trounin.ru

За множеством событий в третьей книге, читатель приступал к четвёртой — спокойной и протяжной. Перед Фродо и Сэмом большое пространство из болот, а на горизонте они видят желаемую ими цель. Что там может происходить интересного? Более того, болота не так уж велики, и цель на самом деле гораздо ближе. Это в воображении Мордор где-то далеко, тогда как он весьма близко. Как о таком рассказать интересно? Толкин сумел найти нужные слова. Компанию хранителям Кольца составит Голлум, памятный читателю по «Хоббиту», у которого Бильбо украл Кольцо. В основной части, именно взаимодействие с Голлумом становится украшением происходивших событий, дающих читателю возможность сопереживать.

Не будь Голлума, Фродо и Сэм нашли бы вечное пристанище на болотах, среди покоящихся на их дне душ, павших в случавшихся тут в прежние времена битвах. Как-то так получалось, что Толкин опять строил повествование на противостоянии колеблющейся силе. На момент действия Голлум является другом и врагом одновременно. Спонтанно возникает эфемерный союз, в котором всё кажется будто бы ясным. Снова взаимодействуют три стороны, где Сэм за добрые побуждения, Фродо находится под воздействием Кольца, и Голлум — преследующий единственную цель, желая овладеть Кольцом. Осталось выстроить события, чтобы каждый реализовывал положенные для него замыслы.

Толкин почти отказался от долгих диалогов, допуская их в случае необходимости доказать обоснованность чьих-то суждений. Так Сэм постоянно говорит против Голлума, понимая преследуемые им цели. Сам Фродо постоянно отягощён воздействием Кольца, буквально им порабощённый. Отчего-то именно роль влияния Кольца Толкин часто обходил стороной. То кажется понятным, хотя бы в силу невозможности рассказывать о Кольце, будто бы наделённом волей. Но именно Кольцо побуждает Фродо идти в сторону Мордора, никак не он сам того желает. Оттого кажется, Фродо излишне слаб для взятых на себя обязательств, слабовольное и слабохарактерное существо, всего лишь пустая оболочка, ни к чему самостоятельно не проявляющая способности. За всю отпущенную для него сюжетную составляющую он ничего толком не предпримет, являясь балластом. И всё-таки Толкин показывал его именно таким, хотя бы данным образом допустив власть Кольца.

Но как не описывай передвижения, без новых персонажей интерес читателя будет быстро утрачен. Так на страницах появляется Фарамир, характерный персонаж. Это позволяет остановить повествование, пересобрав воедино мысли об уже узнанном. А может о чём-то Толкин хотел рассказать дополнительно. Например, не до конца оставалось ясным, что случилось с Боромиром, членом Братства Кольца, человеком, постоянно сомневавшемся в необходимости уничтожения взятой Фродо ноши. Фарамир рассказывает, заодно узнавая, о чём прежде не имел сведений. Может Толкин решил, насколько непозволительно упускать из внимания ситуацию с людьми в Средиземье. Прежде он толком о них не рассказывал. Но всё равно всего не сообщил, ещё не определившись, как трактовать поведение людей, частью ставших на сторону Саурона.

Что следовало сделать дальше? Мордор — удивительно закрытое место, окружённое естественными непроходимыми горами. Сколько не указывай на козни Голлума, по иному пути он не мог повести. Все домыслы Толкина касательно причастности Голлума к Шелоб, к будто бы имевшейся между ними договорённости, становятся хорошими для красоты сюжета в части допустимости рассуждений о его подлой натуре. Драматизировать события следовало с нарастающим итогом. Поэтому к окончанию четвёртой книги единственным хранителем Кольца становится Сэм, тогда как Фродо в очередной раз выступает безвольным участником повествования, чья участь словно бы предрешена. Что дальше?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Почему Саруман прежде считался сторонником выступающих против Саурона? И в какой момент он решил переосмыслить прожитые им тысячелетия? Существует мнение, обладая палантиром, устанавливающим связь с Сауроном, Саруман подпал под воздействие, вследствие чего и произошло переосмысление. Стоит ли считать такое предположение за действительное? Вероятнее, Саруман представлял колеблющуюся силу, никогда не склонявшуюся в чью-либо сторону, в окончательном варианте предпочитая превалирование собственного могущества над остальными. В идеале было бы, если Саруман получит контроль над происходящими в Средиземье процессами. И читателю даже покажется, Толкин не до конца раскрыл его потенциал, наделяя подобного рода способностями. Проще говоря, Саруман оказался колоссом на глиняных ногах. Иначе сложно объяснить, почему он был столь легко побеждён.

Сюжет третьей книги построен на росте могущества Сарумана касательно окружавших его земель и народов. Везде Саруман стремился подавить волю, вынуждая поступать в угоду своим желаниям. Но как и он сам, с ним вступающие в связь отличались непостоянством. Что живые деревья, влиять на которые не составляло затруднений. Что на населявших Рохан людей, одурманенных им через их же властителя. Остаётся непонятным, насколько за Сарумана были готовы умирать созданные им орки, отличающиеся от собратьев большей выносливостью и терпимостью к солнечному свету. Надо полагать, храбрость таких орков должна остаться под сомнением, учитывая извечную склочность представителей данного народа.

Действующих лиц действительно много. Отчасти правы те, кто считает ряд используемых сцен за лишние. Но кто говорит, будто в жизни, пусть и придуманной, может быть нечто неуместное? Следить только за тем, как Фродо несёт Кольцо к огнедышащей горе, отказываясь внимать всему остальному? Да, связка Гимли и Леголаса на страницах — отвлекающее читателя ответвление. Только разве мешает это следить за развитием их дружбы? Из каких-то ведь побуждений Толкин решил показать, как всё может найти точки соприкосновения, будь то хоть недолюбливающие друг друга гномы и эльфы. Даже гномий топор перестаёт пугать живые деревья, если они видят то, чему свидетелем никто и никогда не являлся. По крайней мере сейчас, когда все понимают, против кого им предстоит бороться, все находят возможность объединить усилия. Только таким образом они обрушатся на сторонников Сарумана.

А как же Гэндальф? Он должен был пасть в подземельях Мории, уступив ещё одному древнему существу. Но разве может быть убитым столь могущественный персонаж? Лучше считать, словно как в «Хоббите», Гэндальф постоянно уходит, приходя только при необходимости добиться перевеса. Да и правы те, кто считает, как ладно Толкин выстроил повествовательные напластования, когда одно событие порождает следующее, приближая общую победу. Или, как заведено в приключенческой литературе, для совершения хорошего события, сперва должно произойти плохое. Не распадись Братство Кольца, не попади хоббиты к живым деревьям, не уговори их выступить против Сарумана, не пала бы его твердыня. Но это всё предположения, не имеющие права на существование. Только если у кого есть желание создать альтернативную реальность «Властелина Колец», те могут попробовать.

Самое главное, чем продолжал Толкин радовать читателя — плотностью повествования. Даже воспринимаемое за лишнее, всегда смотрится к месту. А таких моментов на страницах хватает. Благо, в жизни каждого из нас всегда больше моментов, о которых нечего сказать. Только непонятно, куда пойдут герои повествования после поражения Сарумана. Читателю вовсе неизвестен остальной мир. Ясно единственное — где-то недалеко есть силы того самого Саурона, с которыми предстоит вскоре сразиться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как поступить дальше? Фродо с Сэмом пошли другим путём. И куда они отправились — о том читатель не мог знать, так как Толкин предпочёл углубить понимание рассказываемого. Впервые его повествование обходится без хоббитов. Вырисовывается эпичность представляемых картин. Следуя за повествованием, читатель раскрывает новые элементы Средиземья. Сам Толкин желал подвести понимание к противостоянию двух крепостей. Каких именно? По логике изложения — вовсе не тех, о которых следовало подумать. Сюжетная канва давала понимание вовсе о другом — о воплощении враждующих сил, которых оказывается три: Гэндальф, Саруман и Саурон. Каждая из сил может находиться в союзе с другой, выступая против оставшейся. Ключевой фигурой становится Саруман, тогда как Гэндальф и Саурон всегда были противопоставлены друг другу. Потому под двумя крепостями следует считать эфемерный союз Сарумана и Саурона, за тем исключением, что Саруман желал заявить о праве на доминирование, располагая к тому силой и возможностями.

Толкин постоянно работал над миром Средиземья. Изучать его наследие — долгий и кропотливый труд. Пока он был готов ознакомить с событиями, считающимися за происходящие в Третью эпоху. Что было прежде, о том читателю на момент публикации «Властелина колец» было известно в общих чертах, да и то из представленного ему текста. Если Гэндальф и Саруман не казались способными противостоять Саурону, то фактически они были с ним на равных, некогда пришедшие в Средиземье извне. Но само Средиземье существовало очень давно. С частью древних существ читатель уже познакомился, как с тем же Томом Бомбадилом. В «Двух крепостях» появляются столь же древние создания: представитель живых деревьев — Фангорн, и паукообразное существо — Шелоб. Выводить их древность вовсе не требовалось. Однако, Толкин посчитал за необходимое поступить именно так.

Количество событий в произведении возрастает. Объяснять происходящее через постоянное продвижение вперёд становилось невозможным. Толкин поступил проще, взяв на вооружение опыт древнегреческих трагиков, когда на сцене театра практически ничего не происходило, зато в диалогах раскрывалась полнота картины, в том числе и за счёт выходящих гонцов, либо вот-вот должных умереть лиц. Собственно, до определённой поры так происходит и у Толкина. Взять того же Сарумана, остававшегося скрытым от внимания читателя, вступающим в беседу лишь с помощью голоса. То есть Саруман действует из-за сцены. Другим таким персонажем для читателя станет Саурон — никак не персонифицируемое лицо повествования, представленное на уровне взирающего с башни глаза.

Наблюдая за противостоянием Сарумана Саурону и Гэндальфу, читатель не забывает про Фродо, должного нести Кольцо. Толкин мог сложить повествование равномерно, показывая происходящее постепенно. Он решил иначе, сугубо из-за невозможности выдержать временные рамки. Для этого пришлось бы рушить повествовательный строй, недосказывая или пересказывая, нарушая соразмерность глав и читательское включение. Всё-таки описываемое с Фродо происходит на протяжении всей четвёртой книги, тогда как прочие события, с множеством действующих лиц, ограничиваются изложением в третьей книге. И по смысловому наполнению путешествие Фродо, невзирая на важность исполняемой им миссии, ничего бы не стоило, не происходи на страницах прочие события, гораздо более важные. Это лишь авторская воля дала читателю представление, будто Кольцо способно усилить Саурона до уровня небывалого могущества, тогда как известно: Саурон однажды был побеждён, и от поражения обладание кольцом его не спасло.

Понимая это, читатель только жалеет о невозможности проследить за взаимоотношением Сарумана и Саурона, чьи крепости вступили в противостояние. Не будь прочих сил, ещё неизвестно, кого бы из них следовало больше опасаться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пенис, сперма на песке, покачивающиеся гениталии в свете костра, и снова пенис — без особой надобности, спонтанно возникающие описания, не раз встречающиеся у Майкла Ондатже. Зачем? Сугубо для привлечения внимания. Читателя следует обязательно разозлить, чтобы оставить память о книге хотя бы этим. Рассуждающие здраво — обратят внимание. Ветреные натуры сделают вид, будто это откровения от литературного светила, излитие благодати на их глаза. Сказав о таком, можно забыть, дабы более не спотыкаться.

«Английский пациент» — третья книга автора, не считая поэтических и прочих работ. Прежде Майкл писал про джазового музыканта, после о жизни в Торонто тридцатых. В «Английском пациенте» продолжено описание жизненных обстоятельств из его второй книги, с добавлением нового действующего лица — обожжённого до неузнаваемости пациента, предположительно англичанина, при этом не являющегося главным героем повествования, всего лишь одним из прочих. Но для придания интереса, так как читатель не узнает подлинной истории пациента, упоминание о нём вынесено в название.

Стоит ли верить автору? Насколько он сведущ в обстоятельствах Второй Мировой войны? На страницах создаются ситуации, в которых необходимо сомневаться. Сплести красивую историю можно из любых осколков, придав им правдоподобие. Вопросы будут возникать постоянно. А точно пациент потерпел крушение на самолёте, после чего обгорел? Так ли он нужен был бедуинам? Те не могли сами подобрать патроны к имевшемуся у них трофейному оружию? Стоит ли поверить в описываемое пациентом любовное чувство? И тот ли он, за кого его начнут принимать? Да и другие действующие лица… Человек без больших пальцев на руках, жертва немецких пыток. Правдив ли он? Сколько правды в сапёре сикхе, о чьей деятельности автор столь много рассказывает, уводя внимание читателя вовсе в далёкие дебри… А девушка, готовая отречься от мира, лишь бы ухаживать за единственным пациентом… Возвращаясь к сикху, откуда у него представление о силе ядерного оружия, сброшенного на японские города? К чему эта вспышка агрессии представителя Азии, будто бы поборника за участь японцев? Впрочем, тут автор делился собственными идеалистическими представлениями о делах азиатов, поскольку до одиннадцати лет жил на Шри-Ланке, сохранив в душе трепетное отношение к родным краям.

Знакомясь с рассказом от Ондатже, читатель плутает по обстоятельствам жизни действующих лиц, вынужденный разбираться, где их прошлое и настоящее. Если историю выстроить в хронологическом порядке и убрать посторонние включения, могло получиться переполненное драматическими событиями произведение, как мужчина любил женщину, жизненные обстоятельства их разлучили, он пытался её спасти, а после потерпел крушение, обгорел, страдал в пустыне, находясь среди бедуинов, по окончании повествования принимающий с благодарностью о нём заботу от молодой медсестры, взявшейся наполнить надеждой его мучительные дни. И в конце всего — весть о японских городах, уничтоженных новым разрушительным оружием. Пациента даже может убить разъярённый сикх, решивший выместить на нём злобу, как на представителе английского народа. Читатель рыдает и утирает слёзы, столь пронзительную историю ему рассказал автор. Но такого ладного изложения в книге нет. Зато есть неверие во всё представленное, словно бы придумываемое на ходу.

При желании «Английского пациента» можно читать с любого места. Хуже или лучше книга от этого не станет. Всё зависит от степени читателя верить в сообщаемое. Нужно обязательно помнить, Ондатже не из простых побуждений выбрал такой стиль повествования. Делал то он специально. В том числе и использовал некоторые слова и действия, о которых в приличном обществе если и говорят, будь они к месту, а не ходя из помещения в помещение, непременно сжимая в руках.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кадзуо! Кадзуо, хватит писать настолько плохие книги! Говорил сам себе Кадзуо. За пятнадцать лет ты не написал ничего, о чём хотелось бы говорить. И о чём следовало написать теперь? Такую же историю, словно бы основанную на реальных моментах чьего-то бытия. Ни фантастические допущения про придуманного пианиста, ни страдания по поиску семьи в событиях полувековой давности, ни о проблематике клонирования людей, а о чём-нибудь именно жизненном, чтобы вновь на страницах появился человек, живущий с осознанием утраты канувших в прошлое лет. Было сделано некоторое количество попыток, ни одна из которых не стоила права быть раскрытой в ещё большей полноте. Однако, уже прошло четыре года с публикации последней книги. Остался ещё год. Что делать? И Кадзуо отобрал пять им написанных историй, твёрдо решив, пусть уже издатель решает, как с ними поступить. Так думал уже читатель, решивший ознакомиться с книгой, на обложке которой было написано — «Ноктюрны: пять историй о музыке и сумерках».

Разве не мог Кадзуо взять любую из им написанных историй, добавив содержание до требуемого ему объёма? Без каких-либо затруднений. Тогда почему не стал этого делать? Вероятно, как думается, ему не хватило времени. Действуя по принципу необходимости, пришёл к согласию на публикацию пяти рассказов, будто бы объединённых тематикой увлечения главных действующих лиц, они — музыканты. Другая общая черта — музыканты ничего из себя не представляют. Пусть Кадзуо самую малость показывал в них проблески таланта, вероятность стать гораздо успешнее. Но читатель понимал — стать выше уже не получится. К тому подводила каждая рассказанная история, обязательно обрывающаяся, оставляя читателя с ощущением незавершённости повествования. Может Кадзуо специально не писал далее ему потребного, посчитав изложенное за достаточное.

Лишь бы читатель поверил в написанное. Вернее, расставляемым автором акцентам. Так, первый рассказ — «Звезда эстрады» — про парня из Чехословакии, на момент повествования являющегося уличным музыкантом в Венеции. Акцент на том, что этот парень вырос в коммунистической стране. Теперь он познаёт прелести демократического общества, вследствие чего не понимает, каким образом оно устроено. Обязателен ли был именно такой акцент? Сам рассказ включает вовсе иное содержание, более связанное с судьбой известного музыканта, чья пассия расстаётся с избранниками, стоит их славе начать катиться к закату. Такого рода сюжет Исигуро мог развить в нечто подлинно прекрасное. Он содержал все составляющие, ничем не хуже первых трёх романов.

Удачным романом мог оказаться рассказ «Молверн-Хиллз», отдалённо схожий со «Звездой эстрады». Тут действие развивалось в пределах Великобритании, были в сюжете и люди другой культуры. В данном случае — швейцарцы. Насколько вообще Кадзуо мог показать различие между европейцами? При имевшемся у него старании — вполне мог. Про разницу между швейцарцами и британцами точно. Да и требовалось бы именно это, суть скорее сводилась к невостребованности главного героя, повстречавшего на жизненном пути хороших людей, хоть их и раздирают внутренние противоречия.

Игрой с сюжетом стали рассказы «И в бурю, и в ясные дни», «Ноктюрн» и «Виолончелисты». В каждом разыгрывалась ситуация, более надуманная, лишённая реалистичности. В одном из них Кадзуо желал провести связующие нити к «Звезде эстрады», что дополнительно говорит о неудавшихся задумках, от реализации которых Исигуро отказался. Читателю на полном серьёзе предлагалось наблюдать за вздорной ситуацией вокруг дневника, случайно прочитанного. Или про случай, как требовалось тайно проникнуть в помещение и извлечь из индейки статуэтку. Разве только Кадзуо пробовал силы в английском юморе. Получилось, но не совсем.

Итого прошло двадцать лет, как Исигуро удостоили Букеровской премии, ввергнув его писательское умение на дно. «Ноктюрны» вернули читателю веру в его способности.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Родина» | Книга №3

Ожидаемого рассказа о послевоенной жизни не получилось. Анна Караваева не собиралась о том писать. Да она и не имела на то сил. Написав «Огни» и «Разбег» Анна словно перестала иметь мотивацию. Может по причине игнорирования комитетом Сталинской премии. Чего ей не хватало? Все нужные темы она затрагивала. Может написать произведение, ни о чём особенном не повествуя? Взять за пример тему эвакуации уральских предприятий в Сибирь? Какие у них могут возникать сложности? Караваева не стала глубоко вникать в тему. Она расскажет о чём-нибудь другом, сделав это фоном.

А почему предприятия эвакуировали в Сибирь? По логике повествования немецкий натиск был остановлен, Красная Армия успешно отвоёвывала им занятые территории. Вот уже готовились форсировать Днепр и освобождать Киев. Или читатель не понимает хода излагаемых ему событий? С первых страниц вовсе казалось, будто война уже завершена, люди возвращаются к родным местам. Могло показаться, страницы в произведении перепутаны местами. К чему тогда мысли о восстановлении хозяйства? Или события излагаются таким образом, чтобы одно перетекало в другое? То есть Анна Караваева усложняла восприятие текста. А что тогда оставалось делать читателю, если он уже знает — эта книга удостоилась Сталинской премии, пусть и в рамках цикла из трёх романов? Нужно прочитать и понять, какая мысль ему должна быть сообщена. Только дело в том — в «Родном доме» соответствующий нарратив отсутствовал.

Вот в сюжете описывается, как среди советских граждан, изнемогающих от военных дней, появляется немец. Как с ним поступать? Караваева словно совершала открытие — не все немцы являются сторонниками совершаемых Германией дел. Даже не появляется человека, готового это объяснить того непонимающим. Анна поступила совсем иначе, дав представление о присутствии немца, она чуть погодя обставила ситуацию в другом виде — товарищ является чехом. А чех представляет дружественную Советскому Союзу страну, и пострадал он в борьбе с немцами, оказавшийся теперь среди советских людей, получая курс лечения для восполнения утраченного здоровья. И этот чех горячо переживает за происходящее с Советским Союзом, желая всячески способствовать его успехам, в том числе и в военном плане. Читатель задумывался, насколько объективно Анна Караваева подошла к затрагиваемой теме, проведя нить от надуманности о немцах к представлению о чехах. К тому же, представленный вниманию чех окажется сторонником большевизма. Что, в свою очередь, показывало его в качестве человека старой формации, быть может и не совсем подходящего под определение полезного советским людям. Большевики — они, как знал читатель тех лет, могли стоять на разных позициях, касательно имевшихся у них представлений.

Определённым образом на страницах появляется история о партизанах, передавших людям газету. Люди стали передавать её друг другу, зачитывая до дыр. Потом эту газету решили бережно хранить, поместив в музей. Как читатель должен был понимать сообщение данного факта? В качестве одной из особенностей, имевшей отношение к действительности. И так Караваева наполняла «Родной дом», рассказывая историю за историей, так и не дав полезной читателю информации.

Остаётся единственное. Принять произведение в качестве одного из составляющих, напомнившего об уже написанных Караваевой книгах. Неважно, насколько она была пустой по содержанию. Сами по себе «Огни» и «Разбег» были написаны твёрдо. Лишь предположим, «Родной дом» писался специально, благодаря чему весь цикл датировался 1950 годом, теперь имеющий возможность быть упомянутым среди лауреатов Сталинской премии. Но точно об этом скажет тот, кто более сведущ в жизненных обстоятельствах самой Анны Караваевой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1982 году выходит ещё один сборник рассказов Бахревского для детей младшего школьного возраста, в него вошли как прежде уже печатавшиеся в сборнике «Анвар и большая страна» — «Журавлик» и «Жёлуди», так и выходившие в журналах «Кот в сапогах с секретами» (1979) и «Дядюшка Шорох и шуршавы» (1980). Остальные рассказы должны были печататься впервые. Но так как литературное наследие Бахревского практически никем не изучалось, о точной датировке судить затруднительно.

Главным рассказом нужно считать тот, чьё название послужило для именования всего сборника — «Дядюшка Шорох и шуршавы». Уже из этого читатель понимал — будет о чём-то загадочном. Кто этот — дядюшка Шорох? И кто такие шуршавы? Детская фантазия сама породит нужные ей образы, если никто не станет самоуверенно внушать готовые решения. Некогда и простая палка заменяла любую игрушку на свете, потому как у ребёнка хватало умения представлять ему потребное. Поэтому мир казался для таких детей полным возможностей. Вот и у Бахревского мальчишки играют в разные игры. Они могут друг на друга шипеть, изображая борьбу мангустов со змеями, печку включат на полную при и без того жарком лете, потому как дело должно происходить в Индии. В другой игре они представят серебряных девиц — тех самых шуршав, что поведут их в страну застенья, где живёт дядюшка Шорох, и найдут там давно потерянную игрушку в виде гуся. Можно даже сказать, Бахревский самую малость показал нечто вроде «Алисы в Зазеркалье».

Фантазировать могут и девочки. В рассказе «Дом с жабой» одна девочка будто бы придумала, как к ней в гости пришла жаба. Ребята не поверили, пошли проверять. Оказалось, девочка им сказала правду. А вот в рассказе «Кот в сапогах с секретами» — повествование об ещё одной девочке, папа которой умел делать тряпичных кукол. Когда-то таких умельцев дети считали за волшебников. Просто прежде игрушек было мало. Когда же в магазинах появится обилие разных — об отце девочки позабудут, отчего тот загрустит, так как его искусство перестало быть нужным детям.

В рассказе «Строение пера» Бахревский кратко рассказал об уроке, на котором, собственно, и разбиралось строение пера. Не более наполнения в рассказе «Собака на картофельном поле», памятного только именем мальчика — Никанора Ивановича, за которым однажды увязалась собака, когда он шёл по картофельному полю. Столь же малосюжетен рассказ «Лекарство от семидесяти семи болезней».

Возвращение к теме старых игрушек — рассказ «Дворец Золушки». Дети рассказывали, у кого какие игрушки. У одного из мальчиков был перламутровый дворец. Ему не поверила девочка, знающая, такого у него не может быть. А мальчик начал рассказывать про отца-разведчика, передающего ему игрушки из-за границы. На том бы и закончить повествование, но Бахревский решил рассказать, что всё на свете возможно, даже дружба между волком и зайцем, если они с детства живут вместе.

Милым вышел рассказ «Нормальная температура». Из-за мальчика заболела девочка, и ему запретили в наказание выходить из дома, пусть сидит и учит таблицу умножения. Мальчику же хотелось, чтобы девочка быстрее выздоровела, поэтому он нарушил запрет и пошёл в магазин за вкусной булкой. Встретил на улице Снегурочку, привёл домой, после чего девочка сразу выздоровела.

Более взрослым получился рассказ «Тихая плакса». У девочки постоянно катились слёзы. Выяснилось, она живёт с мачехой. И как бы мачеха для неё не старалась, девочка на всё смотрела пустым взглядом. А когда одноклассник девочки испортил фотографии мачехи, та вовсе на девочку осерчала. Рассказ был словно на подумать, так как никакой моральной составляющей в нём нет.

Завершать чтение сборника лучше рассказом «Первоклассник Митя и кролик Ушки-на-Макушке». Подарили мальчику кролика. Спустя время, когда созвали гостей, мама предложила его приготовить. Тогда кролик позвал мальчика в страну кроликов, где уже кролики предложили съесть мальчика. Что оставалось? Снова искать спасение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Молодой писатель — теперь уже Анри Труайя, теперь уже француз — почти ничего не написавший, в возрасте двадцати семи лет становится гонкуровским лауреатом. Чем он так сумел пленить? Используемыми им темами, знакомыми по ряду классических произведений русской литературы, где нигилизм съедал миропонимание без остатка. Почему следовало выбрать его, а не Франсуа де Ру? Авансом. В Труайя есть нечто, чему нужно придать уверенность. И Анри оправдает возложенные на него надежды. Где-нибудь обязательно после скажут — это наш Достоевский. Иного просто не могло быть. Само гонкуровское произведение — «Паук» — характерное описание паразитирующей формы жизни, всегда существующей в социуме. Но всё это пока чрезмерно идеализированно. На деле «Паук» стал для Труайя именно как в качестве аванса. Проникнуться глубиной произведения у читателя всё равно не получится, учитывая малую концентрацию автора на им описываемом — далее единственной проблематики он не пошёл, и не дал никакой надежды на исправление ситуации к лучшему. Из чего следовало сделать единственный вывод — если и Достоевский, то сугубо французский.

Сильно вникать в содержание не потребуется. Перед читателем человек, чья главная характеристика — он портит жизнь другим. Прожив достаточно лет, ни к чему не стремившийся, он теряет контроль над бывшим для него доступным. Отныне он остаётся наедине сам с собой. Более никому он не интересен. Прежде мог оказывать влияние на членов семьи, но гнездо опустело — у каждого из них появилась собственная семья. А у главного героя — ничего. Как о нём рассказывать? В духе излития желчи. Труайя желал показать читателю персонажа, должного вызывать отвращение. И читатель в 1938 году мог подумать — делалось то автором не из простых побуждений.

Пусть покажется за надуманность, Труайя выступал против всего, исходящего для Франции с восточной стороны. Стране не требовались граждане, в чём-то опиравшиеся на имеющее отношение к восточному пограничью. А Труайя показывал человека, к делу и чаще без надобности ссылающегося в суждениях на немецких философов. Выпил бы он наконец яду: думал про такого персонажа читатель. — А ещё лучше, ударил бы себя чем-нибудь не менее ядовитым по голове. Если, конечно, читатель продолжал знакомиться с текстом произведения. Мало кто не закрывал «Паука», добравшись до примерной середины. Всё равно в тексте ничего путного не обнаруживалось, кроме ещё одного излития желчи. Да и писал Труайя не так, чтобы суметь убедить читателя в присущем ему таланте изложения.

Что Труайя описывает, так это излюбленное занятие главного героя — убивать время. Ничего не делая путного, изредка создаёт вид деятельности. Посещение Лувра без определённого смысла, с целью посмотреть на стены. Да и увлечение Ницше — странный способ самоутвердиться, толком ничего из себя не представляя. Однако, не Раскольников! Тот хотя бы имел тяжёлое эмоциональное переживание, основанное на осознании им совершённого. У Труайя — хладнокровный до глупости человек, более позёр, склонный сорваться на истерику, любое действие предпочитающий совершать на публику. Потому Труайя решил дать читателю облегчение, сделав это по доброй воле. Чего так хотел читатель, обязательно осуществится.

И всё-таки. Убивая в человеке противное социуму, к чему писатель желал склонить читателя? Разве только к мысли — такого склада люди сами избавят мир от своего присутствия, перед этим обязательно испив изрядное количество крови. Будем считать, Труайя смотрел наперёд, анализируя складывавшуюся тогда жизнь. Кто теперь скажет, будто «пауки» не обречены? Но всё это домыслы… А может и нет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Дав эпиграфом цитату из Шекспира, дополнив цитатой из Мильтона, Кассандра Клэр принялась за стремительное написание очередного произведения. Мысли летели, словно пули из пулемёта, перебиваемые невозможностью за ними поспеть. Пальцы отбивали по клавиатуре ритм, стирая до конца и без того основательно потёртые кнопки. И вот готово произведение. Пусть будет «Городом костей». А почему? Из каких-то внутренних потайных смыслов. Скорее речь шла про город, наполненный мифологическими существами, коих на планете существует превеликое множество. Так почему бы именно об этом теперь не рассказывать много и с удовольствием? Поэтому Кассандра Клэр с ещё большим азартом принялась за написание предысторий и продолжений. Что же до читателя? Есть особого рода ценители фэнтези, готовые поглощать книги невероятной толщины, требуя всё новых продолжений. Если такой спрос существует, он обязательно будет удовлетворён. Ну а кому такого рода подход не нравится, есть другие прекрасные авторы, способные оставить гораздо более яркие впечатления от чтения.

Что происходит на страницах? Ничего. Вернее, раз за разом создаётся ситуация, требующая однотипного разрешения. Может Кассандра Клэр пропиталась просмотром «Зачарованных» или ей не давали покоя злодеи из «Сейлор Мун», потому и в собственном произведении она пользуется той же схемой. Насколько читателю будет интересно читать об ещё одном монстре, убиваемом каким-нибудь примитивным до простоты способом? И насколько такие монстры вообще требуются для содержания? Иного выбора у Кассандры Клэр всё равно не оставалось. С её подходом к творчеству можно взяться за любое время и пространство, но она предпочла самое близкое. Пусть герои произведения живут тут и сейчас, но в окружении мифических существ. Дабы было лучше, эти существа станут проявляться постепенно, причём только перед способными их за таковые видеть.

А кто за главного героя? Видимо, альтер эго писательницы, попавшее в мир присущих ей грёз. Вокруг бушует мир из злобствующих существ, выражающих к ней непочтение, отчего с ними нужно обязательно расквитаться. Задел чувства критик из интернета? Отныне он на страницах превращался в чёрта, подлежащего скорейшему уничтожению. Надо думать, использовалась именно такая мотивация. А так как у Кассандры Клэр хватает ненавистников, писать о расправах с ними она может хоть до бесконечности.

Что с окружающим миром? С исчадиями нужно бороться, прочие — чаще всего расположены к главной героине. Хорошим может быть и вампир, каковое явление стало просто повальным, и каковым Кассандра Клэр воспользовалась. Только вот почему главная героиня стала всему явлена свидетелем? Окажется, она к такому предрасположенность имела всегда, чего толком не понимала. В том-то и беда… Кассандра Клэр примется описывать прошлое главной героини, что и когда именно ей было непонятным, как она должна это понимать теперь. Быть может сюжет к чему-то подойдёт? Может быть, если у читателя хватит терпения пробираться через однотипные сцены с убийством ещё одного злобного существа.

Как тогда поступать читателю? Зависит от возраста. Ежели читатель юн, требует от действия лишь само действие, без вкладывания в ему представляемое смысла, тогда такого уровня чтение полностью удовлетворит его интерес. Если читатель понял мир чуть больше, хочет сюжетного наполнения, мыслей — «Город костей» лучше обойти стороной. Но как знать. Всему своё время и срок. Смотря на положение Кассандры Клэр с высоты прошедших лет, про её творчество узнаёшь случайно. Впрочем, это к вопросу о читательских интересах. Иногда нужно читать такого рода литературу, чтобы иметь пример её существования перед глазами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Перед читателем не фантастика. «Опрокинутый мир» — произведение из разряда фэнтези. Все авторские утверждения верны лишь в части вольных допущений. Или, быть может, возможны в других пространствах, человечеству пока неведомых. Поэтому нет необходимости задаваться вопросами касательно логичности или абсурдности представленного вниманию. Скорее нужно исходить с позиции: а почему бы и нет? Гораздо лучше поверить автору, представив всё происходящее за действительное в рамках предлагаемого им мира. Гораздо лучше считать, будто данная книга повествует про сложность понимания жизни при одинаковых исходных данных, имеющих расхождения согласно окружающих каждого человека реалий. Прист мог рассказывать прямо, чем отличается мировоззрение жителя Западной Европы от жителя Европы Восточной или вовсе от жителя центральных областей Индокитая, но выбрал более ему близкое — фантастическую реальность, в данном случае с сильным смещением в сторону фэнтези.

А почему бы и нет? Есть планета Земля, где-то в её пределах проводится эксперимент, основанный на физико-математических измышлениях. Так начинает функционировать своеобразный город, должный постоянно передвигаться по рельсам в некую наилучшую для него точку. Из-за определённых установок, влияющих на мировосприятие жителей, в их головах происходят завихрения, из-за чего они становятся неспособными воспринимать ими видимое, трактуя всё на свой лад. Им даже мерещится, словно объекты на небе не шаровидной формы, почва перемещается с места на место, а сделай шаг в сторону от города, то время начинает идти быстрее или медленнее. Казалось бы, парадокс на парадоксе. Однако, читатель знает — перед ним фэнтези. Значит, авторская фантазия вольна на любые странности, хоть сделать обитателей города супергероями, но Прист просто изменил им мировосприятие.

Может в описываемом следовало искать подобие футуристического направления в литературе? В духе «Мы» Замятина или «1984» Оруэлла. За футуризм у Приста нет данных. Хотя Кристофер и пытался создать социальный конфликт, когда одна часть горожан воспротивилась необходимости постоянно передвигаться, отказываясь видеть в том смысл. Благо действие подводилось к неразрешимой проблеме в виде огромного вида преграды, когда окажется невозможным прокладывать рельсы дальше. Перед городом раскинется океан. Для жителей возникнет необходимость остановить движение и сжиться с принятием неизбежного — их поглотит искажающаяся реальность. Читатель в этот единственный раз и должен задуматься над описываемым, поскольку функционирование города в виде большого корабля сняло бы с жителей все беспокоившие их проблемы — всяко станет проще передвигаться в пространстве, да и почва под их ногами перестанет перемещаться.

Прист решил не идти самым простым путём, посчитав за необходимое разрушить миропонимание у жителей города. Он постарался объяснить каждому — они часть давно начатого эксперимента, результаты которого уже никому неинтересны. Если читатель начнёт понимать произведение с этой стороны, воспримет город в качестве формикария — террариума для муравьёв. Где ещё представится возможность проследить за человеческим восприятием, никогда не знавшим мир в действительном его обличье? Впрочем, читатель после ознакомления с произведением обязательно задумается, насколько правильно понимает мир он сам. Ведь действительно, если читатель является англичанином, он явно понимает происходящее вокруг него иначе, нежели житель, допустим, Лаоса, и живёт в совсем других реалиях. Но сомнительно, чтобы именно англичанин об этом задумался. Вот Кристофер Прист и сделал попытку намекнуть на это с помощью произведения об опрокинутом мире.

А может всё-таки вникнуть в описываемое Пристом, разобрав произведение на составляющие? Для этого нужно быть жителем представленного вниманию города, иначе получится как в уже обозначенных примерах — понимание будет исходить от человека с изначально иной точкой зрения на устройство обыденности. Поэтому лучше всё-таки понять — идеального восприятия бытия не существует, оно подвержено постоянному изменению, должное двигаться к некой оптимальной точке, тогда как прежние позиции воспринимаются за устаревшие. Что же тогда получается? Нельзя останавливаться — нужно продолжать прокладывать рельсы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее