Метка: литература россии

Цикл «Соглашение» | Книга №3

С 2019 года читатель знакомится с циклом про «Соглашение». Лукьяненко пишет его от случая к случаю, совмещая с созданием других художественных произведений. Из-за этого наблюдаются провалы в логике происходящего на страницах. Можно даже сказать об её стремлении к отсутствию. Так между второй и третьей книгой вместилось четыре части цикла про Изменённых. Из-за этого одно смешивается с другим, смыслы становятся общими. Но у Лукьяненко всё сильнее прорастает идея о необходимости вмешивать в происходящее искусственный интеллект. Именно ему отводится разрушительная роль, к чему Лукьяненко начал активно обращаться, делая это центральным элементом повествования и в последующем. И если смещение реального и виртуального мира в творчестве Лукьяненко встречалось с давних пор, это же снова нашло отражение на страницах. От постоянного смешивания, теперь уже просто перемешивания, размывается вера в сохранение творческого потенциала у писателя. Однако, Лукьяненко ещё покажет мастерство в изложении историй. Просто при его темпе невозможно говорить, будто каждая книга интереснее предыдущей. Потому будет хорошо, если читатель, выбрав случайную книгу для чтения, выберет нужную, избежав разочарования.

Но читатель редко берётся за книгу, если она не является первой в цикле. Только Лукьяненко каждую книгу цикла о Соглашении начинает с одной и той же вводной части, поясняя особенности описываемого мира. Значит, каждая книга в данном конкретном цикле должна восприниматься за самостоятельное произведение. Если вдуматься — так оно и есть. Нет необходимости знакомиться с прежде рассказанным, пусть оно и взаимосвязано. Есть лишь общие герои, тогда как основное не сходится. Лукьяненко будто писал вовсе о другом, исходя из иных предпосылок. Оттого и предлагается понимать «Прыжок» самим по себе.

Что видит читатель? Маленький корабль на фоне громаднейшего космического аппарата, схожего по размерам с Луной. Этот аппарат находится под управлением Ракс. А Ракс — раса, некогда выведенная людьми, но людьми, которые предшествовали тем обитателям Земли, чьей частью является и сам читатель. То есть Ракс — есть тот самый искусственный интеллект, ставший самостоятельным, и начавший принимать собственные решения, считая за допустимое уничтожить создавших его людей. Более того, Вселенная теперь населена живыми существами, причём все их предки являются выходцами с Земли. И так далее, и тому подобное. Правда читатель всё это плохо усвоит, вздумав соотносить с теорией Дарвина. То есть если и существовали прежде какие-то люди, сугубо эволюционно они не могли быть схожи с людьми, кому Земля стала принадлежать впоследствии. Впрочем, кого бы это всё интересовало. Строить на основе «Прыжка» какие-либо теории вовсе не следует.

Лукьяненко наконец-то столкнул Ракс со Стирателями. Говоря простыми словами, искусственный интеллект и виртуальную реальность. Тут бы стоило задать риторический вопрос. Что хотел сказать этим автор? Читатель того так и не поймёт. Стиратели останутся с горьким ощущением осознания своей сущности, жившие прежде в твёрдом уверении реальности с ними происходящего. Впрочем, Лукьяненко с первой книги цикла дал представление о космическом пространстве как о месте, где нет ничего постоянного, всё подвергается возможности к перезаписыванию. А если теперь постараться понять всё прежде описанное в цикле, то представленное обретает некоторый смысл. Оказывалось, Лукьяненко показал вариант бытия, более близкий к виртуальным вселенным, где всё может изменяться по воле определённых обстоятельств. То есть достаточно повлиять на происходящее посредством соответствующих инструментов, после чего бытие без затруднений видоизменяется.

Вердикт тут только один. Сергей Лукьяненко завёл им описываемое в тупик.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Бэтман Аполло» — сюжет ради сюжета, размышления ради размышлений, произведение ради произведения. Можно продолжать до бесконечности ради, разумеется, бесконечности. Вновь Пелевин вернулся к вампирам, чтобы рассказать что-нибудь, потому как он обязан был что-нибудь рассказать. А почему не сообщить о чём-то запредельном? Придумать вампира всех вампиров, бессмертного Бэтмана Аполло, изгнанника миров, скитальца времён Атлантиды. Или не посмотреть на Дракулу, как живущего вечно где-то, но не здесь. Или о полагающемся каждому вампиру возвышении, оного не подразумевающего. Вампир у Пелевина остался всё тем же существом-паразитом, способным переходить к новому носителю, когда старое тело приходит в негодность. Да и нет словно никакой разницы между вампирами и людьми, когда они начинают входить в состояние медитации.

Во время знакомства с произведением читатель отметит, как тяжело воспринимать показываемых ему вампиров. Каждый автор волен на собственный лад заниматься интерпретацией, доходя до самых причудливых вариаций. У Пелевина вампиры получились на угодный для него лад. А если читатель любит книги о вампирах? Воспримет ли он в очередной раз предлагаемое Пелевиным? Или проще уйти в какую-нибудь иную вселенную, вроде Маскарада, где вампиры проработаны гораздо более детальнее? Пиши Пелевин книгу по тому миру, читатель был бы ему благодарен гораздо больше, да и интерес к его творчеству пробудился бы гораздо шире, причём всеобще. Это как Пелевин, раз он переключился на формат фэнтези, пошёл бы дорогой Роберта Сальваторе, дополняя вселенную Забытых Королевств, а то и радуя читателя изысканиями, написав хотя бы одно из похождений Тарзана. Но Пелевин выступает в качестве создателя оригинальных миров, поступая так по праву творца.

О чём бы в данном произведении Пелевин не рассказывал, всё подаётся через призму половых сношений. Внутренний паразит не нуждается в человеческих потребностях, вынужденный им всё же потакать. Сексуальные адаптации можно оставить вне понимания рассказываемой истории. Это так — для авторской души. Так сказать, для внутреннего паразита, выполняющего требования инфантильной части читательской аудитории. Да и кому ещё интересоваться вампирами, как не подрастающему поколению? Пелевин словно бил в нужную точку. У прочих читателей уши сворачивались в трубочку, а лоб страдал от очередного удара собственной ладонью, тогда как глаза устремлялись к потолку. Но может эта книга предназначалась на экспорт — для западного читателя, которого западные же писатели пичкают различного рода сексуальными отклонениями, с пустого места допуская до текста эпизоды, более говорящие за пустоту в том месте, где у них должна была быть душа.

Фантазия позволила Пелевину предположить самое главное — пробуждение памяти. Предлагалось это под видом возможности извлечь из крови информацию о некогда происходившем. Так из капли крови Дракулы получилось восстановить некоторые моменты его, кхм, жизни. Причём восстановить до полного погружения, с буквальным пониманием с ним в тот момент происходившего: какие слова произносил, о чём думал, какие совершал действия. Другой момент — связь с будущим. Но не по крови, а согласно хитросплетениям. Хотя в данном случае Пелевин более нисходил до юмора, придумав абсурдные положения.

Какой вывод сделает читатель? Вернётся к началу, вспомнив про сюжет ради сюжета. Раз Пелевин начал рассказывать историю, не пожелал сворачивать с намеченного пути. Ему оставалось набрасывать всё больше обстоятельств, пока желание так поступать не иссякло. Осталось лишь сказать, насколько нет правильных суждений вовсе ни о чём. Просто одни хотят считать определённым образом, в чём их не переубедишь. Решила часть вампиров считать себя выше людей, принимая за кормовую базу, поставив ниже себя. Другая часть пожелала видеть в людях часть общего мира, где всё взаимосвязано. А кто-то решил ещё что-то, не думая делать никаких выводов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Требовалось ли повествовать касательно гольдов и китайцев? Задорнов сделал это однобоко. Не ратовал никто из них за свою правду, всячески склоняясь к необходимости быть ближе к русским. Они стремились разговаривать на русском языке, брать в жёны русских девушек, охотно принимали православие. А если бы Николай повествовал не про берега Амура, а про побережье Берингова пролива, то местные жители у него были бы в той же мере покладистыми? Складывается впечатление, что автору было не так важно, о ком он повествует, тогда как ему требовалось создать определённое представление. В первой книге он описывал сообразительных крестьян-переселенцев, чьей находчивости следует подивиться. Теперь же рассказывал про всячески угождающих русскому населению народах. Но может они и были в действительности покладистыми, готовыми принять любую власть, какую над ними не поставь.

Русские на страницах уже твёрдо стояли на ногах. Они более не живут в землянках, выкорчевали деревья, осушили водоёмы, создали благоприятные условия для сева пшеницы. Вот-вот должны найти песчинки золота. Всё для них складывается благополучно. Беда лишь в двух моментах: к ним стали проявлять интерес власть имущие и религиозные деятели. Но русские с возвращением этого в свою жизнь давно примирились, тогда как гольды согласились на аналогичное без каких-либо сомнений. Читатель только и видит стремление каждого гольда быть полезным. И самое главное для них — женитьба на русских. Чтобы сделать это, нужно выслужиться, добившись в чём-либо успеха. Чаще всего приходилось проявлять охотничьи навыки, отправляясь в долгие походы, возвращаясь с большим грузом из звериных шкурок. Задорнов не забывал описывать гольдов за дикарей, способных находиться долгое время вне общества, голыми руками разделывать мясо, после чего его съедать сырым.

Как к гольдам относились русские? С ожиданием личной прибыли. Если к ним несли шкуры, они делали вид, будто в тот момент им без надобности, стараясь скупить по самой низкой цене. Что до самих гольдов, их это устраивало. Николай так и говорит — гольды сразу согласились на присутствие русских вдоль Амура, лишь бы они с ними торговали. Впрочем, аналогично поступили китайцы, бывшие столь же покладистыми, честными на слова и поступки людьми. Если касательно гольдов читатель мог ещё как-то поверить, то в части китайцев, особенно зная классическую китайскую литературу, читатель точно не соглашался с автором.

Ближе к концу второй книги на Амур потянулись каторжане, добрые и не менее честные люди, достойные всяческого восхваления. Задорнов не нашёл никого другого, кто принесёт вести из России. Вслед за ними потянулись попы, менее добрые и не столь честные, готовые едва ли не огнём и мечом проповедовать слово божье, отрезая гольдам косы и отбирая бубны у шаманов. Чем бы не были плохими для Николая попы, они всё же несли свет на Амур, начав учить гольдов грамоте. После пришла на Амур медицина, чему гольды вовсе не противились, с превеликим желанием прививаясь от оспы.

Таким образом, по мнению Николая Задорнова, складывалась пора прихода русских переселенцев на Амур, встреченных благоприятными для них условиями. Дело уже читателя, насколько он готов поверить именно в такую трактовку тогда происходившего процесса. Остановимся ещё и на мнении, информацию Задорнов составлял по результатам бесед с потомками, с которыми общался в качестве журналиста, так как имел намерение отразить историю возникновения села Пермское, впоследствии ставшее городом Комсомольск-на-Амуре.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Амур-батюшка» — это две книги, написанные с 1937 по 1940 год, как гласит датировка в конце произведения. Первая книга была опубликована в 1941, вторая — в 1946, под одной обложкой — в 1949. Сам автор постоянно работал над текстом, переписывая главы, убирая или дописывая. Читатель обязательно отмечал возвеличивание крестьянского быта. Крестьянин у Задорнова — всегда сообразительный, способный подстроиться под обстоятельства, готовый перенимать всё новое. Этим его крестьянин отличался от представленного образа в классической русской литературе, где показывался в качестве тёмного невежи. Потому читатель волен сам определиться, как следует считать более правильным.

Слог у Задорнова кажется за лёгкий. Перебирая словами, он погружает читателя в знакомство с содержанием. Но такое мнение касается вводных глав, когда не требовалось опираться на фрагментарность повествования. В каждой главе Николай опирался на определённые моменты, их же всячески описывая, никуда не смещаясь. Если дело касалось охоты на медведя, ничего другого не произойдёт. Животных вдоль Амура живёт много, поэтому в ряде прочих глав Задорнов описывал охоту на иных зверей. Как и касательно рыбной ловли. Николай словно не желал упускать из внимания мельчайшую деталь быта.

В первых главах представлена особенность России — крестьяне жили под гнётом поборов. Кто хотел освободиться от этого, получал возможность отправиться на освоение Сибири или Дальнего Востока. Таких обещали освободить от рекрутской повинности и предоставить им возможность обустраивать быт вне ограничений. Задорнов мог в первой книге рассказывать о дороге, потому как идти было тяжело и голодно, приходилось наниматься в работники к уже обустроившимся. Николай не стал этого делать, разве только позволив поведать историю казака, знавшего о происходившем прежде освоении земель, в том числе и об отношениях между Россией и Китаем.

Главное же — организация поселения. Получая земли вдоль Амура, герои повествования остепенятся, возведут землянки, обустраивая быт по мере возможностей. Россия о них словно забудет, тогда как им теперь предстояло жить в окружении маньчжуров и гольдов. Причём, преимущественно речь будет касаться гольдов, теперь именуемых иначе — нанайцами. Этот народ проживал близ Амура, Уссури и Сунгари.

Что дальше? Подробное описание быта, разделённое на главы. В первой книге речь касалась преимущественно русских переселенцев, их взаимодействии с гольдами, об отсутствии конфликтов, но при постоянном недопонимании. Где русские видели необходимость в сельском хозяйстве, там для гольдов нет смысла, так как они привыкли жить ведением рыбного промысла.

Ознакомившись с десятью главами, испытывая интерес к произведению, читатель сталкивался с авторским охлаждением, отныне переходящим во фрагментарное изложение. Это понятно из-за отсутствия связи с внешним миром. До мест поселений русских не было ни у кого дела. К ним не проявляли внимания ни другие русские, ни даже китайцы. Потому и гольды жили в тех местах схожим размеренным ритмом, теперь отчасти разрушенным под воздействием переселенцев. Задорнов не показывал в гольдах агрессивных черт, когда русские требовали их уйти с реки, отбирали у них сети или каким-то иным образом высказывая недовольство.

Задумав большое произведение, Задорнов не спешил развивать повествование. Это не книга для любящих событийность. Не будь отсылок к историческим процессам, «Амур-батюшка» сошёл бы за описание жизни древних людей, решивших найти для себя новое место обитания, где они встретились с людьми другой культуры, стремясь с ними ужиться, заодно налаживая собственный быт. Если смотреть на содержание первой книги именно с такой стороны, это убережёт от разочарования. А так как быт русских переселенцев будет описан от и до, Задорнов переходил ко второй книге, описывающей быт гольдов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сделав шаг в сторону изучения творчества Достоевского, Вересаев совершил полный разворот, перейдя к изысканиям касательно художественных работ Льва Толстого. И увидел для него казавшееся за очевидное — различный подход к пониманию мира. Если у Достоевского мрак абсолютно во всём, хоть в самом лучшем из возможного, то у Толстого — положительное понимание всего, в том числе и не должного за такое восприниматься. Набрав нужных цитат, Вересаев строил повествование, убеждая себя и стремясь донести мысль до остальных. Придя к ещё одному очевидному выводу: читатель Достоевского никогда не сможет понять читателя Толстого.

Но Вересаев сам всё понимал на собственный лад. Даже можно сказать — подходил с позиций, которые приписывал Толстому. Викентий видел положительные черты в том самом Альберте, из одноимённого рассказа. Тот пропащий человек, кого некоторые члены общества желали поставить на путь истинный, всячески от того отбивавшийся, вышел в понимании Вересаева светлым человеком, пусть и бывший пьяницей, зато остававшийся счастливее и добрее его окружавших. Якобы Толстой возвеличил Альберта в присущей тому низменности. Пожалуй, читатель Достоевского увидел бы в Альберте именно беспробудного пьяницу, понятие жизни которого может трактоваться ясно и однозначно. Или у Левина, персонажа из романа «Анна Каренина», всё всегда и везде хорошо, ко всему любовь, отсутствие недопонимания. Да хоть взять Холстомера, коня из одноимённого рассказа, кого жизнь подвела к неизбежной участи быть отправленным на бойню, который чувствовал необходимость быть зарезанным, потому как виноват перед молодняком уже фактом своей старости. Даже в таком моменте Вересаев видит у Толстого положительные моменты восприятия.

Таким образом, о чём бы Викентий не брался рассуждать, во всём благость происходящего. Словно не о творчестве писателя рассказывал, а зачитывал понимание сути жития кого-нибудь из древних святых, считавших всякое ниспосылаемое на них затруднение за проявление божеской милости. То есть нет никакого мрака, лишь возможность приобщиться к постижению бытия через обязательно должные присутствовать в жизни страдания. Будто Толстой писал именно в таком духе. И всё это становится понятным благодаря приводимым Вересаевым цитатам. Опять же, понимаемых за таковые самим Вересаевым. Читатель Достоевского их поймёт с противоположным смыслом.

В значительной части Вересаев ничего не доносил, больше пересказывая содержание разных произведений, особенно останавливаясь на романе «Анна Каренина», постоянно к нему возвращаясь. В той же бесконечной мере продолжая противопоставлять Достоевского Толстому. Для чего читателю внимать именно такому построению мысли? Да и хотел ли текст такого рода прочитать сам Лев Толстой? Увидеть благостное восприятие себя, проникнувшись исходящей добротой от его работ. Или всё же сам Вересаев писал из побуждения занять одну из сторон, должных в ту пору существовать? Скорее это мнение самого Викентия, имевшего знакомство с рядом произведений Толстого, на основе которых он и старался делать выводы. А читатель пусть сам решит, в какой степени он пожелает согласиться.

Как же поступить читателю Толстого? Воспринять мысли Вересаева за дельные? Или выразить сомнение? Будет хорошо, ежели с трудом Викентия читатель хотя бы ознакомится, найдя силы для чего-то ещё, кроме чтения многих томов сочинений Льва Николаевича. Не говоря уже про обилие исследований творчества Толстого. Исключительная особенность труда Вересаева — его труд был написан ещё при жизни Толстого, пускай и на излёте его жизни.

Нужно сделать следующий вывод — читайте произведения Льва Толстого, наполненные благостным восприятием, и тогда непроглядность мрака покажется за дымку, отгораживающую нас тонкой пеленой от созерцания лучшего из доступного человеку.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

По май 1876 года Салтыков продолжал находиться в заграничной поездке. Баден-Баден принёс ему сплошные разочарования, о чём Михаил беспрестанно писал в письмах. Парижем он восхитился. Но так как писать в благожелательном тоне не привык, не стал распространяться далее сухого восторга. Зато Ницца ему более всего не понравилась, к тому же встретившая Салтыкова небывало холодной для данных мест погодой.

В начале января Михаил писал Унковскому, жалуясь на здоровье: «Слабость такая, что сижу на стуле и задыхаюсь». Привёл распорядок дня: после беспокойной ночи встаёт и ждёт чай, потом ждёт завтрак, затем сидит и задыхается до обеда; после обеда — чай; после в постель, где прилагал «неимоверные усилия, чтобы перевернуться с боку на бок». В начале февраля Анненкову — по совету Боткина решил лечить ревматизм салициловой кислотой. Через несколько дней написал Белоголовому — принял салициловую кислоту десять раз, улучшения нет, зато появились понос, шум в ушах и обильный пот. После седьмого приёма вовсе оглох. В Ницце настолько холодно, что по ночам замерзает вода в бассейне.

В конце февраля Анненкову — в Ницце карнавал, все беснуются. В дальнейших письмах Салтыков продолжал жаловаться на здоровье, вспоминал про Тургенева, говорил о росте политического влияния Гамбетты. В середине марта писал Некрасову о новом способе лечения глубоко верующим доктором Чернышевым — божьей помощью и кислородом.

В середине апреля Салтыков вернулся в Париж. Но и Париж встретил его холодной и сырой погодой, о чём Михаил написал Некрасову. То есть далее Франции на юг Салтыков не поехал, вероятно из-за плохих непроезжих дорог. В мае написал Некрасову о знакомстве с Флобером, Золя и Гонкуром, сказав следующим образом: «Золя порядочный — только уж очень беден и забит. Прочие — хлыщи». Белоголовому написал о докторе из Кобленца, тот у него нашёл «четыре смертельные болезни: болезнь правой почки, болезнь левой стороны печени, страдание сердца и общую анемию тела». Пожаловался на астму, отчего отныне постоянно в мыслях о возможности умереть от удушения. Это было последним письмом из Парижа, далее Салтыков планировал вернуться в Петербург через Баден-Баден и Берлин.

Поездка затягивалась. Несмотря на уведомление Каблукова о желании доехать до Петербурга в двадцатых числах мая, имелись затруднения, которыми Салтыков делился уже с Некрасовым. Если в начале поездки квартира в Петербурге никак не сдавалась, то теперь квартирант вовсе не желает съезжать, так как ранее оплаченного срока не собирался освобождать помещение.

Теперь следует сделать шаг назад, так как именно в этом месте читатель возвращается к письмам родственников Салтыкова и к некоторым ранним трудам самого Салтыкова. Разбираться с внутрисемейной перепиской нет необходимости. Разве только акцентировать внимание на посланиях матери. К сыну она относилась благожелательно, хотя из писем Салтыкова именно это не считывалось.

Читатель может ознакомиться со служебными бумагами периода вятской ссылки. Есть два текста. Один касается вятской выставки, другой — волнений крестьян Трушниковской волости Слободского уезда Вятской губернии из-за спорной сенокосной земли (рапорт губернатору от двадцать четвёртого ноября 1852 года). Салтыков выяснил причину — крестьяне в самом бедном положении, земля в их владении посредственного качества, занимаются промыслами, чтобы хотя бы уплатить подати, и то порою не хватает.

Особый интерес может представлять заметка «Краткая история России», написанная для сестёр Болтиных, более касающаяся положения крепостных, какими они были при Рюриковичах.

Есть ещё цитаты из подготовительных трудов Арсеньева для биографии Салтыкова. Для особо интересующихся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1875 году Салтыков отправился в заграничную поездку с целью поправить здоровье. Этому предшествовали письма Некрасову, в которых Михаил выражал сомнение данному намерению, поскольку болен настолько, что ничего не может делать, тем более куда-то ехать. Анненкову Салтыков сообщил о предписании докторов скорее отбыть в Баден-Баден, после на юг Италии. Анненков как раз проживал в Баден-Бадене, поэтому мог присмотреть жильё комнат на четыре-пять. Своё состояние Михаил описал так: «У меня катар и такое сердцебиение, что я почти задыхаюсь. К этому прибавился ещё ревматизм. Я целый месяц лежал без движения и теперь ещё не выхожу из дома», «Мне кажется, что я сейчас умру. До того мучительно бьётся сердце». В том же письме Анненкову высказал мнение касательно начавшего публиковаться произведения «Анна Каренина»: «Ужасно думать, что ещё существует возможность строить романы на одних половых побуждениях», «подло и безнравственно», «коровий роман».

Перед отъездом писал Каблукову о затянувшихся разногласиях с крестьянами, об отсутствии дохода с мельницы, о плохом помоле. Ему же выслал доверенность на получение у нотариуса документов, собрался продать имение в Витенёво.

В начале мая Салтыков уже за границей. Написал Некрасову из Баден-Бадена — ходить не может, будет ездить на колясочке. Через две недели ожидал приезда Тургенева. Выразил мнение о произведении «Подросток»: «Роман Достоевского просто сумасшедший». Унковскому пожаловался на невероятную скуку. В августе писал Каблукову об особо неудачном для него годе: поездка плоха, в Петербурге квартира не сдаётся, в Заозерье с мужиками разлад, и Витенёво лишь требует вложение денег. В том же августе Некрасову сказал — здоров настолько, что может наконец-то ехать дальше. Тогда как Анненкову сказал такое мнение о Баден-Бадене — «благовонная дыра», откуда собирается ехать в Париж, где встретится с Тургеневым, после планируя ехать «оттуда в другую благовонную дыру — Ниццу».

В начале сентября прибыл в Париж, собрался пробыть в города полтора месяца, после заехать в Лион и Марсель, к середине февраля желал добраться до Рима. Некрасову сказал первые впечатления о Париже: «Что видел — просто прелестно». Анненкову — о встрече с Тургеневым: «Живёт, как принц крови». Плещееву: «С Тургеневым виделся шесть раз».

В конце октября Анненкову писал уже из Ниццы, поселился в пансионе у российской барыни. Некрасову сказал — в городе хуже чем в Баден-Бадене, из дома по вечерам вовсе не выходит. Белоголовому уточнил причины, что ему не понравилось в Ницце: «город неопрятный», «садов совсем нет, а есть огороды, в которых растут жалкие апельсиновые деревья», «тени никакой нет, ибо жалкие пальмы… имеют вид веников», «в гостиницах кормят скверно».

В конце ноября написал Некрасову о возможном сотрудничестве Золя и Гонкура с «Отечественными записками». Анненкову рассказал, как читал Золя и Гонкура, даже их возненавидел: «Диккенс, Рабле и проч. нас прямо ставят лицом к лицу с живыми образами, а эти жалкие … нас психологией потчуют», «не едят, не пьют — всё пишут, и зачёркивают, и нанизывают без конца. Это не романисты, а пакостники». В середине декабря прошёлся и по Островскому, в письме к Некрасову высказав мнение о новой пьесе, называя «самой неудачной вещью из всего, что он написал», «совсем непонятная белиберда». А под конец года пожаловался Анненкову: «Погода стоит неприятная, холодная, с ветром, предательская». Добавив о душевной пустоте: «апатия, бессилие, скука».

Знакомясь с такими посланиями Салтыкова, читатель только и может заключить — какого сатирика потеряли другие страны, ведь где не родись Салтыков, писал бы в том же самом духе, каким образом это делал в России.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1871 году активная переписка с Каблуковым касательно хозяйства. Только за январь Салтыков написал пять писем, чаще обсуждая противление Корочкина к уплате полагающихся им средств. В марте вспомнил про сына Каблукова, в этом году заканчивавшего университет, предлагал оказать содействие в трудоустройстве. К декабрю страсти вокруг мельницы будут продолжаться, согласие её выкупить выскажет Михаил Иванов.

Из других писем за год. Частые обращения в комитет литературного фонда. Салтыков ходатайствовал за различных литераторов, оказавшихся в затруднительном финансовом положении. В письме Пыпину выразил претензию на размещение в «Вестнике Европы» критики на «Историю одного города». Сказал, что это не критическая статья, а рецензия, и написана им не историческая проза, тогда как проза о дне настоящем. После о том же писал в редакцию «Вестника Европы». Читатель волен задуматься, насколько ожидания писателя от проделанной им работы должны оным соответствовать. Если бы Салтыков хотел конкретного понимания, должен был писать прямо и по существу. Но Салтыков считал — понятное ему должно быть с такой же точностью понятно всем остальным.

Писал от «Отечественных записок» Жемчужникову. Два стихотворения будут опубликованы, цена за оба — 58 рублей. В литературе «глубокое затишье», жизнь кипит вокруг других сфер, в частности общество следит за нечаевским делом, разделившись на понимающих происходящее и выражающих сомнение. Кто сомневался, тех Салтыков называл «мразью». Дополнительно Салтыков рассказал о продолжающейся против него вражде в лице Шидловского, сохраняющейся с поры нахождения в Туле в качестве управляющего казённой палатой. Пока ещё не знал, сможет ли продолжать литературную деятельность.

Стоит отметить и письмо брату Дмитрию. Салтыков оправдал отсутствие писем тем, что ему «редко выпадает свободная минута», так как он «занят снискиванием пропитания».

Первого февраля 1872 у Салтыкова родился сын Константин. Первым известие об этом получил Некрасов, выраженное своеобразно высказанной радостью: будет публицистом, поскольку «ревёт самым наглым образом». Десятого февраля рассказал о рождении сына Каблукову. А вот в июне у Некрасова попросил ссудить ему двести рублей. В июле благодарил за финансовую помощь, сообщив о худом здоровье брата Сергея, сожалея о том, что брат окружён «шайкой мошенников — родственников его жены». И следом пишет — Сергей умер. Днём позже писал о смерти брату Илье. Эта ситуация была особенно важна для Михаила, поскольку наравне с Сергеем он владел имением в ярославском Заозерье. В дальнейшем по письмам читатель может установить последовавшие семейные разногласия.

Другое важное письмо за 1872 год — к Некрасову. «Отечественные записки» получили первое предостережение. По мнению Салтыкова статья Демерта — «грубая обывательская пустяковина».

В 1873 году вновь письма в комитет литературного фонда с необходимостью проявить содействие нуждающимся литераторам. Девятого января написал Репинскому о рождении дочери Елизаветы. Каблукову — опять же о мельнице. Невзирая на хорошие урожаи, мельница простаивает. Выдал доверенность Родославскому на охранение его авторских прав касательно сочинённых и переведённых им драматургических произведений.

Велась активная переписка с матерью. Сперва Салтыков поблагодарил за подарок для дочери, тут же попросив снять обременение с поместья в Заозерье, из-за которого с 1864 года он не может получать доход. Это поместье теперь стало причиной семейных раздоров, особенно ухудшились отношения со старшим братом — с Дмитрием. В апреле поздравил мать с Пасхой, повторно попросив снять обременение. Рассказал о сыне — страдает кровавым поносом после отнятия от груди. В апреле, на просьбу матери примириться с Дмитрием, сказал — если с ним не видеться, то будет мир. К августу ситуация не улучшилась — члены семьи не желали съезжаться на материнский совет. В октябре Михаил согласился отдать половину имения в Заозерье, поскольку из-за обременения от матери всё равно не может рассчитывать на доход, но отдаст на условии снятия с него обязанностей по всем долгам перед родственниками.

За 1874 год следует отметить всего одно письмо — к Энгельгардту. Салтыков сказал: «Я очень серьёзно болен. У меня порок сердца и кашель затяжной. Иногда думается, что даже хорошо было бы сдохнуть».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

При всём обилии сохранившихся писем, пусть и дошедших до нас частично, малая их часть достойна внимания. Но всё же важна, особенна для исследователей жизни Салтыкова. Например, как узнать про деятельность в быту, кроме возможности это понять через переписку с Каблуковым? Так в 1868 году Михаил просит оставить положенное количество птицы на племенное разведение, огорчался неспешной уплатой крестьянами арендной платы. Даже грозился вырыть канаву, чтобы ограничить крестьянам доступ на церковную землю. Именно как хозяйственник Салтыков должен представляться за распределителя, причём неумелого. Земли и постройки поместья он предпочитал сдавать в аренду, тогда как сам ездил туда сугубо с целью отдыха. В 1869 укорил Каблукова за присланных ему слишком тощих индеек, требуя в следующий раз хотя бы самую малость откармливать перед отправкой. Просил поддерживать имение в порядке, особенно в части ремонтных и строительных работ. Говорил не жалеть денег на оплату труда, лишь бы делали качественно. Особое внимание в переписке к мельнице, приносившей малый доход. Поговаривали, потому как дурно мелет. Проявил жалость к крестьянам-погорельцам. Во второй половине года спрашивал — убрали ли овёс, унавозили ли то под убранным овсом место. Велел сеять рожь в заовражье и перепилить сушь на дрова, после продать.

За тот же год писал Некрасову. Вычитал похвалу у Тургенева в «Воспоминаниях о Белинском» — положительные слова о своём творчестве, а именно о сатире. Сам Некрасов находился за границей, был во Франции и Швейцарии. Оттого Салтыков выразил ему зависть, сказав, что рад за него, так как он находится «вне литературных наших помой». Посетовал на Антоновича, предъявившего ему ультиматум на рецензию в «Отечественных записках». Но чуть позже написал — «не показывают особенных признаков жизни», зато в «Космосе» называли его «шелухою, летающей по воле ветров». Пересчитал подписчиков «Отечественных записок» — их 5612. Однако, «у нас материала много, но всё материал средний, т.е. самый скучный. Не знаем, как его сбыть». Добавил про редакцию издания — Курочкин «топором тяпает», Буренина режет цензура.

Стоит отметить письмо Жемчужникову, желавшему опубликовать в «Отечественных записках» поэму, которую Салтыков, Некрасов и цензура сочли за неугодную. Салтыков так ответил — не соотносится с «современной русской действительностью». Причина пояснялась за мнение Жемчужникова о Каткове и Скарятине, не имевших быть достойными против направленных по их адресу слов. Катков «теперь — это простой маниак», а Скарятин — «это такая гнида, о которой не только говорить, но и мыслить неудобно».

Из других важных ко вниманию писем за 1869 год. Ходатайство к Лазаревскому за племянника, выпускника-гардемарина, чтобы его определили на корабль, отправляющийся в кругосветное плавание. В последующем письме выразил благодарность за оказанное содействие. К Гаевскому обратился с просьбой довести через Орлова до министра юстиции о стоящем три месяца без движения деле жены его брата — иск госпожи Ломакиной к Шубинскому.

В 1870 году письма в основном вокруг «Отечественных записок». Обыкновенно нарратив касался изменчивости времени, для которого не им теперь творить. Прочее — сугубо рабочие моменты. На протяжении года писал Каблукову касательно мельницы, которую использовал Корочкин, но денег платить как надо не пожелал. Тогда как мельница требует вложений, каковых у Салтыкова не имелось. Примечателен ответ Тургеневу. Тот просил выслать экземпляр «Истории одного города», от которой был в восторге. Разумеется, Салтыков переслал с удовольствием. Прочие письма интереса не представляют. Год получился бедным на важные ко вниманию послания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Изменённые» | Книга №4

Роман «Изменённые» кажется за сформированный. Но стоит ли его части объединять под одну обложку? Лукьяненко действительно может за короткий период написать большое произведение. Только вот в случае «Изменённых» тяжело говорить, насколько это получилось качественно. Главное, что следует из радости самого Лукьяненко, он написал цикл, который хорошо продаётся. Есть три книги этого цикла, позволившие Сергею входить в число первых авторов определённого дня, чьи произведения были в качестве самых востребованных у читателей. Разве только это. Но радость писателя вполне оправдана — его книги покупают, значит он делает полезное для общества дело. Пусть будет именно так. Для удовлетворения сиюминутного момента писательского счастья — нет ничего лучше, чем понимание собственной необходимости. А как быть с взглядом на перспективу? Там всё не столь радужно.

Придётся сказать, в цикле «Изменённые» нет единой повествовательной линии, о которой следовало бы рассуждать. Они объединены общим, тогда как в частном друг на друга не походят. В очередном произведении Лукьяненко пошёл по для него вроде бы самому ясному сценарию — уподобить главного героя божеству. Именно данного развития событий опасался читатель — фантастической неправдоподобности. Разве только писатель подпитывал героя, накачивая его с помощью жульничества. Это как играть в компьютерную игру, обладая особыми качествами, доступ к которым у других отсутствует. Главный герой может быть неуязвим, поскольку, при всех раскладах, должен был умереть ещё на страницах первой книги цикла. Но так книги не пишут. Оттого перед читателем некий условный Тарзан, легко расправляющийся с врагами, любезно ожидающими расправы, и решает затруднения, перед ним оказывающиеся разрешимыми. Ещё в этого Тарзана начинают входить другие сущности, отчего его Я обретает вид Мы, а он из приёмыша обезьян превращается в средоточие Вселенной — кантовским центром мироздания, изначальной точкой, позволяющей каждой частице приходить в движение, порождая тем самым закон всемирного тяготения.

Что ещё хуже, прежде многажды колония кого угодно, в том числе и самих землян, в незапамятные времена покинувших планету, Земля обретает самостоятельность. Кто был изменён, лишённый человеческого облика, получает возможность опять уподобиться людям. Лукьяненко повернул рассказанную им историю вспять, словно об этом можно было вовсе не рассказывать. То есть Сергей свёл всё к пустоте. Само повествование ничем не лучше. Опять параллельные вселенные, уводящие внимание читателя в ином направлении, для него вовсе бесполезное.

Может оказаться, Лукьяненко желал поведать о чём-то крайне важном. Не зря ведь им написано произведение? Не из цели заработать некоторое количество денег. Но тут нужно остановить ход мысли. Такой аспект лучше вовсе не рассматривать из-за его смехотворности. Будь иначе, читатель мог увидеть произведение только тогда, когда автор посчитает — оно отражает ход его мыслей, доведено до совершенства, откроет новую страницу в понимании фантастического жанра. Осталось дождаться мнений, где всё это будет объяснено.

Или всё-таки к Лукьяненко высказываются неправильные суждения? Написано им достаточно, что-то войдёт в золотой фонд русской фантастики, тогда как большую часть его произведений в будущем всё равно не будут читать, каким образом оно обычно и происходит. Все эти слова направлены в точно такую же пустоту, в которую смотрит само произведение. Где-то там впереди будут новые интересные работы, стоит Лукьяненко того захотеть.

Как сделать так, чтобы читатель имел положительное мнение о цикле? Публиковать единым полотном. Тогда мысль по прочтении окажется более краткой и сжатой, самое важное к вниманию будет выхвачено и рассмотрено, тогда как остальное останется в качестве дополняющей информации. Но на данный момент книги публиковались отдельно, тогда как это для них более всего губительно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее