Рубрика: Беллетристика

Удивительно, как при прочих равных, у Джона Кутзее получалось добиваться читательского внимания и международного признания. Что он для этого делал? Писал о людях не от мира сего. В частности, представленный за главного героя — Михаэл К — жил странной жизнью, разбираться в которой не должно быть желания. Однако, если не Кутзее, кому тогда о таких людях писать? Может в том и кроется читательский интерес, прикоснуться к другой стороне действительности, наполненной далёким от разумного осмысления. Описываемые Джоном люди действительно существуют, и живут они примерно схожим образом. Что же, мотивация писателя понятна, донести до людей образ мысли далёкого от мира человека. И если у Кутзее нашёлся преданный ему читатель — пусть будет так.

Нужно обязательно вспомнить, о чём Джон Кутзее писал прежде. «В сердце страны» — повествование о героине, страдающей психическим заболеванием, ущербной с рождения. Она постоянно выставляет себя уродиной, недооценивает себя, и на фоне всего этого ведёт себя как истинная маньячка, то хладнокровно кого-то зарежет, то застрелит собственного отца. Под конец книги у героини окончательно сносит крышу. «В ожидании варваров» — книга, наполненная глупостью, совершаемой действующими лицами от начала и до конца в поистине эпичном размахе. И вот перед читателем Михаэл К — герой, страдающий психическим заболеванием, ущербный с рождения, с заячьей губой, вовсе себя никак не мыслящий, совершающий абсолютно глупые деяния, зацикленный на одних и тех же мыслях, чтобы после уйти в состояние отторжения действительности, вновь возвращаясь к тем же мыслям.

Теперь Кутзее посчитал, можно всё обставить за имеющее место быть. События происходят на юге Африки, путь главного героя начинается из Кейптауна. Он желает вывести мать в родной город, поскольку местные условия обостряют её лёгочную патологию. Этому мешает война, вследствие чего необходимо получить разрешение на выезд из города. Что за война? Или события происходят в некоем отдалённом будущем? Может из-за расовых предрассудков? Нет, о данной проблематике вовсе ни слова. То есть действие происходит как бы в Южной Африке, но не в той, которую читатель может себе представить. А если Джон склонял к бюрократическим проволочкам, то его герой с тем же успехом мог жить в любой стране мира. Но читатель даже не станет понимать нежелание главного героя ждать разрешение на выезд. Того и не потребуется — за пределами городов можно находиться вовсе без оного.

Опуская все описываемые события, вроде затяжного турне с матерью, как по весям, так и во время нахождения в больнице, неурядицы в пути, охоту на одичавших коз, желание стать фермером, нахождение в трудовых и прочих лагерях, ведение асоциального образа жизни, читатель должен был вынести некий полезный для себя урок. Как любят задавать задание учителя литературы: что хотел сказать автор своим произведением? Ведь к чему-то Кутзее излагал жизнеописание человека, чьё существование не несёт никакой пользы.

Конечно, Кутзее постарался ответить на этот вопрос, выступив на страницах в качестве доктора, читавшего для Михаэла долгую и содержательную лекцию. Только это послание смотрится вовсе неуместным. С чего случается такое человеколюбие? Прежде никому ненужный, Михаэл должен был обрести понимание собственной нужности. Но Кутзее и прежде давал ему надежду, которую Михаэл, руками самого же писателя и хоронил. Как бы оно там ни было, в англоязычном мире лучше за 1983 год ничего не написали, если за мерило брать именно Букеровскую премию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Юрию Трифонову двадцать пять лет, он студент Литературного института, ему нужно выполнить дипломную работу. О чём писать? Какую тему поднять? Решил писать о ему самом знакомом — о студенчестве. В каком духе? Как и положено — в духе соцреализма. За это обязательно похвалят. Но ожидал ли Юрий большего? Он стал удостоен Сталинской премии. Начинающий автор, чей слог ещё слаб и маловыразителен, затронул неведомые ему струны. После, спустя годы, Трифонов не станет вспоминать с радостью свой первый триумф. Выполненная им работа — программный продукт, написанный в соответствующих своему времени тонах. Оттого всё повествование воспринимается за предсказуемое. Однако, всем с чего-то всегда нужно начинать, и хорошо, если предстоит опираться на твёрдые ориентиры, на которых стояла литература в сталинские годы.

Произведению следовало чем-то выделиться. Недавно закончилась Великая Отечественная война, среди студентов присутствуют бывшие военные. Вот и часть героев произведения — ветераны боевых действий. Кто-то из них чувствует своё право быть выше прочих. Оправданы ли такие требования? Ребята посчитают — ни в чём не может быть преимущества. Пока одни воевали, другие трудились в тылу, принося не меньше пользы для обретения победы. Это не помешало, чтобы Трифонов значительную часть начальных глав отдал под боевые воспоминания. Оправдано ли это, если сам Юрий не воевал, будучи рабочим на авиационном заводе? Приходится внимать его собственному представлению о происходившем. Быть может переписывал с натуры, привнося воспоминания прочих студентов, с которыми имел беседы во время обучения в литературном институте. А о чём те ребята ещё могли говорить, кроме как делиться пережитыми ими впечатлениями? Они и дипломные работы должны были писать, наполненные отражением тех суровых для них лет.

Повествуя о разных случаях студенческой жизни, где есть место учёбе, экзаменам и времяпровождению в свободное от занятий время, Трифонов рассказывает, чем живёт студент. Чаще всего — трудовой деятельностью, проходя обучение заочно. Но писать о таком — ничего нового не сказать. Потому студенты у Трифонова более счастливы от доставшейся им доли жить в ставшее спокойным время, можно заводить отношения, жениться, думать о строительстве коммунизма. Юрий привнёс реалии собственного ученичества, позволяя действующим лицам сдавать в меру сложные зачёты на литературные темы. Но основные действующие лица знают предмет на отлично, а если кто плохо — позже скатится в отрицательные элементы общества.

Завершающим штрихом становится история падения. Студент, буквально шедший по головам, бросил девушку. Это стало отправной точкой для его осуждения. В добрых традициях следовало осудить «хорошего» парня. Читателю предстояло наблюдать за обвинением в безнравственности, после сомневаться, слушая оправдания, и вновь утверждаться в безнравственности содеянного. Важнее при этом не то, что парень оступился. Ошибаться может каждый. Главное, он должен понять неправильность его поведения, переосмыслить им содеянное, попросив у ребят прощения. В конечном счёте, если человек всё понял и осознал, никто не станет чинить ему препятствий для возвращения в коллектив. Возможно ли такое на самом деле? Литературе той поры не следовало показывать иначе.

Произведение написано. Одобрено. Рекомендовано к публикации в журнале «Новый мир». О Трифонове услышали, его приняли. Может даже вызывали дать пояснения. Вручена Сталинская премия. Вопросы сняты. Но если читатель думает знакомиться с творческим наследием автора с самого начала, запинается, крепко задумываясь о нужности продолжения. Читавшие Трифонова с его самых знаменитых произведений, всегда удивляются, когда они доходят до «Студентов». С другой стороны, без этого литературный путь Юрия мог и не состояться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №3

Семёнов вернулся к Исаеву-Штирлицу. Какой момент истории предстояло рассмотреть? Как известно, в 1945 году конец Третьего Рейха воспринимался за предрешённый. С 4 по 11 февраля проходит Ялтинская конференция, на которой решается дальнейшая судьба связанных с войной процессов. Обсуждалось предстоящее положение поверженной Германии, границы Польши и Балкан, ряд прочих вопросов. Действие книги Семёнова начинается сразу после — с 12 февраля. Остро встал вопрос, кому предстоит заключать мирное соглашение. Для этого вовсе не требовалось брать Берлин. Вполне подойдут переговоры в любом другом месте. Нужно только согласие представителей немецкого руководства. А так как у Запада действующая рука всегда за спиной, интересы Советского Союза могли быть обойдены. Вроде бы понятный зачин. Однако, Семёнов столь ладно не повествовал. Читателю предстоит пробираться через текст самостоятельно. Самое основное, важное к пониманию с первых страниц, Штирлиц всё время находится под подозрением, про его подлинную сущность осведомлены. Зачем тогда следовало затевать эту игру?

Знакомясь с прочими исследованиями, замечаешь, разговор касается выявления членов немецкого руководства, склонных рассматривать предложения Запада. Но насколько это применимо непосредственно к повествованию? Кажется, вовсе не имеет никакого значения. По сюжету Штирлиц лишится возможности контактировать со своими, вследствие чего оказывается представленным самому себе. А ситуация складывалась неблагоприятной — Берлин бомбили каждый день. Погибнуть мог и сам Штирлиц, окажись он в неподходящем на тот момент месте. То есть ситуация для Германии складывалась действительно неблагоприятная. Так зачем там нужен был Штирлиц?

Семёнов это объясняет просто. Нет необходимости вычислять склонных к Западу, их нужно устранять. Штирлиц действует без лишних раздумий, под прикрытием очередной бомбардировки расправляясь с неугодными ему лицами. Но действия действиями. Читатель обязан вгрызаться в ему сообщаемое, тонущее в обилии диалогов. Что это за манера повествования? Похоже, Семёнов понял, его книги после будут экранизированы, поэтому манеру повествования надо сводить к облегчению дальнейшей работы в качестве сценариста. Может в форме пьесы такой подход для читателя был бы оправданным. Тут же — прозаическое произведение. Только вот Семёнов, написавший не одну пьесу и поработавший не над одним киносценарием, стал воспроизводить данную манеру и в форме высокого художественного слова.

Семёнов добавил нелицеприятные свидетельства о реальных исторических лицах. С немецкой ли они стороны или с советской — к концу шестидесятых годов имело малое значение. Так Гитлер — сифилитик, чем объясняется его агрессивная манера речи и поведения. Есть среди немецкого командования сторонники однополой любви и самоудовлетворения. Всё во благо дела — как даются объяснения происходящему. Семёнов не избежал возможности со смаком рассказать о таких моментах. Тогда как читатель желал видеть действия Штирлица, вместо дела разбирающего завалы или пропадая где-либо ещё.

Как же быть с тем, что истинная роль Штирлица была всем понятной? Читатель, опять знакомясь с различными исследованиями, находил мнения, будто не столько Штирлиц был заинтересован в поиске и устранении склонных к заключению мира с Западом, а непосредственно члены немецкого руководства имели интерес к личности самого Штирлица, через которого впоследствии смогут наладить отношения с Советским Союзом, быть может выторговав послабления собственным персонам. Хочется понимать содержание именно таким образом?

Книга не воспринималась за должную привлечь широкое внимание. Ничем особенным она не выделялась. Разве только немцы, как и в «Майоре Вихре», умны и проницательны в проявлении глупости и рассеянности. Обстоятельства сложились иначе: будет экранизация, обретшая народную любовь, в результате чего Семёнов и станет известным для широкого круга любящих литературу людей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Роман Пелевина о котором нечего сказать. Обыкновенное произведение. Беллетристика в лучшем её понимании. Сюжет льётся размеренно и спокойно, не вызывая нареканий. Между строк — ничего. Пелевин ли это? Виктор угадывается по употреблению запрещённых веществ, тогда как в прочем — повествование о жизни незадавшегося поэта, должного зарабатывать деньги хоть каким-то способом. Кривая выведет его к копирайтингу и всему прочему, осмысления чего искать никому не потребуется. Да и зачем? Можно говорить о тяжести жизни в девяностых, видеть в том нечто определённое. А можно и не говорить, воспринимая за работу писателя с художественным словом. Но так получается, когда живёшь в годы относительного социального спокойствия, лишённый эмоциональных потрясений и мыслей о необходимости найти себе поесть. Но каково было читателю в год перед концом тысячелетия? Конца и края такой жизни он не видел даже в перспективе, особенно памятуя про только вот случившийся экономический кризис 1998 года. Потому роман Пелевина ударил по самому больному, и Виктор стал на краткий момент считаться за бытописателя.

Что происходит на страницах? Вновь персонаж с придуманным именем. Вавилен! Для Пелевина — это акроним от Василия Аксёнова и Владимира Ленина. Само имя проецирует внимание в далёкое прошлое, в какое-нибудь древнее царство, в какой-нибудь Шумер или Вавилон. Собственно, в таком ключе книгу поймут за пределами России. Это для нас на страницах представлена обыденность девяностых, для заграничного читателя то значения не имело вовсе. Даже название книги переведут как «Вавилон». Сразу становится ясно, какие акценты будут расставлены при чтении. Это ведь книга не про Россию, она об утраченных богах. С чем такой сюжет можно сравнить? Чем не Райдер Хаггард с его героями, вроде Аллана Квотермейна, отправлявшимися в неведомые и затерянные земли? С той лишь разницей, что у Пелевина такие перемещения происходят умозрительно. Читатель из России подобные переходы вовсе адекватно не воспринимал, видя в том хоть какой-то намёк на прежнее творчество Пелевина, тогда как больше стремился уделить внимание описанию жестокой действительности девяностых.

Весь авторский задор растрачивался едва ли не напрасно. Увидеть оригинальное не получалось. Или не в век аналогичной рекламы приходится жить читателю. Забыты креативные ходы, воплощавшие на экране безумие человеческой мысли. Может в конце тысячелетия иначе не поступали. Следовало создавать нечто яркое и запоминающееся. Но читатель не склонен думать, будто такого уровня задумки, озвучиваемые на страницах, не плодились множественным числом людей в невероятных количествах. На описываемое влияло прежде всего то, что художественная канва текста скрасит любое авторское включение. Захотелось Пелевину видеть в таком виде — никто ему всё равно не сможет возразить. Как не пытайся понять, описанное является вольной интерпретацией её создавшего.

Самое непонятное в восприятии текста — отсутствие собственных идей. Обычно, читая книгу, замечаешь рождение мыслей. Так было и прежде, за какую бы книгу Пелевина не брался. Обязательно внутри себя отметишь, как мир ты стал понимать несколько иначе. Но вот в этом конкретном случае действительно нечего сказать. Разве только недоумеваешь, видя в Пелевине беллетриста. Хочешь оставить заметку, приметить яркую деталь, но с упоением читаешь, не считая за нужное внести хотя бы самую малую ясность. Пусть другие пытаются найти сокрытое, считают количество феноменов, тонут в ими видимом обилии символов, да хоть ломают голову над отдельно стоящей буквой «П» в названии, не замечая вовсе слова «Generation», будто бы для них понятное без сомнения.

Лучше остановимся на уже озвученном — это образец беллетристики в лучшем её понимании.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Читателю могут быть непонятны события, происходящие в Китае. Однако, если проследить историю в общем, увидишь, как много крови было пролито на его землях. И случалось это излишне регулярно. Не раз происходило так, что за несколько лет могло погибнуть значительное количество людей. И не будет преувеличением, если сказать, что в ходе вооружённых конфликтов погибало до десятой части от всего населения планеты. После Опиумных войн Китай не ведал будущей судьбы, идя от состояния империи к республике и обратно, чтобы в какой-то момент наметился крен в сторону коммунистических воззрений. К 1927 году ситуация накалилась, когда в Шанхае произошла очередная резня, направленная против коммунистов. О предстоящем этому и взялся рассказать Андре Мальро, создав на страницах хронику из двадцати двух дней: от 21 марта по 11 апреля, тогда как резня случилась днём позже.

Мальро и прежде интересовался Азией. В 1928 году им написан роман «Завоеватели» — о попытках китайцев противодействовать европейскому влиянию. В 1930 — «Королевская дорога», в котором Андре вспоминал события семилетней давности собственного прошлого, связанного с вывозом культурных ценностей из Камбоджи, за совершение чего его могли приговорить к трём годам тюремного заключения, но представил в виде художественного произведения на данную тематику. И вот теперь, в 1933, когда на юге центрального Китая создана Китайская Советская Республика, Мальро опубликовал роман «Удел человеческий», чтобы рассказать о событиях, предварявших 12 апреля 1927 года — той самой Шанхайской резни.

Есть разная информация о вовлечении непосредственно Андре. В одних источниках говорят: он находился в Китае с 1925 вплоть до 1927. В других: кратко посетил Китай в 1931 году. В любом случае, Мальро владел информацией, о которой он желал рассказать читателю. Но надо понимать — это не хроника событий, как то хотелось бы видеть. Скорее нужно говорить о художественной обработке эпизодов, ставших лишь фоном для сообщаемого на страницах действия. Дополнительно читатель узнавал, какая участь ждала революционеров, многие из которых на случай пыток держали при себе цианид. После события переносятся сразу в начало июля, уже за пределы Китая.

Читатель лучше всего усвоит из текста заинтересованность европейцев и американцев в сохранении имевшегося в Китае режима. В случае прихода к власти коммунистов, выданные Китаю кредиты не будут погашены. Но может читатель сможет вынести из текста другую информацию.

Что до восприятия романа, книга имела успех. До сих пор «Удел человеческий» включают в различные списки из определённого количества французских произведений, отдавая место где-нибудь в первой десятке. Упоминается тираж, превысивший пять или шесть миллионов экземпляров. Говорится про четыре несостоявшиеся экранизации, нереализованных в силу различных причин. Роман получил Гонкуровскую премию, а сам Мальро — требуемый для него авторитет, впоследствии ставший иметь значение, когда он был назначен министром культуры в правительстве Шарля де Голля.

Но каково действительное восприятие произведения у читателя? Современный французский обыватель, мало смыслящий о событиях в Китае той давности, как и любой другой европейский обыватель о происходящем в Азии вообще, с трудом поймёт сообщаемую ему информацию. Думается, современник Мальро столь же путался в обстоятельствах последовательности событий в китайских землях. Теперь же предстояло читать, как вело себя подполье, и какие против этого совершались мероприятия. В события вмешивалась судьба исторических лиц, будто бы зависевшая от персонажей произведения. Может поэтому внимать повествованию от Мальро подлинно тяжело. Или нужно быть французом, дабы суметь понять описываемое. Или, скорее всего, нужно быть французом, жившим в двадцатых и тридцатых годах.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Бывший учитель, пока ещё артиллерист на полях Второй Мировой войны, Михаил Стельмах начал писать художественное произведение. Получив несколько ранений, был отправлен в госпиталь, продолжая работать над будущей книгой. Обратно на фронт вернулся корреспондентом газеты «За честь Отчизны», не забывая в дни покоя наполнять страницы теперь уже эпического по размерам романа, в том числе и сочиняя стихи. После трудился при Академии Наук УССР, заканчивая работать над эпопеей о пути ряда областей Украины, вместившей годы от Гражданской войны до современной автору поры. Ещё четыре года Михаил перечитывал и исправлял, подготавливая для печати. В 1950 году роман опубликован. Если бы не квоты на национальную литературу, каковые явно существовали при распределении Сталинских премий, и не протекция украинских представителей при наградном комитете, труд Стельмаха мог иметь локальный интерес. Но раз книга замечена, путь Михаила в литературу стал иметь для него важное значение. После Стельмах будет удостоен в том числе и Ленинской премии.

Размер у произведения подлинно колоссальный. Не совсем понятно, почему публикация случилась под одной обложкой. Дабы лучше понимать, это примерно как «Тихий Дон» Шолохова, изданный без разделения на тома. А написана «Большая родня», если верить уведомлению на последней странице, за неполных четыре года. Читатель быстро поймёт, сколь тяжело быть продуктивным в столь короткий срок. Если отложить в сторону все превосходные эпитеты, которыми труд Стельмаха сопровождают, попытавшись вникнуть в текст самостоятельно, видишь обилие водянистости. Михаил чрез меры придерживался художественного слова, отчего все его витиеватости, снабжённые огромным количеством запятых, способны услаждать взор лишь читателя, любящего очень длинные и бессодержательные истории. В какой-то момент понимание происходящего вовсе сходит на нет, так как внимать такому большому объёму информации излишне тяжело. И была бы необходимость к столь пристальному вниманию. Пусть Стельмах являлся свидетелем им рассказываемого, бережно сохранивший всё в памяти, легче от этого не становится. Действительно, уж лучше бы Михаил разделил книгу на тома. Тем более учитывая, что каждая часть произведения описывает разные исторические промежутки, имеющие малое количество сходства с предыдущими.

Не скажешь, будто составленное Михаилом повествование не поддаётся усвоению. Наоборот, писал он ладным слогом. К сожалению, витиеватость начинала преобладать, скрывая под собой внимание к деталям. Так и хочется отделить зёрна от плевел, не просто производя деление по томам, но и отсеивая лишнее, выделяя отдельные повествования, иногда даже рассказы. Тогда «Большая родня», избавленная от эпичности, обретает смысл для чтения. Можно обсуждать каждый отдельный момент, фиксируя и переосмысляя. Чего никак не получается сделать, учитывая стремление прорываться через многостраничный массив, льющийся бесконечным потоком.

Отдельного внимания должно быть удостоено описание событий на полях Второй Мировой войны. Этого не случится. Замыленный глаз отказывался внимать описываемому. Даже сложилось впечатление, что именно с этой части Стельмах начал работать над книгой. Оттого изложенное столь невосприимчиво при чтении. Читателю только и оставалось думать, как такое возможно, если столько страниц автор усердствовал, начав ещё больше добавлять водянистости. Тут уже точно никакого цельного зерна искать не следовало, просто дочитывать до конца.

Теперь уже дело читателя, проявит ли он интерес к «Большой родне». Минуло то время, когда интерес к литературе в духе соцреализма оставался силён. Теперь к той поре уже мало кто проявляет внимание. Ещё меньше там, откуда Стельмах родом. Может когда-нибудь оценят, как некогда ценили прежде.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всей правды нам никогда не узнать, потому любое сомнение никогда не может быть искоренимо. А сомневаться человек может даже в самом очевидном, когда всё находится перед его собственными глазами. Поэтому не следует думать, каким на самом деле был Оскар Шиндлер. Сейчас стоит задача понять изложенное непосредственно Томасом Кенилли. С чего началась работа над произведением? Со сбора материала. Кенилли поступали свидетельства от очевидцев, ему предоставляли доказательства слов. Поэтому Томас уверяет: всё, им сказанное на страницах, является правдивым изложением событий. И, надо сказать, Кенилли не кривит душой, называя вещи своими именами. Оказывается, были обстоятельства, заставляющие смотреть на описанное с другой точки зрения.

Читатель должен остаться в твёрдом убеждении — всё сложилось соответствующим образом в силу должного произойти именно так. Да, Оскар Шиндлер не питал светлых чувств к евреям. Он — предприниматель, ставящий успех дела превыше всего. Когда появилась возможность иметь выгодное дело в Кракове, сразу на него согласился. Ему импонирует главное — даровая рабочая сила. Вполне очевидно, под оной понимались согнанные в гетто евреи. Но Краков ближе к концу войны — особого рода ситуация. Высшее звено Третьего Рейха хотело данный город снести до основания. Куда девать тогда евреев? Самое бывшее для нацистов очевидным — согнать в концлагеря.

Что вообще пробудило в Шиндлере стремление уберечь людей от смерти? Прибыв в Краков, он увидел зверское отношение поставленных над ними. А поставленными над евреями были как сами немцы, не брезговавшие убийствами евреев, так и украинцы — исполнявшие функции надзирателей, с тем же чувством подходившие к обесчеловечиванию евреев. Это, надо заметить, следует непосредственно из текста произведения. Читатель даже может устать, когда едва ли не через страницу происходит убийство ещё одного еврея, причём каким-нибудь зверским способом. То немец стреляет в сторону толпы евреев, то выхватывают мальчика, расстреливая в упор. И так на протяжении всего произведения. Выработается стойкое убеждение о существовании на страницах всего одного положительного персонажа, которым как раз и является Оскар Шиндлер.

Может немцы не столь зверствовали? Не могут ведь люди настолько бесцеремонно уничтожать себе подобных. Можно обратиться к творчеству Ремарка, в «Искре жизни» описавшем будни концлагеря. Будет хорошо, если читатель, помимо интереса к «Списку Шиндлера», проявит желание прочитать хотя бы несколько книг именно Ремарка, дабы понять, что вообще побудило немецкое общество ожесточиться, в конечном итоге перейдя грань. Это, конечно, ни в коем случае не скажется благоприятно при понимании прочих представителей других наций, зверствовавших на страницах у Томаса Кенилли вне разумного к тому осмысления. К слову, Шиндлер был выходцем из Австро-Венгрии.

Был ли список? Согласно текста произведения — информации о том нет. Если он и существовал, то вели его сами евреи. Имеет ли то какое-либо значение? Такая вероятностью есть. В любом случае, Кенилли изначально назвал произведение «Ковчегом Шиндлера», тем вкладывая в него совсем иное значение, нежели случилось в последующем, когда посчитали, что для американского читателя лучше подойдёт название, упоминающее список. Тем самым сместился акцент в восприятии произведения. Отныне большая часть внимания уделяется списку. Нужно повторить, Кенилли в существовании оного сомневался.

Заключить книгу Томас решил рассказом о послевоенной судьбе Оскара Шиндлера. Основать успешный бизнес у него уже не получилось. Чем бы не занимался, становился банкротом. И если бы не поддержка помнивших его евреев, нам бы вовсе никогда не узнать его имени. Но в плане посмертной памяти всё сложилось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как правило, никто и никогда не сможет узнать тех тайн, которые хранят участники выпавших на их долю испытаний, если им пришлось выживать в суровых условиях, когда они оказались отрезаны от цивилизации. Первое, о чём начинают думать: о каннибализме. Но кто в таком сознается? А если и подтвердят догадку — прочие её опровергнут. То есть правду не найти. Люди смогли выжить, на какие бы моральные страдания они не пошли. Другое дело, если об этом берутся рассказывать другие. Например, Уильям Голдинг решил, будто никто не может быть прав, кроме него. Ну какой Робинзон Крузо? Какие-такие эрудированные персонажи Жюля Верна? И дабы не возникло сомнений, он поместил в центр повествования детей, уж точно ни к чему в жизни пока ещё не способных. А так как сам Уильям вырос в британской среде, должный быть пропитанным жестокими нравами среди сородичей-мальчишек, он справедливо полагал, к чему приводит ситуация, когда английских детей оставляют представленными самим себе в закрытом пространстве. Потому не стоит задаваться лишними вопросами — на страницы перенесено отражение действительности.

Читателю представлена следующая ситуация. Мир охвачен войной. Терпит крушение самолёт, перевозивший детей. Выжить удаётся только лишь британским мальчишкам. Вскоре они понимают — находятся на необитаемом острове, выбраться с которого они самостоятельно не смогут. Возникнет две необходимости: добывать пропитание и разжигать костёр. Но кому предстоит становиться лидером? Тут уже вопрос авторской совести, из каких побуждений он призывал благочинных сынов Англии отказаться от национальных традиций. Может в момент описываемых событий Англии уже вовсе не существовало. Если рассуждать просто, среди мальчишек восторжествовала древняя традиция, племени нужны вождь и жрец. Собственно, часть детей останется с вождём, другая начнёт поддерживать жреца. Это образные выражения, поскольку Голдинг именно в таком виде не представлял ситуацию. Однако, читатель понимал, кто из действующих лиц склонялся к вере на высшие силы, способные принести спасение, а кто хотел добиваться права на осуществление своих потребностей с помощью физической силы.

Вместе с тем, на страницах читатель может найти многое, способное ему облегчить понимание мотивов и поступков людей с западным складом ума. Допустим, мальчишки хотели установить правила для поведения и взаимного общения. Почему они не исходили из общечеловеческих ценностей? То есть одни считали себя вправе поступать наперекор чужому мнению, даже взаимной выгоде, стремясь настоять на своём, думая разве только о собственном благополучии. Другие с ними не соглашались, пока не оказывались поставленными перед неизбежностью примириться. Продолжи Уильям развивать ситуацию дальше, мало кто бы остался в живых, учитывая склонность британцев чинить расправу со всяким для них неугодным. Может потому у книги по сути нет конца. Представленное разрешение ситуации — идиллия. Но читатель понимал — никто из мальчишек не расскажет о происходившем. Разве какой-нибудь писатель нафантазирует, отразив личное представление о вероятно имевшем место.

Согласно распространённого мнения, человек быстро одичает в дикой среде. В значительной массе так и произойдёт. Остаётся думать, Голдинг придерживался того же мнения. Зачем предполагать, будто существуют люди, приученные с детства справляться с трудностями, способные в самом глухом краю возвести для себя жилище. Но если они и сумеют наладить быт, добиться прогресса в короткой перспективе у них не получится, они всё равно будут исходить из надежды, будто однажды им удастся связаться с большим миром. Впрочем, читая «Повелителя мух», читатель справедливо полагал — мир полностью уничтожен, остались представленные вниманию дети. Поэтому попытки оказаться замеченными воспринимались за крик отчаявшихся. Но зачем об этом пытаться рассуждать, если сообщена одна из историй, вполне способная повториться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №2

Читатель недоумевает! Возникает ощущение провала в понимании ему сообщаемого. На страницах действует молодой Исаев. Но позвольте? События развиваются в 1944 году. Значит Исаеву должно быть больше лет. Однофамилец? Ситуация прояснится позже. В произведении действуют сразу два Исаева — первая роль досталась сыну, на подхвате его отец (известный читателю по столь же второстепенной роли в книге «Пароль не нужен»). Но почему читатель должен был недоумевать? Читающий книги Семёнова по порядку мог не понимать связи между данными произведениями, пока в сюжете не появился прежде им виденный на страницах персонаж. Собственно, в «Майоре Вихре» присутствует новая ипостась Исаева-старшего, теперь он важное лицо в немецкой верхушке — Макс Отто фон Штирлиц. Значит, следуя за русской белой эмиграцией, Исаев-старший к моменту описываемых событий оказался в Германии. Важно ли это? Не совсем.

Всё внимание группе диверсантов. Стало известно — немцы желают стереть Краков до основания. Чтобы это сделать, им не хватит взрывчатки, даже останови они военные действия и отправь всё имеющееся на вооружении для претворения такой идеи в жизнь. Но пусть взорвётся хотя бы что-нибудь. Советская сторона решает противодействовать. Подготовлены люди, составлен тщательно проработанный план, операция будет проведена с хирургической точностью. Случись по задуманному, не о чем тогда рассказывать. По классической формуле создания литературы в духе приключений, Семёнов начал наполнять повествование постоянными неудачами, благополучно разрешаемыми, чтобы вновь планы терпели крах. Группа диверсантов окажется разбросанной на большом друг от друга расстоянии. И их тут же накроют.

У читателя раз за разом возникает недоумение. С одной стороны, немцы — расчётливые хитрецы, способные всё видеть наперёд и глубоко анализировать происходящее. Тогда почему при тех же обстоятельствах они уже не видят на шаг вперёд, в очередной раз расписываясь в несостоятельности? Как яркий пример, группу накрыли, допросили, посадили в хорошо охраняемое место. Участники группы бегут, заранее зная, что у них не получится укрыться от обо всём ведающих немцев. И немцы идут по следу сразу с двух сторон реки, дабы точно настигнуть. Так и следует удача за неудачей со страницы на страницу.

В какой-то момент читатель обязательно потеряет нить сюжета. То группа действует, то они в тюрьме, то их допрашивают, то они где-то ходили, затем опять тюрьма. Говоря о группе, чаще подразумевается лишь майор Вихрь — Исаев-младший. Он-то и выйдет на собственного отца, представ на этот раз в образе коллаборациониста, работника-парикмахера, к которому без боязни шли немецкие офицеры. Окажется в качестве клиента у него и Штирлиц. И никто ничего не заподозрит. Это те самые немцы, постоянно описываемые Семёновым за расчётливых хитрецов. Может потому сам Штирлиц сумел достигнуть столь высокого положения. Хотя, если обратиться к следующему произведению Юлиана, немцы всё прекрасно знали, при этом ни в чём не мешая Штирлицу.

Как читатель понимает, тяжело логически осмыслить сообщаемое на страницах. Успокаивает фактическое соответствие — операция по разминированию Кракова происходила на самом деле. Семёнов взял её за основу для сюжета. Ему же пригодился образ Исаева из произведения «Пароль не нужен», потому и перешедшего из книги в книгу, так как он подходил по описанию. А после всё сложилось само собой.

Закончив, Семёнов не спешил уходить от образа им созданного разведчика. Последует ещё одна книга, пожалуй, самая известная. Там Исаев-старший, он же Штирлиц, возьмёт на себя главную роль.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Почему Викентий Вересаев не опасался за своё будущее, без раздумий воссоздавая реалии современных ему дней? А разве был должен проявлять беспокойство? Нигде не говорилось, ничем не подразумевалось, какими это грозит последствиями. Государство не успело перестроиться на новый лад, пока ещё не приступив к стиранию в пыль деятелей революционной поры. Пусть и близок становился тот период, сопровождающий едва ли не каждую революцию. Уже завтра могли начать устранять неугодных. И Вересаева, вероятно, задумывались приставить к стенке, хотя бы за описанное им в романах «В тупике» и в «Сёстрах». В действительности всё сложилось иначе. Ряд работ Викентия изъяли, в том числе и «Сестёр». И в годы Большого террора его держали под пристальным наблюдением. К 1943 году ему вручили Сталинскую премию первой степени за многолетние выдающиеся достижения в области искусства и литературы. Но изъятых из доступа произведений более не печатали.

О чём же таком Вересаев писал в «Сёстрах»? О становлении советского общества. Молодому государству не требовались образованные люди. Страна нуждалась в способных действовать во имя определённых интересов, не должных задумываться, насколько их поступки соотносятся с нормами морали. При этом, в противоположность подобным устремлениям, советский человек обязывался быть честным. То есть нужно поступать во имя всеобщего блага, на пути к достижению которого кому-то всё равно предстоит пострадать. Такое представление будет сохраняться вплоть до начала Великой Отечественной войны. Если это имело место, то почему о том не следовало рассказывать? Вересаев вновь взялся за перо.

Как гласит ряд источников, Викентию предоставили для ознакомления дневник, в котором сёстры попеременно оставляли записи. Сообразуясь с ему доставшимся, последовала долгая работа над содержанием. Читатель может запутаться, чья запись представала перед ним на очередной странице. Отмечал читатель и тяжёлый слог автора. Манера изложения у Вересаева оставалась такой же сложной, каковой он писал предыдущие произведения.

Что по наполнению? Как будто бы соцреализм. Рабочие на заводе могут быть чрезмерно заносчивы. Они делают важное дело, считая оттого себя ещё более значимыми для предприятия. Могут устраивать драки, прогуливать работу. За это их начнут пристыжать. Окажется, провинившийся легко сделает любую справку, поскольку знает нужных людей, тем более не раз распивал с ними спиртные напитки. Ему неважно, сколько у него приводов в милицию. Он не считает, будто позорит звание комсомольца. Действие развивается в понятном для читателя духе — последует борьба за перевоспитание нерадивого. Вроде Вересаев не перегибал палку. Однако, столь отрицательного персонажа явно не следовало описывать. Не Викентий, так другие будут писать в духе такого же сюжета, создавая множество однотипных по содержанию книг, в отличии от него описывая борьбу хорошего с лучшим.

Но и у Вересаева есть борьба хорошего с лучшим. Выполнять нормы — хорошо, перевыполнять — лучше. Кто не хочет поступать лучше, будет подвергнут осуждению, а кто выполняет — уже завтра вынужден будет перевыполнить новые нормы, установленные согласно способности по их достижению. Как о таком не поговорить? И опять — не перевыполняющих начинают осуждать. Аналогичные рассуждения возникают среди крестьян. Иметь много имущества — хорошо, поделиться оным с товарищами — лучше. Крестьянин готов отдавать при условии, что о его, например, корове, будут заботиться столь же усердно. У знающего дело писателя за коровой бы начали следить, получая с неё удои, перевыполняющие план. У Вересаева не так! Отдай корову другим — выдоят до смерти, не думая проявлять заботу. Отдай удобренную землю, будут выращивать урожай, в свою очередь не задумываясь о внесении удобрений.

Получается, писал Викентий Вересаев о важном, отражая проблемы общества. И ценить его следовало как раз за это. Да в обществе всегда сохраняется низкопоклонство, претворяющее в жизнь вредные стремления, понимаемые за неизменно нужные. За противление этому роман «Сёстры» попал под запрет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее