Метка: литература россии

Михалков для детей стихи писал — это известно. И разве это читателю не может быть интересно? Но сколько в том пользы… вот вопрос. Главное, лишь бы понял, кто не дорос. Потому как в целом мало, особого не сможешь взять. Разве только несколько стихотворений сможешь узнать. Но и того довольно, о чём бы вообще не творил поэт. Ценим ведь за малое, до прочего дела, как правило, нет. А берясь за чтение, кое-что узнаём. С чего, читатель, тогда дело начнём? Пусть из раннего будет упомянуто — стихотворение «А что у вас?» И ответом, конечно же, «А у нас на кухне газ». Или — «а у нас сегодня кошка родила вчера котят». О чём-то ведь стихи такие говорят? Или строчка — «дело было вечером, делать было нечего». Или строчка вот ещё одна — «а из нашего окна Площадь Красная видна, а из нашего окошка только улица немножко».

Не вникая в творчество для детей Михалкова глубоко, ибо вникать в поэзию для юного читателя не так легко, взрослый пройдётся, ища знакомый мотив, в памяти воспоминания о былом освежив. Возьмёт стихотворение «Мой щенок», где море озорства, не признав смысла в содержании сперва, пока не дойдёт до строчки той самой, которую он некогда читал в детстве собственном с мамой: «я не бегаю к врачу — я сама его лечу». Но в том стиль Михалкова поэта, привносить в стихотворение новое развитие для сюжета. Оттого порою стихи Михалков годами писал, безустанно чем-то вновь дополнял.

Ощутимей манера поэта по сказу о «Дяде Стёпе», начатая в тридцать пятом году. Узнавал маленький читатель, что написано было сему великану на его длинном роду. Кто же знал, кто гадал, как сей гражданин, прозванный Каланчою, страдавший от коротких рукавов и штанин, мучимый от того и сего, к чему Михалков возвращался на протяжении последующих лет, описав беды разные человека большого, кому зато море по колено, но более испытывает тщет. Как в кино ходил, его сесть на пол просили. А когда кто тонул, его спасти молили. Продолжит о нём Михалков писать и спустя годы долгие, в годы войны отправит дядю Стёпу на флот, да и после войны на службе в милиции пользу он принесёт.

Подлинно мало, но кое-что есть. «Песенку друзей» можно припомнить, как ехали они в далёкие края. Кому скажи, сразу вспомнят этот стих, выудив на свет его из забытья. Пусть в целом стих выходил на поверку безыскусным, простым. Да то не ясно взрослому человеку, ребёнку стих полон словами, не будет пустым. Михалков сам напевал, со словами играя: «Мы везем с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»

А накануне войны, когда оная в Европе вяло гремела, страна советская песни о пограничниках тогда пела. Кто про девушку, выходившую на берег крутой, а кто-то затягивал сюжет вовсе иной. Мальчишки, те должны «Андрюшку» читать были, взяв его за образец, ведь по сюжету парень-ровесник им молодец. Пришёл в магазин, выбрав в игрушки ружейную забаву. Михалков намекал детям, что послужит им вскоре на славу.

Так и о прочем, о чём бы не брался Михалков писать. Он с детьми разговаривал, с ними речь он желал поддержать. Потому пусть ребятня и решает, насколько стих Михалкова им потребен. Уж верно, ни в чём, абсолютно точно скажем, стих тот не станется вреден.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев был призван на войну с Японией в качестве врача. Он так и не смог понять, для чего понадобилось его присутствие. Стоило боевым действиям подойти к развёрнутому госпиталю, как приходил приказ переносить госпиталь в другое место. Смотря на такое положение, Викентий вынес тяжёлое для себя и для страны наблюдение, о котором читатель уже должен был знать, будучи знакомым с «Севастопольскими рассказами» Льва Толстого и «Левшой» Николая Лескова. Складывалось такое же впечатление, когда русский народ превозмогает разлад в руководстве, должный на своём теле выносить все с тем связанные страдания. Будет уместно вспомнить философический посыл Салтыкова-Щедрина о постоянно преследующих Россию проблемах, неизменно повторяющихся, несмотря на изменение сопутствующих обстоятельств. Но как в случае с Толстым и Лесковым, когда народ просил позволить «не чистить ружья кирпичом», так и Вересаев вынес такое же суждение, о чём он написал в воспоминаниях, публиковавшихся с 1906 по 1907 год.

Война началась. Газеты кричали о японском милитаризме. Русская интеллигенция в традиционной манере желала России поражения, а население страны находилось на подъёме чувств, требуя повсеместно исполнять гимн, даже в театрах и на опере. Правительство объявило массовую мобилизацию, отрывая мужиков буквально от сохи, не проявляя заботы о должном случиться после. Пришли и к Вересаеву, дав пять дней на управление с делами и для обмундирования. Как и где успеть всё это сделать за отпущенный срок? Разве только существенно переплатив портным. Кого из врачей призывали? Без какого-либо разбора. Вересаев видел таких, кто никогда не имел врачебной практики, но кому полагалось нести службу по медицинской части.

Ехали на Дальний Восток голодными, озлобленными и замерзающими. Порою не ели по три дня. Тепла не давали, потому как не сезон. Не понимали многие и того, зачем России нужен был Китай. Из каких побуждений государство искало врага в Японии, словно бы отстаивая не собственные интересы? Всё это — риторические вопросы. Такие же, мало чем отличимые от извечных русских проблем. Например, игра со статистикой. На фронте болезней было две — простуда и энтероколит. Ни слова о брюшном тифе и прочем. Все и всегда почитались за здоровых. Только вот после дизентерийных больных матрасы не убирались, ведь нельзя пациентам лежать на голых досках.

Продолжая, Вересаев не видел положительного. Главней всего — приказы военных. Требовали от врача одеваться по форме и везде ходить с шашкой. Если рядом шёл бой, не разрешали возводить госпиталь. А учитывая затяжной характер войны, вовсе отказались от обустройства постоянных лечебниц. Получалось странное — врачи есть, но помощь они не оказывают. Рассказал Вересаев и про давний синдром годного к службе солдата, когда объявляли годным хоть хромого, хоть глухого, не считаясь с тем, каким образом этот солдат будет вскоре списан, а государство потеряет время и ресурсы.

Вересаев откровенно написал о воровстве главных врачей, о голодающих в лазаретах солдатах. Сами солдаты у Викентия вызывали непонимание. Этих людей следовало предварительно готовить, потому как гибли они от нелепых случайностей, чаще сами поступая себе во вред. Эти же солдаты могли разбирать шпалы, рвать линии телеграфа. Не во всём читатель будет склонен согласиться с Вересаевым, описывавшим не армию, а скорее толпу идиотов. Однако, Викентий видит причину в очевидном — Россия давно не воевала. Плохо были образованы даже офицеры и высшее командование. Японцы могли обойти русскую армию с фланга, о чём никто не пожелал даже подумать. При этом японцы сказали — двадцать четвёртого февраля они возьмут под свой контроль Мукден. Русский генералитет смеялся, в газетах вплоть до двадцать третьего февраля писали об успехах армии. А японцы взяли Мукден на следующий день.

Но почему Вересаев не пишет о проблемах русской армии с уважением? Взять того же Киплинга, безжалостно разбиравшего промахи британских военных, оставаясь в твёрдой уверенности правильности совершаемых действий. Киплинг не сомневался в необходимости проводимой политики, пусть и порою приводящей к поражению англичан. Если Британия потеряла всех солдат на подступе к Афганистану — это повод говорить о геройстве солдат. У Вересаева неизменный фатализм, который можно понять в качестве особенности мировосприятия русского человека.

Вот Вересаев видит процедуру награждения воевавших. Ему не нравится раздача наград по принципу — кто первым попался на глаза. Ценность таких орденов стремилась к нулю. В единственном Викентий кажется точно правым — в несправедливом отношении к фельдшерам, делившим с солдатами все тяготы войны, будучи с ними на передовой. Так как фельдшера меньше попадали на глаза, они практически не награждались, тогда как медсёстры всячески пестовались.

Об одном предупреждал Викентий Вересаев. Он как лесковский левша напоминал о должных последовать неудачах. Оторванные от сохи мужики теперь вернутся к разорённому хозяйству, недовольство продолжит зреть, а вслед за тем случится и нечто для страны более страшное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Трилогия о солдате Иване Чонкине» | Книга №1

При определённом желании можно свести к чёрному юмору любое обстоятельство. Как Джозеф Хеллер уподобил невразумительному образованию американскую армию, написав сатирическую «Уловку-22», так и Владимир Войнович взял на себя смелость опорочить советскую действительность времён начала Великой Отечественной войны. Отчего бы не написать именно таким образом? Пусть за главного героя будет глуповатый парень, обстановка в военных рядах окажется представленной ещё глупее, и столь же глупыми будут остальные действующие лица. На такой почве должно получиться нечто, о чём советские писатели ещё не писали. Благо к тому располагало время, когда авангард хоть и порицался, но сами авангардисты продолжали творить с прежним усердием. Вот и Владимир Войнович ваял нетленное творение, сведя чёрное юмористическое восприятие к опереточному действию.

Если перед чтением ознакомиться с биографией Войновича, увидеть в нём диссидента и противленца сперва советской власти, а потом критика уже российских властей, легко понять, о чём и каким образом Владимир должен был писать. Раскрывая книгу, читатель буквально с первой страницы понимал — автор будет глумиться над советской действительностью. Вместо привычного для советского читателя сюжета о благости всяких начинаний, показывалась бытовая ситуация с посадкой неисправного самолёта на колхозное поле, где за главное считалось продемонстрировать не реакцию местных жителей, тогда как скорее их животных. Например, как свинья отреагировала на посадку самолёта. Когда дело доходило до вхождения в ситуацию колхозников, все они показывались в облике пьяниц, дегенератов и олигофренов. Председатель колхоза выходил человеком с навязчивой мыслью о преследовании его со стороны стоящего выше него руководства. И если Войнович стал давать действующим лицам какую-то характеристику, её ещё не раз обыграет.

Что касается Ивана Чонкина, следом вступающего в повествование. Он такой же дегенерат и олигофрен, подобный всем прочим, о ком пишет Войнович. Чонкин ни к чему не был способен, всё у него валилось из рук, команды он не понимал. К чему подобный гротеск в начале повествования, если в дальнейшем Войнович начнёт лепить из Чонкина невероятно способного и деятельного человека? Того требовал жанр повествования, дабы сперва рассмешить читателя нелепостью главного героя, а после возвеличить, показывая более нелепыми всех остальных. То есть изначально Чонкин не ладил с огнестрельным оружием, зато потом из него выйдет отчаянный боец, способный попасть в глаз белке хоть с какого расстояния. Прежде Чонкин не мог нормально упасть и отжаться, зато в последующем в одиночку одолеет любое количество наступающих на него войск.

Войнович посчитал за нужное постоянно вмешиваться в повествование. Он словно позволял читателю живее чувствовать описываемое. Владимир часто пояснял, почему всё происходит именно так. В нужном месте, по мнению автора, следовал текст о причинах, побудивших сделать Чонкина именно таким. А измыслив это, Войнович решил рассказать подробнее, перемещая взгляд читателя к становлению Чонкина, как он рос сиротой в доме у родственников, после продолжив становление в детском доме, и как в армии он занимался только развозкой дров. Теперь же Чонкин приставлен к самолёту, должный его охранять. Тем временем случится начало войны, про самолёт и Чонкина все забудут, а когда вспомнят — последует абсурдная операция по ловле дезертира.

Так и хочется сказать, когда Войнович лепил образ Чонкина и его окружения, видя в том возможность потешиться над советской действительностью военной поры, то другой писатель, Юлиан Семёнов, создавал образ преданного советской власти человека, готового пойти за неё в огонь и в воду, служа под прикрытием с осознанием имевшейся для него опасности. Неразумно рядом ставить Чонкина и Штирлица. Однако, пусть читатель сам решает, какой образ более мог соответствовать действительности. Либо вовсе о том не задумываться, правильно понимая произведение Войновича, описывающего парадоксальные ситуации, может в какой-то степени и имевшие хождение, только возведённые автором в абсолют.

Замысел у Владимира Войновича был, он его реализовал в первой части произведения. Затем взявшись дополнить ещё одним фрагментом, тем самым — опереточным, когда градус юмора снизился, а разумное осмысление повествования вовсе сошло на нет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сборник «Футбол» разделён на три части.

Первая часть именована как «За морями — за годами и за нашей деревнею». В неё входит повесть «Футбол», достойная отдельного рассмотрения, и следующие рассказы: «Собака на картофельном поле», «Сорниководы», «Житель Пено», «Спартак» деревни Голиково» и «Государственный человек». Что-то уже знакомо читателю, другие же рассказы считаются библиографической редкостью. Как за редкость порою считается рассказ «Спартак» деревни Голиково», прежде публиковавшийся в сборнике «Дюжина». Уже по самому названию рассказ должен был быть включён в сборник «Футбол». Бахревский опять вспомнил первые послевоенные годы, когда в год отмены хлебных карточек ему довелось посмотреть матч «Спартака» из деревни Голиково. Примечателен он тем, как себя нашли на футбольном поле пострадавшие на войне, лишившиеся рук и ног. Теперь передвигающиеся с помощью протезов, футболисты показывали способность заниматься мирскими делами, без каких-либо зримых к тому ограничений. Эти люди буквально становились сильнее в глазах окружающих, видевших в тех, кто им казался калеками вне поля, достойных всяческого уважения членов общества. Слезливости повествованию Бахревский добавил за счёт того, как своё мнение переменила девушка, думавшая отказать парню без конечности. Теперь она преисполнилась противоположных чувств, смотря на парня вовсе другими глазами.

Ещё один рассказ из первой части — «Государственный человек». Занимательная история о пятикласснике, пришедшем к начальнику с претензией, будто тот не выполняет обещания. Тогда начальник назначил мальчика своим временным заместителем, поручив полностью поступать на собственное усмотрение. Что же увидел пятиклассник? Как к начальнику шли с проблемами, решение которых лежало на поверхности. Пришёл человек и жалуется — нечем кормить скотину. А в чём проблема? На дворе лето. Корма скотине должно хватать и на вольном выпасе. И так, кто бы с чем не приходил, мальчик находил для них адекватное решение ситуации. Понял тогда начальник — ему подрастает хорошая смена.

Вторая часть — «Волшебника не подглядишь» — сказочные истории: «Кипрей-Полыхань», «Маленький на воробье (Ойли)», «Кот-в-сапогах с секретами», «Серебряная ложечка для солонки» и «Колокольчик о семи лепестках». Читателю должен был быть уже знаком рассказ «Кот-в-сапогах с секретами», прочее признано за библиографическую редкость, а вот первая и последняя сказки заслуживают чуть более пристального внимания.

Повесть «Кипрей-Полыхань» Бахревский назвал подарком самому себе на день рождения. Рассказывать Владислав начал обыденно, представив вниманию учительницу младших классов, только закончившую обучение, теперь получившую распределение в труднодоступную деревню, куда она ехала всеми правдами и неправдами, в том числе временами вынужденно зайцем. Повествование строилось из типичных представлений о советском колхозе, каковое устоялось в последние десятилетия правления Сталина. Прибывшему человеку все рады, каждый предлагает посильную помощь. Учительница идёт в местный клуб, участвует в танцах и песнях. Все расположены друг к другу. Но важнее показать другое — школу. Там-то учительница узнает тайну деревенских жителей, они умеют обращаться в птиц. А это не по-советски! Учительница выскажет укор, после чего ученики потеряют способность к обращению. Дело в итоге дойдёт до приезда комиссии, должной проверить работу учительницы. И какой из всего этого вывод? Особенно при понимании, что и учительница обретёт крылья.

Сказочный рассказ «Колокольчик о семи лепестках» — сумбурное изложение неустановленных к пониманию событий. Пошла девица в лес, на полянке увидела птицу с человеческим лицом. Узнала, это создание пострадало ввиду определённых событий. Описывая продолжение истории, Бахревский всё свёл к тому, как девица загрустила, заснула, а ночью проснулась и побрела домой.

Третья часть — «Родственник цветам и траве» — состоит из очень коротких рассказов и стихотворений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Возьмём за основу понимание — Бахревский описывает случай из своего детства. А детство его пришлось на годы Великой Отечественной войны. Как это отобразить в воспоминаниях ребёнка? Можно о том упомянуть мельком, потому, сколько бы не говорили о прошлом, восприятие маленького человека останется далёким от обыденности взрослого мира. Или описываемый Владиславом мальчик был ещё слишком мал, чтобы понимать происходившее вокруг него. У этого мальчика есть основная забота — подружиться с мальчишками. Проблема заключалась в единственном — в постоянных переездах. Но ведь Бахревский описывал мальчика двенадцати или тринадцати лет, учившегося в седьмом классе. Значит в нём присутствовала сознательность. Да и война уже как три года должна закончиться. Жизнь казалась за налаживающуюся. Чем занять свой досуг? Лучше футболом. Это то занятие, которое требует минимум подготовки, особенно ежели решаешь встать на ворота.

Такое часто бывает с мальчишками. Они проходят мимо играющих в футбол ребят. Обычно место вратаря всегда остаётся свободным, поскольку мальчишки предпочитают активно играть, находя себя в атаке на соперника. Потому очень просто встать на ворота, оказавшись просто поблизости от играющих. Так происходит и с главным героем повествования. Сразу становится ясно — парень с железной хваткой. Такого пробить почти невозможно. Может Бахревский излишне идеализировал воспоминания, либо удар у мальчишек был плохо поставлен. То для повествования вовсе не имеет значения. Нужно следить за развитием мальчишеской дружбы, где на первое место ставится честность.

Главному герою повезло — проходил мимо честных ребят. Вскоре его позвали на игру против хулиганов. Но жизнь сложна. Дворовые команды не имели постоянного состава. И не было особых принципов отстаивать ворота определённых ребят. Потому, как бы того не хотелось, главный герой мог встать на ворота хулиганистых парней. Ведь и хулиганы на поверку вполне могут оказаться честными ребятами, с которыми можно организовать отряд тимуровцев.

Что до большого футбола, то главный герой посещает матчи профессиональных команд. Ему безразлично, за кого он станет болеть. Главный герой неизменно за красивый футбол. Любая нечестность на поле им воспринимается за непозволительную. Потому, как бы не забивали голы, лишь бы в рамках честной игры. Оттого главного героя могли даже побить, потому как излишне часто он радовался голам команды-соперника, находясь на трибуне болельщиков проигрывающей команды.

Не футболом едино повествование. Это одна из сторон жизни главного героя. Парень он сообразительный, любящий литературу. Посещает библиотеку, беседует там о творчестве Державина и Пушкина. Бахревский описывает и появление страсти к творчеству, на первых порах через написание стихотворений. После Владислав описал трёхдневный поход и экскурсию на завод. Вновь подводя читателя к увлечению главного героя футболом.

Важно в футболе — быть честным. Именно к этому каждый раз Бахревский стремился свести повествование. Всякому бесчестному игроку — позор. Владислав так и говорил читателю — такой футбол не нужен. Читателю оставалось согласиться с автором, так как другого варианта понимания футбола не оставалось. Можно даже добавить бессмертное выражение о том, что участие важнее, нежели победа. С чем согласится редкий футбольный болельщик, как и любой другой болельщик, желающий видеть своих любимцев в числе победителей.

Повесть «Футбол» стала основной для сборника с одноимённым названием, куда вошли прежде публиковавшиеся рассказы и стихотворения в составе периодических изданий и других сборников, включая новые произведения. Сам сборник стал библиографической редкостью, более доступный читателю в фрагментированном виде.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Небесное воинство» | Книга №2

Внимая фэнтези ближнего прицела, читатель должен думать, каким образом это всё будет восприниматься тем, кому предстоит знакомиться с книгой в далёком будущем. Возьмёт такой читатель в руки «Девятого» за авторством Лукьяненко, и увидит на страницах нечто вроде того, как пытались воспринимать мир братья Стругацкие, за тем лишь исключением, что Сергей Лукьяненко брался привнести в близкое от него время события для него бывшего настоящим. Отсюда все эти беды с искусственным интеллектом, присутствие которого вот уже который раз следует из одного произведения в другое. Да пусть человечество пойдёт по пути именно этого развития, только как не посмотри вперёд, твои представления будут сравни представлению о мире двадцать первого столетия глазами живших лет за двести до того. Не лучше ли писать о чём-то, что можно понять без какой-либо привязки к чему-либо? Отчасти Лукьяненко о том же задумался, так как читатель непременно представит описываемое в цикле о небесном воинстве за нечто, очень отдалённо напоминающее фантазии Джона Толкина. Ведь чем не эльфы — показываемые на страницах за ангелов?

Но важное в «Девятом» всё-таки есть. Наверное, впервые читатель видит отражение профессиональной заинтересованности Лукьяненко — психиатра. Разработанная им идея клонирования космических пилотов, чьё сознание после смерти сразу же переносится в подготовленные для них тела двенадцатилетних, получила развитие. Кто бы мог подумать, как телесная оболочка, каждый раз заново создаваемая, имеет в основе прототип, продолжающий сохранять сознание взятого за основу человека. Читатель волен задаться вопросом: отчего клон космического пилота не является непосредственно клоном его самого? Думал ли о том сам Лукьяненко до написания «Девятого»? Теперь же, идея получила развитие, когда сознание космического пилота сталкивается с сознанием клона. Если это воспринимать в плане фантастического допущения — чего на свете не бывает. А ежели со стороны психиатрии — шизофреническое расстройство. У главного героя в голове начинает говорить чужой голос, побуждая к действиям, в том числе для нанесения вреда телу. Читатель скажет, сколь неожиданно Лукьяненко развивает повествование. И уже становится понятным, почему следующая книга в цикле называется «Первый».

Что же происходит непосредственно на страницах «Девятого»? Прежняя база разрушена, действие переносится в окрестности Сатурна. Вновь описание боёв различного вида и назначения. Вплетается искусственный интеллект. Появляются разговоры о сущности божественного, когда даже ангелы начинают сомневаться в подлинности промысла, считаемого ими за Всевышнего. Лукьяненко расширяет представляемый мир, перечисляя различные ордена и награды, вместе с тем останавливая развитие повествования. А читатель уже готов задать беспокоящий его вопрос: отчего в книге, направленной на подростковую аудиторию, описывается такое количество запретных к усвоению тем? Пусть Сергей понимает запрос читательской публики, однако его книги, согласно законам Российской Федерации, принимаемым на протяжении двадцатых годов, подлежат возрастной маркировке и не предназначены для чтения лицами, не достигшими восемнадцатилетия.

Но что всё-таки происходит на страницах? Набор хаотичных ситуаций, возникающих из случайных побуждений. Лукьяненко словно пользовался специальным кубиком с гранями, описывая в духе выпавшей ситуации. Если настала пора пить пиво — все отправляются оное употреблять. Если соблазнить девушку, берётся ближайшая, всегда готовая вступить в интимную близость с главным героем. А если нечто вроде — повернуть сюжет в дебри, тогда Сергей задействовал имевшийся у него талант к повествованию, удивляя читателя случающимся продолжением. Последнее выпало несколько раз — как в случае с шизофренией, так и с превалированием нужд того, кого читатель может назвать доппельгангером.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Горький думал создать цикл «Рассказы о героях», куда собирался включить в том числе и прежде написанные очерки. Но фактически на страницах журнала «Наши достижения» на протяжении 1930 года было опубликовано только три очерка. Все они переполнялись от сумбурности изложения. Так — первый очерк — не имел примечательности. Во втором очерке — нечто в духе «Жития одной бабы» за авторством Лескова. Как случилась революция, а баба осталась при хозяине, но решившая стоять за воззрения красных в годы Гражданской войны. Очерк можно воспринять и так, словно главная героиня романа «Мать» наконец-то отошла от тургеневской модели поведения, поступая по собственному разумению. Третий очерк касался возвращавшихся с полей войны, всё равно остающихся ещё юными, при этом считающими себя вправе наводить новые порядки. Скажут в колхозе мужикам — будут трактористами работать. А мужики репу почешут… ведь и действительно, прав вояка.

В пятом номере журнала «За рубежом» за 1930 год опубликован очерк «Терремото»: о человеке, пережившем землетрясение. Как для него прошла пара секунд, ставшая в его восприятии вечностью.

В пятом-шестом номере журнала «Красная новь» — очерк «Иван Вольнов». Воспоминание о крестьянине и сельском учителе, сосланном в Сибирь, после переехавшим в Геную и далее на Капри. Был он особого нрава. В конце жизни спился.

В восьмом номере журнала «30 дней» за 1932 год — очерк «Камо». Горький вспомнил, как в 1905 году имел общение с боевой бригадой, состоявшей из молодых грузин, среди которых был тот самый Камо. Он же — революционер Симон Тер-Петросян.

В январском номере журнала «Наши достижения» за 1934 год — очерк «Об избытке и недостатках». Как иронично сказал сам Горький — «об избытке нищеты и горя в прошлом, о недостатке культуры в настоящем». Внимая повествованию, читатель находил общее со сказкой о каше из топора. Шёл рассказчик с товарищем, попал под дождь, стучал в попадавшиеся по пути дома, никто не впустил. Потом встретили оборванца, тот пригласил к себе. Оказалось, шёл этот оборванец от знахарки домой. Когда пришли, увидели разваливающийся дом. Чая сказали — нет. Угостить — нечем. Зато была некоторая снедь, только вот ворованная — о чём посчиталось нужным сказать. Кто ел, тот себе куски большие в подол сбрасывал. Как тут не вспомнить ещё одну историю? Жили бедные крестьяне, постоянно жаловались на недостаток, но когда понадобилось, всякий на доброе дело нашёл средства.

В шестом номере журнала «За рубежом» за 1934 год — два описательных очерка: «Туман» и «Пейзаж с фигурой». Если содержание первого понятно, то во втором описание увиденного в дороге висельника. В номере за сентябрь-октябрь журнала «Колхозник» — очерк «Шорник и пожар». Основная мудрость — бог каждого наказывает на своей манер, кого за богатство, а кого за бедность.

В январском номере журнала «Колхозник» за 1935 год — очерк «Экзекуция». Несмотря на относительную продолжительность очерка, основное содержание касалось раскрытия определения термина «экзекуция». Под ним понимается не мероприятие по нанесению увечий или с целью причинения физических и моральных страданий, а всего лишь процедура по исполнению судебных требований. В февральском номере того же журнала — очерк «Орёл», столь же водянистый по наполнению. В мартовском номере — очерк «Бык». Когда именно Горький работал над очерком — неизвестно. По одной из версий — оный он мог зачитывать Льву Толстому. Согласно содержания читатель оставался в прежней уверенности, журналу «Колхозник» Горький давал для печати старые тексты, которым он так и не нашёл применения. Так в очерке «Бык» сказ о покупке быка, требовательного к корму. Где-то на страницах читатель узнавал, как баб спаивали водкой.

В 1936 году Горький написал некролог на смерть физиолога Ивана Павлова, опубликованный третьего марта в газете «Правда», озаглавленный как «Из воспоминаний о И. П. Павлове». Горький помнил следующее: когда пришёл к Павлову, хотел узнать, в чём тот нуждается, а тот был твёрд в словах, ничего не требуя, разве только дать ему собак и лошадей. В прочем он не нуждался.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1927 году Горький загорелся идеей объехать Советский Союз. Ему требовалось лично увидеть, какой страна стала под властью большевиков. Или, как говорил сам Горький, что за шесть лет сумел совершить «пролетариат-диктатор». Получилось написать пять очерков, публиковавшиеся на протяжении 1929 года на страницах журнала «Наши достижения».

Номер за январь-февраль вышел с первым очерком. Горький посетил Баку, Тбилиси, Ереван, Владикавказ, Сталинград, Казань, Нижний Новгород и далее поехал в Москву. Там он вспомнил Баку 1892 и 1897 годов, разительно преобразившийся. Таким же образом можно сказать про остальные места. Тональность сообщаемого Горьким возвышенно благодушная. Разве только Горьким упомянут геноцид армян турками, восхищение танцами кавказских народов и упоминание деревни, населённой сектантами-прыгунами, которые утверждали, будто их вера существует со времён царя Давида, имевшего схожие религиозные предпочтения.

В номере за март-апрель опубликован второй очерк. Поездка началась от Курска, далее посещение Харькова и расположенной в его окрестностях колонии для беспризорных. Курск оставил неоднозначное впечатление. Этот город практически не был затронут Гражданской войной, но выглядел потрёпанным. В Курске много старых ветхих строений. Только есть ли смысл говорить о древней истории, начавшейся ещё в девятом веке, если внутренне уже ничего не говорит о былой его жизни? Остальное место в очерке — описание колонии для беспризорных. Горький сказывал добрым словом, не допуская отрицательной коннотации. Ему показали монастырь, переоборудованный под нужды колонии. Все ребята там славные, никто ничем не хвалится, каждому из них дали право всё начать с чистого листа, с условием соблюдения определённых требований. Заправлял в той колонии Макаренко. Очерк был продолжен в номере за май-июнь, считаемый за третий.

Номер за июль-август — четвёртый очерк. Путь пролегал от Ленинграда до Мурманска, с посещением Соловецких островов. Во время поездки к Горькому пришли пионеры, с желанием побеседовать. Имея с ними разговор, Горький понял, сколь замечательными являются дети в Советском Союзе, несущие в своих мыслях и поступках чистое и светлое. Такие дети способны преобразить многое, и не сколько будущее страны, даже её прошлое. Если у пионера отец имеет пагубную тягу к алкоголю, то его ребёнок сделает всё, чтобы отвадить отца от алкоголизма.

Пятый очерк опубликован в двух последних выпусках журнала за 1929 год, полностью касающийся посещения Горьким Соловецкого монастыря. Любопытен очерк тем, что в стране, жители которой перестали верить в бога, оставались места, где вера была сохранена. Правда, для верующих не всё так радужно. Монастырь и прилегающая территория использовались по иному назначению — в качестве трудового лагеря. То есть желалось понять, насколько полезно человеку в заключении заниматься трудом, при этом заключённые располагали относительной свободой передвижения.

Горький думал и далее публиковать очерки, но все последовавшие его публикации назывались иначе, к циклу «По Союзу Советов» они относились условно. За более прочих примыкающим считается очерк «На краю земли», опубликованный в январском выпуске журнала «Наши достижения» за 1930 год. Его содержание касалось мурманских впечатлений. Посетив посёлок Кола, Горький доехал до Мурманска. Говорить Горький продолжил в том же возвышенно благодушном настроении. Всё он видел живущим на одной волне совершаемой в стране деятельности. И куда бы Горький не поехал, везде бы он увидел одинаковую картину возвышенного отношения к необходимости улучшать прежде существовавшее. Очерк более примечателен этимологией названия Мурманска. Считается, будто мурманы — это те же самые норманны. Таким словом называли прибывавших на Русь северных мореплавателей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В декабре 1926 года Горький опубликовал очерк на смерть Леонида Красина. Отмечал в нём энергичного организатора, через которого партия получала деньги от Саввы Морозова. Далее в очерке Горький повествовал уже о собственном знакомстве с Саввой Морозовым, выступавшим на партийных заседаниях. В общей сложности Савва Морозов отдавал на нужды партии треть годового дохода.

В марте 1927 состоялась публикация очерка «Сергей Есенин». Горький помнил первую встречу, словно встретил мальчика, которому самое то было быть подмастерьем. Когда же впервые прочитал его стихи — удивился. Ещё сильнее удивился, слушая авторское прочтение Сергея Есенина, поражавшее внимание.

В апреле — публикация очерка «О Гарине-Михайловском». Случилось так, что Гарин-Михайловский стал высказывать Горькому о том, насколько плохо пишет Хламида, чему Горький даже не думал перечить. Другой случай — Гарин-Михайловский прислал Горькому сразу десять настенных часов. Касательно творчества — Гарин-Михайловский был талантлив во всём: умел увлекательно рассказывать, даже тужурку талантливо носил. И даже после посещения Манчжурии его пригласили к императору, так как государь желал его послушать.

В мае — публикация очерка «Михаил Вилонов». Из воспоминаний Горького не установить размах деятельности Вилонова, признаваемого за активного революционера и организатора боевых дружин. Горький описал жизнь Михаила Вилонова во время пребывания на Капри. Выходило так: Вилонов — рабочий, чьё здоровье подорвано тюрьмами, имевший твёрдые убеждения, умевший вести разговоры на разные темы, в том числе о философии.

В 1927 году Горький опубликовал очерк о Николае Анненском, горевшем революцией, умевшем подмечать многое, неизменно воспринимая с шуткой, никогда не в обиду.

В марте 1928 года — публикация очерка «Из прошлого», он же — «Письмо сталинградским краеведам». Горький вспомнил о работе на железнодорожной станции, где был назначен весовщиком. Описал случай смерти по неосторожности, продолжив о работе по поверке грузов. Описал размах воровства, на которое просили закрывать глаза. Горький сказал, сколь был честен, выступив против таких порядков. Там же видел за работой осуждённых по политическим статьям — все они отличались такой же честностью, не умели и не хотели воровать.

В октябре — короткий некролог на смерть революционера Ивана Скворцова. В декабре — под псевдонимом Самокритик Словотёков — фельетон «Факты». Надо всем говорить правду! Потому как вранья кругом полно, особенно в торговых лавках. Там говорят, будто сыр у них из Швейцарии, а сукно из Англии. Тогда как сыр швейцарский, сукно — английское.

Годом позже, в октябре 1929 года, Горький опубликовал очерк «Рассказ», известный ещё под названием «Сказание». Это практически история-сказка. Жил-был в степи человек, привыкший существовать старым укладом. И довелось ему увидеть людей, пахавших землю. Подумал тогда — экие глупцы. Горький создавал впечатление дикаря, хорошо если не пещерного. После увидел человек, как люди начали собирать урожай, испытав глубокое от того потрясение. Смог ли читатель понять замысел автора? Горький предпочёл обойтись примитивным описанием. Может хотел показать мировоззрение человека, далёкого от цивилизационных достижений.

В феврале 1930 года — публикация очерка «Советская эскадра в Неаполе». Горький видел собственными глазами. Таких матросов бы да на революционные демонстрации. Привлеки таких в своё время Гапон, мог бы иметь успех. Гонор у советских матросов выше всяких других. Только вот на берегу они ведут себя максимально культурно, в отличии от американских и английских матросов — постоянных зачинщиков драк.

В марте — публикация очерка «День в центре культуры». Сумбурно изложенная городская пастораль, некая идиллическая картина, вроде взгляда на будущее, воспринимаемая читателем за заготовку для киносценария.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1924 года умер Ленин. Для Горького — это огромная утрата. Каждый человек должен был сказать своё слово о случившемся. И Горький написал текст, опубликовав в первом номере «Русского современника». В 1930 году текст был переработан, дополненный прежде не упомянутыми обстоятельствами. В черновиках статья называлась — «Человек», впервые напечатанная — «Владимир Ленин», в последующих собраниях сочинений — «В. И. Ленин».

Горький вспомнил о первом знакомстве, состоявшемся в Лондоне. В глаза бросалась картавость Ленина. При первом взгляде не могло быть и речи, будто такой человек может считаться вождём революции. Но стоило услышать Ленина с трибуны, а после пообщаться с ним лично, как впечатление изменялось на противоположное. Только Горький в то знакомство удостоился упрёка. Да, «Мать» — правильная и нужная книга, написанная ко времени. Благодаря этой книге рабочие узнают о том, чего не могли понять. А упрёк мог состоять в том, что рабочим некогда читать книги. Об этом Горький станет разговаривать с Лениным в другое время, обсуждая издание газеты.

После описания знакомства Горький сделал шаг в сторону. Ведь почему он столь важен для дела революции? Именно Горький. Понятно — поднимал необходимые темы. Главное, Горький помогал партии большевиков финансово. Когда театры давали представления по его пьесам, пятьдесят пять процентов от дохода шло на нужды революционного движения. Что было немного не так, к чему Горький подводил внимание. Проценты могли тратиться как угодно, кроме как отчисления непосредственно Горькому и кому-то ещё.

Так каков Ленин на трибуне? Он не говорил подобно Маркову и Люксембург, чьи речи воспринимались за дельные, сразу забываемые. Иное дело Ленин — говорит просто и понятно, без красивых фраз. Пускай картавил, зато каждое слово получалось осмыслить. Горький воспринимал речи Ленина за всегда уместные, тогда как меньшевики считали иначе, укоряя в излишнем философствовании. У меньшевиков мнение всегда отличалось, вследствие чего Горький никогда не участвовал в сборах на нужды революции, если средства полагалось передать как раз меньшевикам. Горький так и написал — он неизменно придерживался линии большевиков.

Отдельно про посещение Лениным Капри. О его заливистом смехе, лёгком нраве, кажущейся простоте. Когда рыбаки с Капри смотрели на Ленина, то говорили — таким может быть только честный человек. Сам же Ленин обсуждал с Горьким разные темы: об ожидаемой на Балканах большой войне, о необходимости поднять рабочих на восстание, о подстёгивании революции извне, о необходимости обучать мужика. Говорили и про русскую литературу, самую пессимистическую в Европе. О чём пишут русские? О страданиях. Например, посидел в тюрьме, значит надо написать об этом книгу.

Горький отметил умение Ленина вникать в технически сложное, чего никогда не афишировал, предпочитая создавать вид внимательного и понимающего дело человека. При этом Ленин не понимал излишних усложнений. Допустим, в литературе он отвергал футуризм. Тот же Маяковский — тяжело к усвоению и непонятно. Ленин вообще считал, будто стихи проще писать, нежели прозу: с чем Горький не соглашался.

Важнее, конечно же, что Ленин непременно отмечал, это использование литературы в качестве инструмента, способного служить нуждам партии. Горький подходил к воспоминаниях о Ленине к данному моменту, делая на нём особый акцент. Тогда как прочее — создание представления о лёгкости и открытости Ленина, всегда сохранявшего интерес к революционной деятельности. Многое из впечатлений Горького упомянуто не было. Достаточно и того, как Ленин относился к литературе, отдавая должное её значению и пользе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее