений». Толстой желал выразить мнение о задуманном в правительстве преобразовании. Но дельного найти в его словах не получится, кроме упоминаемого предложения по разделению на школы грамотности и на низшие и высшие народные училища.

Начни Толстой издавать журнал в 1860 году, именоваться ему тогда как «Сельский учитель». На его страницах планировалось писать о народном образовании. Об этом сохранилась ещё одна заметка, без дальнейшей проработки.

Предприняв заграничное путешествие, Толстой искал нужные примеры. Пока ещё не определившись с методами по обучению, желал найти нужные для него работы у иностранных авторов. Так можно ознакомиться с «заметками об английских учебных книгах для школ», составленными в 1861 году. Есть ещё послание — «Письмо к неизвестному о немецких школах». В оном Толстой сообщал, что только русские не знают, пребывая в колебаниях, пытаясь найти ответы о будущности человека и лучших путях для его образования, тогда как в Европе такой проблемы уже нет, там всё разрешено на тысячу разных ладов. Говорил Толстой, насколько там всё дельно и продумано, да известно о развитии человечества наперёд. Продолжая размышлять, Толстой пришёл к обратным выводам. Учителя в Европе учат самоуверенно, а ученики заучивают, сами не понимая, что заучили.

За 1862 год можно отметить следующие заметки. «О значении народного образования» — про разговоры с Прудоном. «Ответ критикам», взявшимся осуждать его журнал, опять им сказав, насколько поприще для него новое, он вполне может ошибаться в суждениях. «О языке народных книжек», должном быть не каким-то, а непременно хорошим.

Отдельно стоит упомянуть «Дневник яснополянской школы за 1862 год», ведшийся с двадцать шестого февраля по четырнадцатое марта. Более полезен для воссоздания представления о Толстом в качестве учителя крестьянских детей. В дневнике содержится по паре абзацев о каждом проведённом занятии и дополнительные заметки.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В августовском номере «Ясной поляны» без подписи опубликована обширная статья «Об общественной деятельности на поприще народного образования». Толстой решил выступить против программы занятий Комитета грамотности при Императорском Вольном Экономическом Обществе, особенно негодуя касательно указателя предлагаемых к чтению книг. Опять Толстой ставил вопросы. Что есть такое этот Комитет? Что такое грамотность? Кто эти люди? Кто им дал право организовывать данный Комитет? Из каких именно побуждений им должно для их деятельности выделяться финансирование? Сам Толстой считал, как лучше вознаградить деньгами учеников, наблюдая за их успехами в обучении, нежели оказывать вспоможение самовольно возникшему Комитету. В дальнейшем Толстой поднимал следующие темы: журнал заседания Комитета грамотности, взгляд крестьянина на грамотность. После в тексте приводились списки книг, рекомендуемые Комитетом как руководство для учителей сельских школ, учебники для школ, для домашнего чтения, журналы. Всё перечисленное Толстой рекомендовал обойти стороной. Некоторые труды действительно вызывали удивление, вроде «О способах отвращать смертность младенцев в крестьянском быту» и «Пивоваренное производство».

В сентябрьском номере опубликована статья «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Толстой пространно излагал мысль, показывая используемый им для обучения метод, более понятный по определению — дети на уроках писали школьные сочинения. Делалась попытка понять, насколько данный метод применим.

К октябрю Толстой разочаровался в журнале, так и не нашедший интерес у читателей. Подписчиков было всего лишь четыреста, убытков накопилось более трёх тысяч рублей. Если «Ясную поляну» и следовало далее выпускать, то навроде отдельных книжек, без какой-либо определённости, от случая к случаю. Поэтому в январе 1863 года в одном из выпусков «Московских ведомостей» о том было опубликовано уведомление без подписи, автор которого заключал слова о закрытии журнала тем, что журнал честно отработал ожидания на него подписавшихся, потому теперь закрываемый.

Нужно сказать ещё про одну статью, опубликованную в заключительном номере «Ясной поляны». Толстой пожелал вступить в полемику, с большой задержкой опубликовав статью под названием «Прогресс и определение образования». Говорилось более о прогрессе, насколько он выгоден для человечества, является насущной необходимостью. То понятно в свете случившихся изобретений, вроде книгопечатания, телеграфа и теперь вот электричества. При этом должно быть понятно, насколько таковой прогресс кажется за бесполезный для простого мужика. Как бы в мире нового не появлялось, мужик продолжает жить прежним укладом. Его пашня не увеличивается, сил ему от всего этого не прибавляется. Может в какой-то мере это покажется мужику за занимательное. Прогресс скорее требуется определённым людям, тогда как для большинства он не представляет интереса.

Современник Толстого мог согласиться или опровергнуть такое суждение. А читатель последующего времени вспомнит о словах самого писателя, когда он ссылался на средневековую Европу, где знания передавались без осознания их ошибочности. Получается так, что Толстой смотрел на положение крестьян, воспринимая их уклад за должный сохраняться в неизменном виде и в последующем. Видимо потому у Толстого постепенно угасало желание заниматься их образованием. Может в качестве надобности крестьянам следовало сообщать знания, давая им право заняться другим ремеслом. Как может уже их дети воспользуются плодами прогресса для собственной необходимости. Но остающиеся крестьянами неизвестно ещё сколько будут жить прежним бытом, и прогресс их в том нисколько не коснётся.

Впрочем, Толстой продолжит заниматься делом образования крестьян. Он ещё придёт к мысли о считаемом им за важное — написать дельное пособие, по которому можно будет обучать детей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В февральском номере «Ясной поляны» размещены две статьи без подписи, приписываемые Толстому. Это «О методах обучения грамоте» и «О свободном возникновении и развитии школ в народе». В первой из них ставился на вид вопрос. Каким образом можно обучать русской грамоте, используя наработки, созданные иностранцами для обучения своим языкам? То есть будто не существует собственного метода, позволяющего освоить технику чтения. Почему бы не вспомнить способ, каким на Руси обучали прежде? Берётся старый алфавит, от каждой буквы отбрасывается вторая часть её названия, благодаря чему «аз» становится «а», «буки» — «б». Вместо этого детей обучают немецкой грамоте, обучая словно немецкой речи, после применяя полученные знания к русскому языку. То есть обучение происходит через колено, по своей сути минуя знакомство непосредственно с немецким языком. Во второй статье Толстой снова спрашивал. Кто должен обучать детей? Каким образом это нужно делать? Почему о том не подумали прежде? Вот у Толстого детей обучают, тогда как в округе об этом ещё не задумались.

Как в случае эмансипации крестьян, когда Толстой действовал на опережение, подготавливая собственных крепостных к освобождению, разрабатывая различного рода сценарии безболезненного разрешения для подвластных ему тогда людей, так и в случае обустройства народных школ и училищ Толстой старательно шёл в ногу. Разрабатываемый с 1859 года «Проект общего плана устройства народных училищ» к 1862 году был практически принят. Толстой пожелал устроить его разбор, написав о том статью для мартовского номера «Ясной поляны», на этот раз поставив свою подпись. Прежде всего Толстой соглашался с необходимостью устройства народных училищ. Но каким образом их будут устраивать? Можно было сказать точно, как и в случае со школами, каждый будет устраивать на угодный ему лад. Проверить же все училища станет решительно невозможно — не хватит чиновников. Толстой постарался максимально широко охватить тему, благодаря чему его мнением заинтересовалось в том числе и правительство.

К июльскому выпуску Толстой подготовил и подписал статью «Воспитание и образование». Первоначально она была опубликована в журнале «Ясная поляна», после перепечатывалась в изданиях правительства. Толстой начал с рассуждения о терминах, предложив разделить понимание «воспитания» и «образования». Это не может являться одним и тем же. Задумался Толстой и про то, насколько человек вообще может передавать знания другим людям, заодно занимаясь воспитанием. Не получится ли наподобие происходившего в средневековой Европе? Когда передавались будто бы нужные и полезные знания, по итогу оказавшиеся ошибочными. Более того, в школе можно за три месяца выучить то, чему там же обучают на протяжении трёх лет.

В рассуждениях Толстой переходил далее, устремив взгляд к отношению между профессорами и студентами. Кто из них подлинно готов передавать знания и воспитывать, а кто оное принимать без возражений? Не ищется ли каждым профессором и всяким студентом личная выгода? Особенно это касается профессоров. Какой им интерес думать о передаваемых знаниях? Тем более неким манером воспитывать студентов. Особенно понимая, насколько знания, сообщаемые в тех же университетах, впоследствии нигде не могут быть применены. То есть студент прошёл полное обучение, воспитался, а при возвращении домой выяснит — его знания ни к чему нельзя приспособить. Потому Толстой и предложил на рассмотрение затруднение. Следует для начала определить, кто имеет право и достоинство передавать знание другим людям, и способен ли этот кто-то заниматься воспитанием ему вверенных студентов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Следовало рассказать о личном опыте преподавания, либо о мыслях после наблюдения о преподавании другими учителями. В журнале «Ясная поляна» было опубликовано три статьи, теперь объединяемые под единым заголовком — «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы». Ни одна из статей не подписана. Авторство Толстого установлено по неоспоримому факту его к ним причастности.

В январском номере опубликована первая часть статьи, озаглавленная как «Общий очерк характера школы. Чтение механическое и постепенное. Грамматика и писанье». Это скорее понимание, что из себя представляет школа, какими являются её ученики. Так школа представляла из себя каменное здание в два этажа, девочки предпочитали сидеть рядом исключительно с девочками, а мальчики поголовно отдавали предпочтение подвижным играм, постоянно дрались, отчего травма следовала за травмой. Разобравшись с общим представлением, следовал переход к технике чтения, разделяемого на «механическое» и «постепенное». Первое используется для непосредственного обучения, второе — для чтения литературы. После изучались затруднения. Например, дети плохо понимают падежи, при этом не испытывая трудности по усвоению их сути.

В мартовском номере — вторая часть: «Священная история. Русская история. География». Эта часть больше основывается на цитировании «Ветхого Завета». Толстой сразу оговаривался, насколько крестьянским детям интересно знакомиться с содержанием. Однако, «Ветхий Завет» имеет моменты, должные казаться за вульгарные, если с ними знакомить именно детей. Что на это отвечал Толстой? В силу испорченности представлений у взрослых, видящих для них за непристойное, то детское восприятие такового вовсе не замечает, не думая понимать именно в таком виде, если им специально не делать акцент на непристойности описываемых сцен. «Новый Завет» детьми усваивался хуже. Русская история времён княжеской раздробленности была вовсе трудна к усвоению, так как невозможно запомнить многочисленных князей. То есть история хорошо преподаётся до княжения Олега, тогда как далее — всё тяжелее.

Толстой делал попытки понять, как и о чём детям лучше сообщать. Крайне трудно давались уроки географии. Как убедить детей в шарообразности Земли? Как рассказать о заграничном походе русской армии времён отражения вторжения Наполеона? Толстой понял, дети лучше усваивают такого рода информацию в художественной форме. Как тут не подумать о предпосылках, побудивших к написанию «Войны и мира»? Пусть и не легко сказать, насколько версия Толстого дастся легче, нежели попытка усвоения на примерах от Карамзина, Лажечникова, Полевого, Загоскина или Зотова.

В одном Толстой точно не сомневался, размышляя над необходимостью подобного рода информации детям, если они никогда в жизни ею не воспользуются. Из чего выходила необходимость для написания третьей статьи, опубликованной в апрельском номере, где разговор касался уроков рисования и пения. Какой от этого толк крестьянскому ребёнку? Если пение в качестве обучения каким-либо народным песням детьми ещё как-то усваивалось, то рисование ставилось под большое сомнение. Толстой понимал, как умея рисовать, человек может делать зарисовки чего-либо, способного ему понадобиться для удобства работы. А что приходилось видеть на деле? Рисовалось нечто несуразное, чаще несерьёзное. Может в отдалённой перспективе навык будет применён для подлинно нужного дела. Пока же ни о чём таком мыслить не приходилось.

Разве только и можно сказать, используя отсылку к словам Суворова: тяжело в учении — легко в бою. Причём применительно к попытке осмысления в исполнении самого Толстого, взявшегося постигнуть науку обучения подрастающих поколений. Пока у него не было наработок, составлением которых он продолжал активно заниматься. Может показаться, Толстой пытался выстроить обучение, основанное на его собственных изначальных представлениях о необходимости преподавания в сугубо определённом виде.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Долго вынашивая идею об обучении крестьянских детей, собираясь с мыслями ещё до военной службы, после оной предприняв путешествие по Европе с целью получения наглядного представления, Толстой открыл школу у себя и в окружающих селениях. В 1862 году начал выпускать журнал «Ясная поляна», первоначально планируя в качестве внутреннего издания. Однако, для участия были приглашены литературные деятели и преподаватели яснополянских школ. Потому журнал публиковался и распространялся преимущественно в Москве. Но особого внимания не сыскал, вследствие чего его дальнейшая публикация окажется бессмысленной. Впрочем, в ту пору периодические издания редко жили более года, в значительной своей массе появляющиеся и тут же объявляющие о своём закрытии.

Первый номер «Ясной поляны» предваряла вступительная статья «К публике», за подписью самого Толстого. Читатель уведомлялся, что на страницах журнала не может быть подлинно правильных суждений, по причине сложности поднимаемых тем, прежде в России никем не обсуждаемых. Только в свете проводимых реформ, когда в стране случилось освобождение крестьян от крепостничества, возникла надобность по их обучению.

Две следующие статьи из январского номера Толстой не подписал, они публиковались анонимно.

Статья «О народном образовании» — отражение представлений о ситуации в Европе, где детей с давних пор приобщали к школьному обучению, либо где-то начинали считать это за решительно важное мероприятие. Причём, обучать приходилось если не принудительно, то всё равно через кое-какое принуждение. Какие бы при этом не имелись помыслы, говорить об успехах не приходилось. Мало кто из обучающихся видел смысл в необходимости получать образование. Так о сопротивлении говорилось в школах Германии, Франции, Британии и США. Причём народное отторжение сохраняется на протяжении веков.

Почему же люди сопротивляются обучению? Толстой видел то в природе детей, которым противно обучаться через принуждение. При этом Толстой считал, насколько именно дети тянутся к узнаванию нового, только не в форме принудительного обучения, тогда как для них обучение предпочтительно в форме игры.

Как же учат, например, во Франции? Учат хорошо. Беда лишь в том — дети ничего из им сообщаемого не понимают. Они могут заучить, толком не умея после применить. Достаточно немного изменить вопрос, как дети не смогут на него ответить. Значит, Толстой делал вывод, подобного в школах быть не должно. Нужно найти иной способ преподавания.

На всё это читатель разве только мог попросить Толстого показать ему наглядный пример успешного обучения. Но сам Толстой ещё во вступительной статье предупредил — многие его суждения могут оказаться ошибочными.

Выражение мысли Толстой продолжил в статье «О значении описания школ и народных книг». Ставились вопросы, на которые следовало найти ответы. Более прочих Толстого интересовало, каким образом правительство будет создавать и организовывать народные школы. Кто будет в данных школах обучать? Некие священствующие лица? Или те, кого выгнали из писцов? А как тогда быть с нравственностью у таких учителей? За 1861 год народные школы стали массово открываться, преподавателями поставлены частные лица, да и то среди них преобладают семинаристы, студенты, солдаты и отставные дьячки. Никем не определяется, чему именно в школах должны обучать. И никто это не контролирует. Эти школы не имеют государственного финансирования. Поэтому читатель уведомлялся о запланированном изучении двадцати школ Тульской губернии, дабы понять, за счёт чего они функционируют, кто обучает, какие знания там постигают обучаемые.

Толстой взялся за очень большое дело, в очередной раз пытаясь объять необъятное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Не всякий может унять тягу к размышлениям, тогда наступает пора излагать мысли на бумаге. Особенно это проявляется при желании выразить точку зрения на чужое суждение. Для Вересаева побуждающим мотивом стала философия Ницше, поделившего человеческое начало по имени древнегреческих богов — на аполлоническое и дионисийское. По сути же — это выражалось в противостоянии мировоззрения древних греков и фракийцев, где одни ратовали за скорбь по умирающим и за выражение радости о живущих, тогда как вторые радовались за уходящих в мир иной, глубоко скорбя о судьбе новорожденных. Есть ли в том надобность иметь определение сущего лично для себя? Всегда можно найти ещё какое-нибудь представление об окружающем. Например, тот же Ницше, изначально глубоко верующий человек, начал склоняться к торжеству индийского буддизма, после отринув понимания божественной сущности вообще.

Вересаев говорит о личном опыте. Довелось ему побывать в Греции. Там всё пропитано духом сохранившихся следов древности, глядя на которые впору начать верить в божественное происхождение всего. Проявление этого видно, стоит всмотреться в морскую глубину, узреть отпечатки чьих-то копыт, а потом обратиться к произведениям Гомера, задумываясь о сюжетном наполнении. Викентий подумал, как Гомер, если таковой существовал, создал небольшое повествование, постоянно пополняемое и видоизменявшееся последующими поколениями сказителей. Но о чём написаны те труды? Как боги играли судьбами людей, а люди никогда не боялись поступить против божьей воли. То есть человек верил в божественную сущность, практически никак её не соотнося с собой. Потому человек жил, никогда не прося ничего, понимая, что он является игрушкой в руках богов. Таким образом Вересаев давал особенное понимание божественной сущности, идущее вразрез с принятым в христианстве представлением.

Со временем пришло понимание страдающего и умирающего бога. Даже удивительно, почему Вересаев не обмолвился о Мережковском. Может никогда не интересовался его работами. Викентию ближе Достоевский и Толстой, о ком он обязательно вспоминает, непременно считая, сколь много бога у Достоевского и Толстого, как бы читатель не мог о них думать. Продолжая рассуждать, Вересаев вновь возвращался к древним грекам, теперь уже рассуждая о противостоянии персам, беря за основу произведения трагиков. Тут читатель в который раз задумывается, насколько можно соотносить описываемое литераторами с имеющим место быть на самом деле. Ведь прекрасно известно, древнегреческая мифология в значительной части стала результатом деятельности сказителей и трагиков, обыгрывавших, либо придумывавших сюжеты на угодный только им лад.

Принято считать, «Аполлон и Дионис» — рассуждения Вересаева о философии Ницше. С этим нельзя соглашаться. Воззрения Ницше использованы в качестве именно отправной точки, а значительная часть повествования — домысливание Викентия. Если читатель желает, он скорее обратится к трудам самого Ницше, только на их основе делая выводы. Никак не на данных размышлениях Вересаева. Если только не говорить о желании видеть философию Ницше в облегчённой версии, к тому же с попыткой иного её осмысления. Гораздо лучше предположить, Вересаев стремился понять, как вера в божественное, через выработку осознания способности божества к страданию, стремится завершиться полным отказом от веры в бога. И требовалось ли вообще говорить о божественном изначально? Или Викентий не сумел определить перерождение религиозности в человеке, когда вера в высшие силы способна нести хотя бы малую крупицу способности для осознания бытия?

Проще вовсе не задаваться такими вопросами. Каждый сам должен определить для себя, в какого бога он готов верить, и насколько сам бог заинтересован в потакании человеческим желаниям.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Владислав Костенко» — Книга №2 | Цикл «Дмитрий Степанов» — Книга №3

Написав «Бриллианты для диктатуры пролетариата», Семёнов вспомнил про современные дни, как порядка десяти лет назад описывал будни милиции. Почему бы и нет? Так на страницах произведения вновь оказался Владислав Костенко, теперь пошедший на повышение, должный отныне расследовать дела всесоюзного значения. А дабы наполнить произведение сторонними обстоятельствами, ввёл в повествование ещё одного прежде упоминаемого персонажа — журналиста Дмитрия Степанова. Их встреча происходит на похоронах общего знакомого — деятеля от культуры. Таким образом Семёнов словно стремился придать описываемому подобие жизненности. Читатель с тем просто обязан был согласиться, если бы только пожелал. Единственное губило повествование на корню — проводимое расследование, когда всё раскрывается с поразительной лёгкостью, поскольку каждое действие обязательно приводит к требуемому результату. Другое дело, о чём именно Семёнов стремился рассказать читателю. Говорил же он о проблематике жизни советских граждан. Впрочем, о том писали и до Семёнова. Не тот уже был Советский Союз, и задач перед писателями уже никто не ставил.

О чём мечтал советский гражданин? О чём-то трудно ему доступном. Например, об автомобиле. Для этого приходилось куда-то ехать, к кому-то идти, с кем-то договариваться. Мудрено ли, если найдутся деятели, желающие завладеть накоплениями граждан? От недалёкости ума деятели окажутся убийцами, не сумев рассчитать дозу одурманивающего вещества. Поэтому за дело берётся Костенко, считая преступления за совершаемые по единой схеме. В результате последующих действий будут найдены драгоценные камни. Затем экспертиза установит, на какой фабрике происходила огранка. После и вовсе следствие приходило не туда и не к тем выводам, разоблачив преступников, попутно прояснив экономическое преступление, связанное за счёт обогащения от применение неучтённых станков.

Читатель отмечает чудеса дедукции. Нужного человека всегда можно найти, главное обратиться к правильным людям. Если подозреваемый был в костюме, то достаточно обратиться к портному, как тот поделится совершенством имеющихся у него знаний, показав осведомлённость о характерных стилях коллег по цеху. Остаётся отправиться к выявленному исполнителю, уже от него добиваясь информации о человеке, считаемом за подозреваемого. Как и в случае с драгоценными камнями, оказывалось, что каждая фабрика обрабатывает камни определённым образом, и никаким другим. Читателю остаётся только подивиться способности правоохранительных органов доходить до кажущегося неясным. Да была бы в том хотя бы крупица ясности… Скорее автор вбрасывал в сюжет одному ему понятные обстоятельства, делая на их основе собственные умозаключения.

Возвращаясь к стремлению к жизненности повествования. Костенко — обыкновенный человек, которому присущи слабости, чей организм может дать сбой. Отчего бы не наградить героя повествования опасным заболеванием, мешающим проводить следствие? Получится увести внимание читателя в сторону, заодно заставив проявить сочувствие. Причём нужно срочно лечь на обследование, иначе жить осталось недолго. Впрочем, Семёнов и тут перекрутил, ни к чему не сведя самочувствие главного героя. Окажется, профессор был столь хорошего о себе мнения, отчего скорее залечит человека, нежели пожелает добиться ему выздоровления. Обратись Костенко к другому специалисту, тот сочтёт вовсе за здорового.

Читатель всё сильнее задумывался, если читал книги Семёнова по порядку, о необходимости продолжать знакомство с творчеством писателя. Всё-таки тяжёлое это дело — внимать манере изложения. Порою даже возникало ощущение, словно герои у Семёнова вовсе лишены жизненности, сколь бы оную писатель не пытался привносить на страницы. Да читатель и сам уже понял, как гораздо проще воспринять такого рода книги в виде сценария, с последующим лицезрением на экране, нежели понимать написанное в качестве именно художественной литературы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее