Метка: литература россии

Если перед вами незнакомый человек, то достаточно послушать его мысли о других, как всё с той же степенью окажется применимо и к нему самому. Вот есть Маруся Климова, в миру Татьяна Кондратович. Личность своеобразного склада ума, нонконформист. О чём бы не бралась судить — всё ей не так. А так как её главный интерес касался литературы — и в оной всё не так. Да и не только. Всё не так во всех людях, когда либо живших прежде, продолжающих жить и должных появиться на свет потом. Основная характеристика от Климовой — все они «дегенераты», «уроды» и «неучи». Кого не возьми — что классики, что современники, что ей знакомые. А вот женщин в качестве писателей Климова вовсе не упоминает. Разве только единожды, и то без персоналий. Надо ли говорить, кем после этого читатель начнёт считать саму Татьяну Кондратович? Уж точно не за умную и талантливую красавицу. Зарядившись отрицательными эмоциями, читатель назовёт Марусю Климову ни к чему непригодной, особенно к писательству.

Может лучше обстоит дело с иностранными писателями? Вовсе нет. Кого не возьми из гонкуровских лауреатов — все они «дегенераты» для Климовой. Есть счастливые исключения, но то предмет личной гордости. Ведь не скажет Татьяна, как бралась переводить на русский кого-то из «уродов» и «неучей».

Данный труд не стоит считать за историю русской литературы. Это именно авторское восприятие ею узнанного. О ком знает, о том расскажет. Для неё русская литература начинается с Дантеса, потому как он ни слова не написал. Ломоносов, Тредиаковский и Державин — не доросли до писателей. Сумароков вовсе не упомянут. К Пушкину только презрение. Гоголь? Не смешите. Достоевский, Набоков, Чаадаев, Фонвизин, Радищев? Мимо. Туда же Фета, Тютчева и Чернышевского. Толстой — «лохматый старик». Тургенев стрижен под горшок, потому напоминает ей бабушку, и к тому же явно маньяк. И так далее, и тому подобное. То есть Татьяна Кондратович бралась рассуждать о людях, опираясь не на их труды, а на сложившееся по другим принципам мнение. Например, достаточно было портрета, чтобы выразить негодование.

Кого ещё посчитать за «редиску»? Циолковского, Чайковского и участников пятидесятого Каннского кинофестиваля. Да кого угодно, о ком не было упомянуто на страницах. Будем считать, автору не хватило места. Иначе развернулась бы по полной, пройдясь по личностям, сжирая без остатка хоть самых святых отцов.

В порыве желания говорить на страницы выливалось абсолютно всё. По телевизору экранизация Достоевского, Татьяна тут же записывает на бумагу возникающие по данному вопросу мысли. Вдруг захотелось вспомнить собственное детство, как пошла в школу.

Что же читателю делать? Как быть с предложенным ему мнением? Никак. Можно сочинить нечто подобное. Как не хотелось ходить на занятия, чем не нравились те или иные предметы, сколько вам стоило мужества находить силы. Как вы смотрели в окно, сколько в среднем за урок насчитывали ворон. Что давали в столовой на обед, какова на вкус оказывалась сосиска в тесте. И много ещё о чём можно рассказать. А потом озаглавить труд навроде «Моя история становления образования в России». Можно опубликовать под псевдонимом Бублик Горячев, Жарен Цыплёнков или Иуда Скариотский.

Стоит ли так поступать? Зависит от вашего желания предстать «дегенератом», «уродом» и «неучем» в глазах окружающих. Независимо от того, насколько качественным будет ваше вложение в литературу, некоторые личности посчитают именно так, согласно имеющегося у них внутреннего убеждения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что есть «Песнь о Сиде» от Рагима Джафарова? Ответвление событий, описываемых в двух частях «Марка и Эзры». Зачем это понадобилось автору? Созданный на страницах мир был сперва переписан заново, после доведён до уничтожения, и вот теперь читатель возвращался в промежуточное состояние, когда ему будут рассказывать о похождениях одного из второстепенных персонажей — мексиканца Сида, чья основная функция сводится к поиску артефактов для лавки чудес. На этом понимание произведения можно признать состоявшимся, более ничего о повествовании не рассказывая, так как оно исполнено в прежней авторской манере. Читатель внимает тем же малосвязанным зарисовкам, словно бы на деле представляющим единое полотно, где даже предстоит узнать моменты становления главного героя.

Но сказать о произведении следует хотя бы что-то. Пересказывать содержание? Убивать читательский интерес. Вот Сид попал в яму с взятым в заложники человеком. До человека ему дела нет, ему нужен артефакт. Вот Сид грабит банк, имея ключ, подходящий к любому замку, в попытках раздобыть ещё один артефакт. Вот Сид играет в покер с парнем, которому невероятно везёт в карточных играх. Что ему требуется? Артефакт. В ряде случаев Рагим описывал маленький шедевр, в большинстве остальных — страницы наполнялись буквами. Просится предположение, книга создавалась на основе одной из зарисовок, показавшейся автору за интересную. А далее дело стало за обыденным — дописать до требуемого количества печатных знаков.

Тогда можно подумать, кем являлся главный герой в действительности. Неужели он был мексиканцем? При ближайшем рассмотрении — не совсем. Читатель должен быть уверен — это маска. Может быть самого автора. Даже нужно быть уверенным — под Сидом следует понимать самого Рагима Джафарова, должного быть столь же острым на язык, уверенным в совершаемых поступках и твёрдо считающим всё им делаемое за самое правильное, чему не должно встречаться возражений. Пусть это останется в качестве предположения, если автор выразит склонность с ним не согласиться.

Почему же Рагим не согласится? Над чем он работал прежде? Роман «Его последние дни» внушил читателю убеждение, он знакомится с исповедью автора, включавшем особые моменты детства писателя, в которые нельзя было не поверить. Так почему теперь Рагиму не вообразить себя в роли другого персонажа, воплотив в нём свойственные ему самому черты? Да, это такие же предположения, на которые приходится идти, пытаясь понять наполнение произведения. Не сказать же — перед читателем очередной представитель сетературы. Было бы некрасиво, хотя «Песнь о Сиде» и воплощает в себе образец сетевой литературы. С чем автор не пожелает согласиться, указав на сложность написания произведения, выраженное через открытие перед читателем характерности главного героя.

Одного читатель не поймёт, попытки Джафарова увязать написанные им произведения под одно. Зачем понабилось вмешивать в повествование отсылки к той же «Картине Сархана»? Ничего это не добавит. И не убавит. Лишь дополнительно напомнит о желании писателя набрать требуемое ему количество печатных знаков. К сожалению! Как и отсылка в названии к Сиду Кампеадору, чьё имя Родриго Диас де Вивар.

Потому заключим словами, сказанными об оригинальной «Песни о Сиде»: «Славных лет минуло время, прошлое в былом, а хочется таких героев видеть снова, и памятник им под окном. Они верны Отчизне, верность ей хранят. Не так им важно, кто там сверху, простят иль не простят. Их могут не понять! А кто понять способен в нахальной пустопорожней грязной на язык поганой злобе? На откуп поколениям грядущим надо поступать, лишь им решать — хулить иль уважать. Всё прочее пустое — жизнь пуста, и памятник пустой и истина черна».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Отметим в деятельности Тургенева несколько записок общественного назначения. Так январём 1858 года датируется записка об издании журнала «Хозяйственный указатель». Сторонник отмены крепостного права, Тургенев ратовал за скорейшее наступление этого времени. Поэтому горячо приветствовал планы царя Александра Павловича по эмансипации крестьян. Существовали разные мнения о том, как это необходимо провести. Тургенев задумал создание журнала, на страницах которого можно будет проследить за ходом развития реформы. Проблема усугублялась неправильной трактовкой на местах. Какая бы воля не исходила от государя, всякий понимал её на свой лад. Требовалось нивелировать расхождение во мнениях. Планируемый журнал доходчиво и ясно донесёт до всех выражаемую правительством мысль.

1860 годом датируется проект программы «Общества для распространения грамотности и первоначального образования». Имея таковой замысел, отсутствовала его реализация. Не существовало единого направления, тогда как кому-то требовалось курировать создание школ, издание руководств и прочих вспомогательных сочинений.

Ещё можно упомянуть обращение Тургенева ко всем русским в Париже. Иван предлагал оформить подписку взаимопомощи для нуждающихся. Сам он вносил в фонд 1058 франков. Функционировать это должно было под видом выдачи денежных средств под процент.

Из незавершённого остались свидетельства о работе над либретто «Мимика» (1868). Жила-была пастушка Мимика, был у неё покровителем Фризоболен, а противником — испанский колдун Пупуэз. В действие оказываются втянуты силы правителей с востока. Сохранился и вовсе маленький фрагмент либретто «Ундина» (1869-70). В 1882 году Тургенев планировал начать цикл рассказов и сказок для детей, от которого осталось повествование размером с абзац, начинающееся со слов «Жил-был у нас по соседству» и на одну страницу «Степовик».

Авторство Тургенева над остальным находится под сомнением. Оно установлено по косвенным обстоятельствам.

1845 годом датируется заметка «О современной русской литературе», составленная на французском языке. Тогда Тургенев считал — русская литература существовала издавна, но записывалась на старославянском языке, далёком от языка народа. И первым на подлинно русском языке стал писать Ломоносов. Другой аспект — в России до Петра была народность, тогда как при нём впервые появилось общество. Из ранних литераторов стоило упомянуть Карамзина и Жуковского, пусть и лишённых самобытности, более умелых в подражании, зато давших дорогу следующим поколениям литераторов. Державин и Крылов оставались в стороне. А после явились Пушкин, Лермонтов и Гоголь, с которых и пошла современная русская литература.

В 1856 — рецензия на сборник стихотворений Фета. Говорилось, как первое собрание сочинений выходило в 1850 году, теперь вот переработанное и исправленное: из него убрали не самые удачные работы, добавили новые. Теперь творчество Фета можно оценивать по достоинству. Рецензируя, часть стихов входила в текст значительными фрагментами. Но если судить сторонним взглядом, не станешь достойно оценивать в качестве поэтических работ такие творения.

Из архивов Полины Виардо и её брата сохранилась «Записка о крепостном праве в России» (1857), написанная их другом. Её содержание следующее. Россия со времён Петра устремилась в Европу, внутренне оставаясь более близкой к Азии. А близкой была по причине сохранявшегося в стране единовластия. Можно было бы оспорить мнение автора, указав на тот же Древний Рим, где в каждой семье полновластным хозяином оставался отец, распоряжавшийся детьми, будто они для него рабы. Продолжая рассуждения, автор касался темы крепостничества, от которого следует избавиться. Однако, крепостничество не являлось рабством, крестьяне не считались за скот, скорее являясь живым инвентарём, всегда закреплённые за местом их рождения. Прежде существовал Юрьев день, когда крестьяне могли менять место жительства, отменённый Борисом Годуновым, после чего и создалось прикрепление крестьян. В той же Европе крепостничество установилось задолго до — в пятом столетии, и когда оно затухало, в России только появлялось. Текст заметки на этом не останавливался, развивая мысль автора дальше.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Раз сохранились речи Тургенева, следует уделить внимание и им. Произносились они по разным случаям, на разных языках, в том числе на французском и английском. Выступал Тургенев на различных мероприятиях, мог говорить вслед за Виктором Гюго, или предварять выступление другого литератора. Часть из них публиковалась при жизни, другая — в посмертных изданиях.

Девятнадцатого февраля 1863 прозвучала речь на малом собрании, слушателями стали порядка десяти человек. Говорилось о деятельности соратников по крестьянской реформе Н. И. Тургенева и М. А. Малютина, один из них назывался за начинателя, другой — за совершителя.

Годом позже на собрании Литературного фонда прозвучала речь в память об А. В. Дружинине, как взял за пример аналогичный фонд в Лондоне, решив такой же открыть в России. На другом собрании того же фонда — речь о Шекспире. Тургенев взялся посмотреть на восприятие драматурга с высоты прошедшего времени. Через восемь лет после рождения Шекспира произошли события Варфоломеевской ночи. Через сто лет о Шекспире вовсе утратили память, поскольку в Англии театр оказался под запретом. Через двести лет Шекспиром начали гордиться, но сочинений не издавали. В России той поры за великого трагика почитали Сумарокова. Лишь спустя триста лет от рождения Шекспир удостоился всемирной славы.

Короткая речь от девятнадцатого февраля 1868 снова коснулась М. А. Малютина.

В 1871 — Тургенев произнёс речь в Эдинбурге на международном праздновании столетия со дня рождения Вальтера Скотта.

В 1878 — выступление на международном литературном конгрессе. Тургенев говорил о влиянии французского гения на Россию, причём во все времена, для чего предлагалось взглянуть на это в разрезе последних трёх столетий. Так в 1678 в России не было своей литературы, книги писали на старославянском. Сама страна считалась за наполовину варварской, что отличало её от совсем дикого положения благодаря царю Алексею, построившему театр, где ставились драмы Мольера в переводе царевны Софьи. В 1778 — Фонвизин присутствовал на торжестве Вольтера в театре Французской комедии. И вот 1878 — можно смело утверждать о существовании литературы в России.

В 1879 — приезд в Россию. Тургенева повсеместно чествуют. Он всюду приглашаем. Сохранился ряд речей с общим смыслом, в которых звучат слова благодарности: к московским студентам 4/16 марта, на обеде в «Эрмитаже» 6/18 марта, на обеде профессоров и литераторов 13/25 марта, на обеде в Собрании петербургских художников 17/29 марта.

В 1880 — речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве. Много хороших и красивых слов про поэта-художника. Общий смысл данной речи понятен без дополнительного с нею ознакомления.

Очевидно, это не полный перечень речей, которые Тургенев мог где-либо произносить. Насколько к ним вообще требуется пристальное внимание? Разве только стоит выделить некоторые из них, вроде речи о Шекспире или на международном литературном конгрессе. Современники не соглашались с Тургеневым, вступая в полемику. Его упрекали в принижении значения русской литературы. Можно лишь добавить, что даже не существуй она на бумаге, то устная молва сохраняла традиции народных сказаний. Другое дело, насколько требуется привязывать её к закреплению в тексте. Больше упрёки звучали из-за благодарности в адрес Франции, влиявшей на Россию в литературном плане. И как не соглашайся или не противься мнению Тургенева, а толком литераторы в России стали появляться не ранее восемнадцатого столетия, кто имел с этой деятельности заработок.

Да так ли важно, какой путь имела русская литература прежде? Главное, чтобы теперь она прирастала именами. А Тургенев произносил свои речи для слушателей из Англии и Франции, желавших видеть похвалу самим себе, никак не России.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Несмотря на вхождение в творчество в качестве поэта, на значительном отрезке литературного пути Тургенев отказывался так считать. Если и писал поэзию, то в редкие моменты, находясь в соответствующем расположении духа. В относительно позднем его творчестве читатель практически не найдёт самобытных и интересных поэтических работ. Чаще Тургенев предпочитал переводить. Так с 1868 по 1874 переводил романсы для Полины Виардо. Из Мёрике он перевёл стихотворения «На заре», «Разгадка», «Разлука», «Садовник», «Былое счастье», из Гёте — «Перед судом», из Тюркети — «Ночь и день», из Поля — «Загубленная жизнь», «Ожидание», из Гейне — «Стоит погода злая». Написал и стихотворение от себя — «Синица». Отдельно переводил из Вольтера — «Признаться надо нам», из Уитмена — «Бейте, бейте, барабаны».

По мнению современников, Тургенев написал множество эпиграмм. Но точно установлены эпиграммы только на Боткина, Дружинина, Кетчера, Кудрявцева и Никитенко. Предположительно на Фета и Шпеера. Есть стихотворения под тем же сомнением в авторстве Тургенева: «Восторг души, или Чувства души в высокоторжественный день праздника», «Кнут», «Прелестная Мария» и «Все эти похвалы».

Писал Тургенев сатирические стихотворения и пародии. В письмах сохранился стих «Когда монарх наш незабвенный» с отчасти строгой рифмовкой и использованием элементов разговора, был использован слоговой размер 9-8-9-8. Приписывается Тургеневу «Шестилетний обличитель», подписанный именем Платона Недобобова, что рассказывал о своём сыне — Иеремии. Речь велась о ребёнке, всё подвергающем сомнению. Тургенев скорее обличал действительность, обнажая проблему взяток и чиновников. В 1881 году был написан стих «Жил-был некакий мальчишка» — про мнившего себя всезнайкой. И стих «Отсутствующими очами» — глаза уже не видят без очков, руки не ведают своих дел, но даже в отсутствии ума он продолжит рассуждать.

Отдельного внимания заслуживает стихотворение «Крокет в Виндзоре», написанное в 1876 году. Тургенев сложил его спонтанно, начитавшись газет о происходившем в бывших владениях Османской империи. Ситуация вокруг Сербии и Болгарии складывалась драматическим образом. Особенно много разговоров было о Болгарии, не получившей под свой контроль все положенные земли, что было связано с недопустимостью создания крупного государства в том регионе. Основной интерес исходил от Австро-Венгрии и Англии, но Тургенев коснулся политики именно Туманного Альбиона. Потому повёл рассказ об английской королеве, играющей в крокет человеческими головами безвинно убиенных. Крови на той королеве столько, отчего ей никогда не отмыться. Для облегчения изложения использовались рифмованные глаголы. О чрезмерно негативной реакции данных не сохранилось. Стихотворение переводилось на европейские языки, чаще в прозаическом исполнении.

В большей массе разбираться с наполнением стихотворений Тургенева не требуется. Иван действительно не горел поэтическими идеями. Они стали частью его времени, вероятно не представлявшие интереса и для современников. Столь же малоинтересны переводы, требовавшиеся Тургеневу для удовлетворения личных сиюминутных целей. В редкие моменты он создавал интересное стихотворение, всё равно не придавая ему значения. Такое отношение следует считать за оправданное. Всё-таки Тургенев стремился выражать мысль прозаическим образом, вкладывая смыслы в наполнение задуманных им романов о происходивших с Россией процессах.

Нет надобности говорить, какое значение его творчество могло иметь для литературы, предпочти Тургенев продолжить оставаться поэтом, как он изначально и представлял своё будущее в качестве писателя. Так уж сложилось — никто не помнит Тургенева в качестве поэта. Ярких образов он действительно не создал. Потому нет смысла поднимать его поэтические изыскания. Достаточно упомянуть редкий интерес к сочинению рифмованных строчек. Тем более, Тургенев открыл для себя другой вид поэзии — стихотворения в прозе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тургенев не желал написанное для французского театра считать за литературное творчество. Если бы хотел, полагающимся образом оформил. Но исследователи творчества посчитали за важное познакомить читателя с найденными свидетельствами. Вероятно, не всё было ими найдено. Часть творческого наследия писателя так и останется неизвестной.

Например, к 1863 году относятся свидетельства о сценарии для Брамса и «Консуэло». Непосредственно в работе для Брамса Тургенев создал интересную историю о двух друзьях, в силу юношеских разногласий разошедшихся при страшных обстоятельствах, в результате которых один из них обязывался погибнуть. Годы пройдут, и прежние друзья встретятся вновь. Возникнет вопрос разрешения давнего спора, в силу особых причин не нашедшего воплощения. Интересна история ещё и тем, как друзья вновь встретились вне родных для них земель, отправившись на чужбину: один — убежал от обязательства, второй — не имея сил справиться с носимой по такому случаю виной. Касательно же «Консуэло» сохранилось два коротких действия по типу сценария. Суть должна была сводиться к выбору девушек для участия в театральном представлении, тогда как главная героиня воплощала в себе проявление скромности.

1867 год — «Слишком много жён», комическое представление. В Дамаске скучали девицы под опекой мужа, всячески их умащивавшего и кормившего конфетами. Была среди них даже француженка, вызволить которую явился знакомый ей делец. Дабы оказаться в гареме, он облачится в женское одеяние, явившись будто бы новой женой, ещё не представленной мужу. Для большего смеха хозяин гарема будет склоняться к европейским взглядам, даже задумав из всех жён себе оставить только одну. Надо ли говорить, сколь сильным будет то желание, что восточный человек откажется от близких ему традиций, выбрав побег в Париж, где сможет продолжить жить ещё более красивой жизнью.

1868 год был богаче на либретто, найти полные тексты которых не удалось. Например, от представления «Людоед» сохранилась лишь часть с репликами для непосредственно людоеда, носившего имя Микоколембо. Как в «Слишком много жён», должный казаться за жестокого, хозяин положения излишне мягок. У него в плену содержатся девушки, которым он всячески потакает. Обещает им провести электричество, готов отказаться от употребления мяса. В его жилище проникнет посторонний, чей дух он будет ощущать. И может даже история завершалась на позитивной ноте, либо людоеда напоили алкоголем, после чего все девицы сбежали.

От «Зеркала», «Цыган» и «Доблестного пастора» сохранилось мало, где два абзаца повествования, а где одна сцена. Так в «Зеркале» повествование развивалось на востоке, правитель отбыл из государства, оставив трон на попечение других. А тут на некой девице решили жениться, чему она будет противиться. «Цыгане» кажутся сумбурными по содержанию, но и судить по столь малому объёму не получится. Разве только одно из действующих лиц добивается любви девушки, пригрозив ей применением ножа. «Доблестный пастор» — о зажиточных крестьянах в Норвегии.

Ещё три либретто за 1870 год: «Последний колдун», «Таинственный человек» и «Ночь в гостинице Великого Кабана». Если говорить кратко, то в «Последнем колдуне» — о человеке с необычными способностями, чей род прервался, так как дочь пожелает выйти замуж за принца. «Таинственный человек» странным образом возвращал к «Людоеду» — происходит брожение умов среди молодёжи, случается революция, в конце повествования свадьба, на которой славят Микоколембо. «Ночь в гостинице Великого Кабана» — череда случайных обстоятельств. Убийца лишает человека жизни из ревности к возлюбленной, но застрелил не того. Свидетелем этого становится муж любимой им женщины. В чехарде обстоятельств даже возлюбленная оказывается непричастной к случившемуся. В данном абсурде начнёт разбираться полиция, думая на мужа, так как любовник подсунул ему пистолет и вымазал пороховыми газами. Для большего эффекта окажется, что никого не убивали, так как нет трупа.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У Людмилы Варламовой, литературоведа, есть ряд работ, касающихся жизни и творчества Александра Грина. Есть и краткая биография, датировку которой установить затруднительно, если взять только публикацию за 2014 год. Участвовала Людмила и в составлении обобщающих трудов, вроде воспоминаний Веры Калицкой или произведений самого Грина. Интерес Варламовой построен на позитивном отношении к писателю. Даже трудно будет понять, почему Грин заслужил отрицательное к нему отношение. Разве только такое: не соответствовал духу времени, требовавшему писать произведения о происходившем, тогда как Грин предпочитал романтические образы. Но именно литературоведческие изыскания Варламовой касательно именно биографии Грина можно отложить в сторону. И если у читателя имеется желание только восхищаться Грином, тогда труд Людмилы Варламовой им будет принят с благожелательностью.

Кем же был Александр Грин? Рыцарем мечты. Дав писателю такой образ, Варламова повторила путь прочих исследователей его жизни, приступив к пересказу «Автобиографической повести». Из чего следует, как будет правильно любому писателю создать описание собственного детства, включая этап взросления, чтобы оставить нужное восприятие себя. При неимении других источников, всё будет воспринято за правдивое изложение. Продолжая рассказывать об отце, Варламова пробудит в читателе до того им не воспринимаемое. Раз отец Грина был поляком по происхождению, то отчего нигде и никогда никем не затрагивалась тема допустимости именно польских включений в особенности творчества Грина, накладываемых через соответствующее мировоззрение? То самое стремление выделиться, показав инаковость. Такая мысль только возникает, тогда как проще рассказать про полную культурой Вятку, нежели опровергать что-либо другое.

Однако, склонность Грина к бунту всегда находит отражение. Самое яркое воспоминание — школьный стих, послуживший причиной для исключения из школы. Сомнительного качества детское творчество обязательно всеми цитируется, по сути ничего не доказывая, кроме подростковой склонности быть жестоким к окружающим.

Повествуя далее, Варламова касается революционной деятельности, симпатий к арестам, знакомства с первой женой. И ни слова об отрицательных моментах, вроде попытки застрелить другую девушку, к которой у Грина имелись тёплые чувства. Ведь, как не думай, а подлинно полной биографии Грина всё же не существует, кто-то о чём-то постоянно недоговаривает. Годы после заключения и до переезда в Крым — будто не самое интересное в жизни Грина. Но и Крым — не самое явное для читателя.

Что до опалы Грина, Варламова её не показала. Просто его творчество не соответствовало текущей повестке, вследствие чего оно не было востребовано. Тогда почему практически всё, написанное Грином, было опубликовано при его жизни? Достаточно понять — Грин не соответствовал. Потому читателю следует додумывать самостоятельно.

Оставалось рассказать про то, как поздно было обнаружено онкологическое заболевание, не оставившее шансов на надежду о выздоровлении. Поведать о смерти Грина. И о том, как Грин не застал ни последовавшей травли, ни затем случившего всплеска интереса, тогда лишь обретя заслуженную славу.

При всех недоговорённостях, творческий путь Грина кажется за изученный. Несмотря на отсутствие подлинно крупных произведений, Грин запомнился большинству единственным — «Алыми парусами». Все прочие слова, допускающие или опровергающие значение Грина для литературы, не имеют вкладываемого в них смысла. Достаточно будет и того, чтобы каждый ознакомился именно с «Алыми парусами», тогда как прочее будет прочитано при появлении соответствующего интереса. Но относиться нужно с пониманием положительных и отрицательных качеств, не делая из Грина ни романтика, ни мрачного фантазёра. Нужно лишь понять, почему Грин предпочёл писать о далёком и неясном, тогда как его произведения всегда о близком и понятном.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Изменённые» | Книга №3

Писать или не писать продолжение, должно быть думал Сергей Лукьяненко, остановившись перед необходимостью сделать выбор. Ведь если писать, придётся о чём-то рассказывать. А о чём? Станет ясно по ходу повествования. Вероятно, был брошен жребий. Выпал ответ — писать продолжение. Если так, тогда следует пойти по пути Юлия Цезаря, устроив гражданскую войну в пределах исходившей для него угрозы. Как это следовало понимать относительно прежде написанного самим Лукьяненко? Предстояло отправить главного героя во внешние пределы, показать быт инопланетян. Благо, несколько лет назад имелся опыт описания внеземных цивилизаций гуманоидного типа. Теперь же, отчего бы не попробовать изложить особенности функционирования существ, ничего общего с людьми не имеющими.

На деле, излагая о том, о чём не имеешь представления сам, не донесёшь нужного и до читателя. Происходящее на страницах становилось отражением сознания, подвергнутого воздействию сюрреализма. Любая описываемая картина распадалась на составляющие, не позволяя оценить происходящее в полной мере. Достаточно того, что главный герой превратился в существо, обладающее невероятной способностью — силой мысли видоизменяться. Стоит подумать, как тело трансформируется в нужный образ, приходя в полное соответствие даже на уровне внутренностей. Для чего это потребуется? Отныне главный герой может отправляться в любые места Вселенной, умея там приспособиться абсолютно ко всем условиям. Оставалось непонятным, какая в том имелась необходимость. Ответа читатель так и не получит.

Но какое цельное зерно у повествования? Лукьяненко продолжил представлять это поисками смыслов. И даже пришёл к заключению — каждый сам порождает свой смысл. После низведя смыслы до отражения эмоций, отчего смысловая нагрузка исчезала вовсе. Оказывалось, среди инопланетян не происходит ничего путного, кроме войн на пустом месте. Или Лукьяненко не сумел доходчиво донести мысль, если оной он, конечно, располагал. Столкнувшись с этим, Сергей произвёл усложнение, стремясь перевести повествование в более понятную плоскость.

Понятной плоскостью оказались параллельные вселенные. Это так на том основании, поскольку легко допустить существование иных реальностей. Теперь можно делать шаги назад, иначе осмысляя уже случившееся, под другим углом посмотреть на иную версию развития событий. На деле Лукьяненко терзался над нежизнеспособным текстом, поддерживаемым на плаву из необходимости продолжать над ним работу. Тем и плох режим публикации по мере написания, накладывающий определённые обязательства.

Куда же вести повествование дальше? Какое обстоятельство позволит поставить точку? Если главный герой столь умело изменяет строение тела, научился порождать смыслы, пусть станет выше всего этого, уподобленный чему-то вроде средоточия всего сущего для отдельно взятой Вселенной. Так скажем — явит собой Императив, предопределяя основу бытия, уйдя от понимания собственного Я к некоему общему Мы.

Получается, Лукьяненко не ушёл от пульпы, более в ней увязнув. Он вновь созидал повествование, словно эпизод жизни главного героя, где на него обрушивается поток трудностей, с которыми он должен справиться. Только на этот раз всё приняло сюрреалистический вид. Если как и воспринимать содержание, то в качестве приснившегося главному герою, словно он оказался вне Земли, должный разобраться со всеми проблемами мира. Да и те способности, которыми он стал обладать, соотносятся с доступными человеку во сне. Иначе понимание описываемого сходит на нет.

Возвращаясь к Цезарю. Будучи высшим представителем власти вне непосредственно римских владений, он решил заявить о праве на власть в самом Риме, перейдя через реку Рубикон, положив начало гражданской войне. А причём тут главный герой цикла об Изменённых? Непонятно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев, будучи сам человеком сложных творческих взглядов, не прочь был смотреть на жизнь с изнаночной стороны, нашёл силы и возможности для краткого обзора творчества Достоевского, подойдя к нему с того же угла — с обратного. Нет нужды ещё раз превозносить особый подход Фёдора Михайловича, как и искать в им рассказываемом нечто сокровенное. Вполне может оказаться, Достоевский писал вовсе не о том, о чём читателю могло подуматься. Но кто о том может судить, кроме самого писателя? Но всякий исследователь творчества, либо литературный критик, имеет талант к иному осмыслению, порой более правильному, так как не всё человеку подвластно, даже касательно дел рук его самого. Кто-то может читать между строк, подмечая упускаемые из внимания детали. Конечно, всякое суждение следует принимать за надуманное, связанное с имеющимся опытом и окружающей средой. Но всякий может аналогичным образом воспринять слова кого угодно. Однако, Вересаев, пусть того и не сказал, видел в Достоевском такого же фантазёра от мрачной составляющей бытия, каковым являлся Виктор Гюго.

Что есть в творческом мире Достоевского? Беспроглядный мрак. Писатель смотрел на действительность, может таковой себе её представляя, и ею же наполняя страницы создаваемых им произведений. Укорять за то Фёдора Михайловича не следует. Наоборот, хороший писатель всегда создаёт свой особый мир, имеющий отличия от окружающей его реальности. Ведь должна быть отличительная черта в творчестве каждого писателя, без чего он превращается в бытописателя, всё равно исходящего из им надуманных особенностей реальности. Чтобы доказать это в творчестве Достоевского, Вересаев поступил согласно традиций литературной критики, набрав требуемых цитат. Высказывая суждение, Викентий приводил доказательство. Насколько оно при этом становилось точным отражением мнения? В той же степени, в какой он так хотел думать. Достаточно того, будто Достоевский смотрел на мир через ему зримый беспроглядный мрак. Упоминаемого мрака могло вовсе не существовать.

Описываемые действующие лица у Достоевского — одинокие души, живущие через осознание терзающих их переживаний. Они столь же мрачны, как сам показываемый мир. И видят столь же мрачные сны. Над ними если кто и возвышается, то пауки, плетущие над ними же паутину. Вопрос лишь в том: страдает ли кто из героев Достоевского на самом деле? Не надуманы ли их терзания? Как самый яркий пример — Раскольников. Принято думать, он терзаем мыслями о им совершённом злодеянии. Вересаев с таким мнением не согласен. Раскольников если и был терзаем, то никак не переживаниями о совершённых им убийствах. Нужны доказательства? Они основаны на тех же цитатах. Причём, этими же цитатами можно доказывать иное суждение, в чём и состоит слабость литературной критики, основанной на подобной доказательной базе, скорее сходной с методом силлогизмов.

Вересаев подметил ещё одну особенность. Достоевский умел писать в позитивном ключе. Как это соотносится с общим фоном для всех его произведений? Одно другому не мешает. Создавать произведение, словно пишешь английский или французский роман, не столь уж затруднительно. Всё-таки любое крупное произведение должно быть многоплановым, охватывающим многие аспекты человеческого существования, в том числе и касающиеся радостных моментов бытия. А может просто всё зависит от восприятия читателя, должного быть готовым видеть светлое даже в самом мрачном. Вот Вересаев изначально дал себе установку — описывать беспроглядный мрак в творческих изысканиях Достоевского. При желании, отказавшись видеть через мутное стекло, сменив точку зрения на позитивную, рассмотришь негативное в качестве благожелательного. В любом случае, велика вероятность ошибиться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Может пока ещё от неопытности, всё-таки за плечами Варламова до жизнеописания Александра Грина была лишь биография Михаила Пришвина, Алексей продолжил идти дорогой прежних исследователей жизни и творчества писателя. Его главное отличие — в объёме повествования. На деле, если убрать пересказы творчества Грина, могло получиться в меру компактное изложение, вполне пригодное для ознакомления. Но Варламов демонстрировал умение, за которое его биографии впоследствии и будут недолюбливать, сваливая в кучу всё им найденное, как уместное, так и неуместное. Окажется, гораздо проще ознакомиться с трудами Калицкой, Прохорова, Ковского или Михайловой, чтобы получить о Грине гораздо более взвешенное мнение. А уж про то, что сам Грин потрудился на славу мифотворчества о собственном становлении — и говорить не приходится. Правда, Варламов постарался отделить действительность от вымысла, к чему не стремились авторы прежних исследований.

Алексей посчитал за самое важное в Грине — его восприятие современниками. Грин всем казался за высокого человека, каковым он и являлся — метр и семьдесят семь сантиметров. Но начать следовало с другого — о манере Грина прорабатывать детали, планируемые им к использованию в рассказах. Об этом Варламов расскажет много после, словно мимолётно. Если требовалось описать сцену, где необходимо душить человека, то Грин, без объяснения, накидывался на знакомого ночью с намерением понять, как происходит процесс удушения. Либо мог задумать, кого зарубить топором, что после находило отражение в каком-либо произведении. Пожалуй, именно с этого бы и следовало начать биографию — о Грине, как об испытателе, привносящим на бумагу далеко не сугубо одни лишь фантазии о неких придуманных им местах.

Пройдясь верхом по судьбе отца, сосланном в Вятку за участие в польских революционных делах, Варламов рассказал о юных годах Грина, опираясь на «Автобиографическую повесть», мимо которой не проходит ни один исследователь. Даже интересно, не напиши оную Грин, детство и первые годы становления были бы окутаны пеленой неизвестности? В чём-то Алексей сомневается, в том числе и касательно самой Вятки. Не он один пытается уличить Грина в несоответствии его восприятия родных ему мест. Читатель волен усмехнуться, подумав, как за полвека до того о скучной жизни в Вятке рассказывал Салтыков-Щедрин. Неужели всё и правда там изменилось в лучшую сторону к моменту рождения Александра Грина? Кому по данной части следует поверить?

Стоило дойти до начала творчества — Варламов растерялся. За какой край следовало ухватиться? Сразу перенести внимание к тридцатым годам — времени всплеска негатива к творчеству Грина? И через это показать противление общественного мнения его произведениям? Варламов так и поступил. Неважно, как именно относились непосредственные современники. Есть даже вероятность — вовсе никак не относились, толком не ведая, кем был этот Грин, и о чём именно он писал. Однако, Варламов рассказал, как в последние годы жизни, в миг в действительности наступившей литературной опалы, Грин мечтал о получении Нобелевской премии, благодаря чему сумеет справиться с бытовыми неурядицами.

В плане разбора творчества Алексей чрезмерно часто ссылался на труды Вадима Ковского. От себя добавил сравнение с творчеством Михаила Булгакова, посчитал даже так, будто Булгаков заимствовал сюжеты у Грина. По хорошему, раз идёт рассказ о жизни писателя, допускалось обойтись без подробного разбора произведений. Зачем пересказывать содержание крупных работ? На тот случай, ежели случится катаклизм, когда о творчестве Грина будет известно сугубо по сохранившимся сведениям из биографии от Алексея Варламова?

Данный труд действительно содержит элементы, будто бы лишние. Например, пересказ исследования о религиозной составляющей «Алых парусов». Как и подробный рассказ о жизни последней жены Грина, вплоть до её смерти. Но раз Варламов посчитал за уместное всё им рассказанное, хуже от этого не станет. Главное, теперь написана полная биография Александра Грина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее