Рубрика: Беллетристика

Казалось бы, теперь Гонкуровская премия становилась гарантом признания заслуг. Неважно, что могло быть написано в год награждения, важен прежде пройденный путь. Но в 1927 году случилось иначе. Премии удостоился никому неизвестный писатель. За его плечами был один изданный под псевдонимом поэтический сборник. И особых планов на литературу автор пока не строил. Но жизнь порою смотрит благосклонно. Как Морис Бедель смог обратить на себя внимание? Он написал историю о драматурге, отправившемся в Норвегию, по сути — нечто вроде любовных похождений француза в северных широтах. После пошёл в книжный магазин крупного издательства, кассирша послала к директору, которому Морис отдал рукопись. А далее — тишина. С ним никто не обсуждал вопрос публикации. Просто в один прекрасный день его поставили перед фактом — рукопись принята в работу. И уж совсем Бедель не мог ожидать вручения ему Гонкуровской премии. Так человек, ещё ничем себя не проявивший, стал одним из признанных писателей Франции.

Столь быстрый взлёт не был ему на руку. Получив внимание читателя, взобравшись по профессиональной лестнице до должности главы Общества литераторов, продолжая создавать художественные произведения, прежнего интереса к своим работам уже не находил. Тем Бедель лишь подтверждал пагубное влияние Гонкуровской премии, более нужной для подтверждения уже достигнутых позиций в качестве писателя, нежели в виде возможности широко о себе заявить. Отныне предстояло писать произведения, ничем не уступающие самому первому, с которым всегда будет производиться сравнение. По правде говоря, написать лучше можно было много раз. Но мало кто проявлял интерес к его дальнейшему творчеству.

У Франции всегда были крепкие связи со скандинавскими странами. Шведы и норвежцы могли писать на французском, тогда как сами французы скорее просто проявляли интерес. Это не избавляло от различных обоюдных надуманных мнений. Как о Франции можно сказать много глупостей, не имеющих отношения к действительности. Так и о Норвегии можно иметь представление, на деле оказывающееся ошибочным. С этим и предстоит разобраться главному герою повествования. Он отправился в путешествие по морю, беседует с дамой. Всё им услышанное про Париж — его забавляет. Мало иметь представление о французской столице, нужно там хотя бы один раз побывать. Впрочем, иногда достаточно послушать людей там бывавших, благодаря чему сложится не менее правдивое мнение. Но в большинстве представлений прочих людей формируется идеалистическая картинка, скорее связанная с приятными ожиданиями.

Что касается Норвегии: в плане природных особенностей — всё совпало. Открытые участки тела неизменно мёрзнут под воздействием холода. Но главному герою хотелось проверить совершенно другое. Его интересовали местные женщины. Следовало установить, насколько романтичные живут там особы. Неужели и правда: чем севернее, тем в них меньше романтики? То есть стоит перешагнуть за шестьдесят градусов северной широты, как по мере продвижения романтический пыл в женщинах начинает угасать. А если двигаться всё дальше, то там и вовсе не встретишь девичьих улыбок, натолкнувшись на непроницаемость лиц. Именно с этим и следовало разобраться. Почему такое обстоятельство больше всего беспокоило француза — понятно. Достаточно вспомнить Париж, где жили особые создания, беззаботные по натуре и лёгкие на представления о жизни, готовые полностью растворяться в любви. Или это такой же миф о Париже, как многое остальное?

Каким бы образом оно не казалось, рассуждения Беделя были интересны французскому читателю. Не всё ведь зачитываться похождениями французов где-нибудь на Северном полюсе, любопытно узнать и про похождения в Норвегии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит ли пытаться вникать в произведение от Кери Хьюм? Что это за люди-скелеты, о которых она взялась повествовать? Всё происходит от особенностей культуры маори, разделённых на племена, где само слово «племя» дословно переводится как «кости». Насколько это важно для понимания содержания? Вовсе не имеет значения. Читатель скорее должен понять: ему предстоит знакомиться с бытом, имеющим отличия от его миропонимания. Вследствие чего возникает необходимость внимательнее относиться к содержанию. Очень многое из описанного на страницах станет сложным для восприятия. Можно даже сказать, такая книга могла появиться разве только в Новой Зеландии, где проявляемая друг к другу жестокость стала залогом выживания. И дело не в традициях по поеданию умерших предков или охоте за представителями других племён, а в сложностях взаимоотношений, когда избиение даже самых близких людей не считается предосудительным.

Вникнуть в содержание действительно тяжело. А будь Кери Хьюм настойчивей, вовсе бы не получилось, особенно человеку, далёкому от повседневного общения на английском языке. Произведение было частью отшлифовано, избавленное от новозеландских форм английского языка. Но так оно воспринимается при поверхностном ознакомлении, само смысловое наполнение текста не менее сложное, всё так же закрытое от читателя. Какое бы действующее лицо не появлялось на страницах, оно полно скрытых от внимания деталей. И не до конца ясно, насколько автор стремился всё изображать верно.

Если мотивы основного действующего лица, творческой натуры, читателю более всего понятны. То остальных — нет. Другой персонаж — мальчик семи лет, чьё прошлое неизвестно, к тому же он лишён возможности говорить из-за прежде им пережитых испытаний. Третье лицо — неблагополучное и асоциальное. Вокруг каждого из них Кери Хьюм строила повествование, пытаясь найти в данном треугольнике общее. И все они тем или иным образом относятся к маори и пакеха (новозеландским европейцам). А читатель, внимая развитию повествования, приходит во всё большее недоумение, видя прогрессирование жестокости.

Кери Хьюм словно постепенно подготавливала читателя к обрядам и традициям маори. Сперва следовало проникнуться сочувствием к мальчику. Взявшийся из ниоткуда, он воплощает собой нечто странное: стоически терпит боль, но исходящий на крик, стоит его побудить к произношению слов. Он не станет избавляться от занозы, будто её не воспринимая. И к прочему относится с такой же лёгкостью. Какая именно драма случилась в его жизни, если теперь столь просто переносит страдания? Не потому ли Кери Хьюм описывает сцены избиения мальчика приёмным отцом, как некоторое напоминание, насколько может быть сложным понимание маори к традиционным для них методам по воспитанию детей.

И когда читатель начинает знакомиться с давними обычаями маори, прежде описанные жестокости уже не воспринимаются в столь же негативном восприятии. Пусть ничего необычного Кери Хьюм не описывает. Свойственное полинезийцам стремление к каннибализму — хорошо известно. Кто писал о народах Океании, никогда не обходил это стороной. Только на одних островах к поеданию человеческой плоти относились умеренно, на других — с крайней степенью агрессии. И связано то было чаще с отсутствием возможности иным образом питаться мясом. В Новой Зеландии подлинно нового явления не сформировалось — всё это полинезийцы принесли и на её земли.

Разве не станет интересным ознакомиться с ещё одним вариантом развития человеческого общества? Не всё внимать будням на землях Индии или Африки, порою нужно вспомнить про места, чаще всего забываемые. Может поэтому в 1985 году роман «Люди-скелеты» был удостоен Букеровской премии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждый человек знает, Великая Отечественная война пришла в Советский Союз через территорию Белорусской Республики. И потому должно быть понятно, основная тяжесть с первых дней коснулась её жителей. Немец прошёл быстро, но потребовалось ещё больше усилий по удержанию местного населения в повиновении. Особо расцвело партизанское движение, изначально действовавшее самостоятельно. Поныне известны случаи громких диверсий, умело проводимых против инфраструктуры, подконтрольной немцам. Но Иван Шамякин взялся писать немного о другом. Он посмотрел на белорусов, как на вынужденных претерпевать лишения, всё более ожесточаясь против врага. Посмотрел и на немцев, увидев в них не жестоких зверей, пришедших стирать людей в пыль, а более ожесточившихся под гнётом оказываемого им сопротивления. Всё это Шамякин описывал, опираясь на слова других, поскольку сам с 1940 года проходил службу в Мурманске.

Перед читателем обычная белорусская деревня. Изредка туда наведываются немцы, всегда с целью обнаружить партизан или им помогающих. В случае обнаружения следовала немедленная расправа. То есть Шамякин представлял ситуацию так, что согласись белорусы терпеть присутствие немцев на своей земле, никто бы не стал сжигать их дома и казнить людей. Наоборот, оставленным для охранения немцам хотелось служить в спокойствии и тишине. Они желали провести дни без участия в боевых действиях. Сам же Шамякин говорит, сколь на деле всё оказывалось иначе. Находясь на белорусских землях, немцы считали, будто на фронте гораздо легче, поскольку тут можно быть убитым в любой момент, да и фактически оказывалось, удержать контроль сложнее, нежели продвигаться на позициях вглубь Советского Союза.

Читатель может не согласиться с подобным мнением. Тогда нужно посмотреть на описываемых немцев в начале произведения. Они улыбаются белорусам, не таят на них зла. Если кто говорил о насилии над женщинами, немецкое начальство тех сурово наказывало. То есть немцы понимали, насколько опасно жестоко обращаться с местными. В последующем Шамякин предложил поступки немцев считать за проявление страха. Они доводили себя до безумия, особенно в случае случайного спасения от снайперской пули. Однажды попав в подобную ситуацию, человеческое в них исчезало, и более к белорусам пощады они не испытывали. Отныне уничтожали всякого, самую малость причастного к партизанам: прилюдно казнили всех родственников. Вследствие этого обоюдная ненависть многократно усиливалась.

Учитывая такие сложности в понимании неприязни между немцами и белорусами, Шамякин добавил в повествование предателей. Без их присутствия произведение осталось бы неполным. Предатели белорусского народа действовали умело. Многие планы не находили развития, вовремя пресекаемые. Особого внимания должен быть удостоен случай, как белорусские партизаны задумали проникнуть в ставку немецкого командования под видом своих, приведя в действие взрывное устройство. Шамякин этот момент рассмотрел со всех сторон. Читателю оставалось пожалеть диверсанта, обречённого принести себя в жертву, приведя приговор немцам в исполнение. И отчасти сочувствовал врагу, вынужденному погибнуть из-за сложившихся против него обстоятельств. Но предателю читатель точно не проявил сочувствия. Касательно данных представителей белорусского народа Шамякин не сделал ничего, чтобы хотя бы как-то понять и принять их мотивацию.

Кто бы не говорил, будто «Глубокое течение» — типичная книга о Великой Отечественной войне и о белорусских партизанах, с таким мнением соглашаться не следует. Позже будут писать о происходивших тогда событиях, используя полагающийся пафос, клишировано. А у Ивана Шамякина показаны прежде всего люди — одни, шедшие порабощать по воле, навязанной им сверху, и другие, добровольно посчитавшие за необходимое отстаивать неприкосновенность родной для них земли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Произведение, которого уже никогда не могло быть опубликованным. И Грин явно это знал. Он и не должен был искать издателя. Тогда почему не писал того, что найдёт читательский отклик? По причине понимания бесплотности оставшихся дней. Больной раком желудка, Грин разве только и находил отдохновение в писательстве. Зачем вспоминать былое, возможно и послужившее причиной заболевания. В «Автобиографической повести» Александр рассказал, сколь тяжела была участь его молодых лет. Пусть он сам выбрал такой путь. Всё же винить в том никого не следовало. Никто не заставлял вести такой образ жизни, претерпевая лишения. Вполне может быть, причина возникновения рака желудка вовсе иная. Сути это не меняло. Самочувствие Грина должно быть понятным. Нормально принимать пищу он не мог. Оставалось согласиться с неизбежным, находя отдохновение в написании ещё одной, вполне быть может, последней повести.

Это повествование без начала и конца: фрагмент чего-то большего. Читатель с первых строк погружался в происходящее. В тексте нет вводной, благодаря чему читатель смог бы ориентироваться в содержании. Оттого текст крайне сложен для восприятия. Его таким и нужно понимать — Грин писал для себя, и он один знал, какую именно историю хотел рассказать.

Что читатель мог понять из содержания? Повествование о судьбе человека и его дочери, поселившихся подальше от людей. Это не уберегает их от новых знакомств. Приходится общаться со всеми, с кем теперь сводила судьба. И оказывается, не они одни предпочли скрыться от прежнего окружения. Есть те, кто за необдуманные действия решил поселиться рядом с ними. Более того, людям всё равно есть дело до желающих жить вдали от них. Теперь возникает интерес, почему был сделан именно такой выбор. А когда выясняется, что у них растут особые цветы, которые они никому не хотят показывать, впадают в едва ли не подлинное безумие. В очередной раз происходит трагедия, снова заставляющая искать место, где будет ещё меньше людей.

Конечно, читатель, знакомясь с таким сюжетом, мог искать отражение боли самого Грина. Александр сам бы хотел жить, оставаясь вне внимания негативно к нему относившихся сограждан. Что такого он сделал, получая такой уровень нетерпения? Да, он не писал произведений на потребу дня. Так писатель и не должен создавать на заказ. Творца вообще нельзя принуждать! Иначе это следует называть не творчеством, а халтурой. Он нашёл место, где жил в относительном спокойствии, и всё равно к нему вторгались нежданные посетители. Испытываемым неудовольствием приходилось делиться со страницами. Только ехать было уже некуда. Да и зачем? Оставалось дождаться неизбежного.

Всему приходит время к завершению. Но чаще обычного конец становится неожиданным. Можно даже сказать, не в самое подходящее для того время. Наступление лучшего из возможного кажется вот-вот осуществившимся. Именно с ощущением этого больше всего и хочется продолжать жить. Как бы к тебе негативно не относились, или вовсе тебя не воспринимали, ты знаешь, что не станешь свидетелем благоприятного к твоей памяти отношения. Пусть в мыслях других ты окажешься вовсе не таким, каким был на самом деле. Твой образ домыслят, подменив реального тебя — тобой выдуманным. А может ты станешь героем чужих книг. Или вовсе войдёшь в золотой фонд культурного наследия. И Грин понимал — всё это ему уже не потребуется. Может и правда — следовало оставить любовь к написанию прозы при себе. Он же — дарил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же делать дальше? О чём писать, чтобы не вызывать нареканий в обществе? Вероятно, в качестве примера Александр взял творчество Максима Горького. Почему бы не писать о собственном прошлом? Если быть честным перед собой, Грин вполне мог выбрать такой же псевдоним. Разве не менее горька его собственная судьба? И рассказов он напишет ничуть не меньше. Да и ему, как человеку наблюдательному, известно историй из жизни разных людей гораздо больше, чем он успеет их художественно обработать. Если советский читатель требует иной литературы, Грин готов был уступить. Дабы казаться правдивее, создаст цикл из повествований, объединённых общим названием. Так родился замысел «Автобиографической повести», куда вошли рассказы «Бегство в Америку», «Охотник и матрос», «Одесса», «Баку», «Урал» и «Севастополь».

За количеством прошедших лет всего можно и не упомнить, тем более в таких подробностях. Читатель становился свидетелем жизни Грина, какой писатель хотел её показать. Александр не выгораживал собственных умений, неизменно показываясь за не самого способного человека. Что с него взять? Профессиональный лоботряс, предпочитавший сбегать от суеты в дикие местности, находя отговорку в виде увлечения охотой. В школе он учился плохо, озорничал, и потому его однажды исключили. Что оставалось делать? Разве только задуматься о судьбе матроса. Для этого герой воспоминаний Александра желал отправиться в Одессу для поступления в мореходные классы. Прежде, никогда не покидавший Вятку, он отправился в дальний путь. К жизни был вовсе неприспособлен, поскольку не умел сберегать денег. Благо ему часто встречались люди, позволяющие находить силы для продолжения существования. Как тогда — некий случайный попутчик дал рекомендательное письмо, благодаря чему герой повествования не сгинул. Так и после Грин находил людей, за него просивших. Оттого Грин продолжал находиться на плаву в окружении отрицательно к нему настроенных сограждан, в части литературы пока ещё спасаемый протекцией Максима Горького.

Исследователи творчества Грина говорят, не всё описанное в повести имело место быть на самом деле. А ещё о многом Грин просто не успел рассказать. Жизнь Александра была гораздо богаче на события. Кем только ему не приходилось быть. То читатель отметит и сам, наблюдая за повествованием, отмечая нужду главного героя, не знающего, чем будет заниматься завтра, берясь за абсолютно любую работу. Почему не искал заработка в родной для него Вятке? Нигде не сказано, будто отец гнал сына на заработки. Скорее, каждый раз, отец принимал сына назад, заново снабжая, чтобы сын попробовал силы где-нибудь ещё. Тогда где и когда родится литературный талант? В какую пору Грин решит зарабатывать именно писательством? Информация об этом в повести отсутствует. А зная теперь, каким Александр будто являлся исполнительным, возникает огромное сомнение, словно он действительно мог быть умелым рассказчиком. Однако, повесть писалась ради цели показаться для советского читателя с нужной к его пониманию стороны.

Ведь читатель должен был понять, Грин — не писатель-фантазёр. Он — свой! Он — человек, прошедший через горнило испытаний. Грин — гонимый царской властью человек, на самом деле отсидевший несколько лет по политической статье. Он — не выходец из дворянского класса. И жизнь его помотала ничуть не хуже прочих. А то, что он в последние годы царской власти и в первое десятилетие после не мог писать о страданиях других, то теперь всё понял и осознал. С таким подходом к творчеству Грин очень скоро станет востребованным! Но тому уже было не суждено случиться — в июле 1932 года он умрёт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №4

«Не слишком ли много Штирлица?» — могли спросить Семёнова после публикации «Бомбы для председателя». А Семёнов, не разобравшись в сути вопроса, должен был ответить: «Как видите, Штирлица снова практически нет на страницах». Но вопрос касался очередного произведения вокруг одного и того же внутреннего персонажа, переходящего из книги вот уже в четвёртую книгу подряд. А Семёнов всё-таки ответил верно: Штирлиц вновь скрывается от читателя, заметный разве только в начале и в конце повествования. Главными героями действия стали другие. Например, прокурор Берг, предельно честный человек, желающий пролить свет на тёмные поступки деятелей, вышедших из недавнего мрачного прошлого Германии. Поэтому, кто желает поговорить именно о Штирлице, должен опираться на другие произведения. Сам же Семёнов дал представление читателю — довольно книг о разведчике, пусть эта станет последней.

События происходят в современные для автора дни — в 1967 году. Случается несколько загадочных происшествий. Одно — смерть немецкого гражданина, сына влиятельного предпринимателя. Другое — убийство болгарина, аспиранта при Исаеве. Оба как-то связаны с ростом неонационалистических настроений. Это интересует прокурора Берга. Подключается и Исаев, ведущий собственное расследование. Читателя должен интересовать ход мысли именно Берга. Семёнов представил его больным стариком, постоянно сетующим на проблемы со здоровьем. Он словно бы оживает на страницах, когда всякий разговор сводит к тому, как тяжело ему даётся язва двенадцатиперстной кишки. Допрос следует за допросом, которые изредка разбавляются прочими сценами.

О чём эти прочие сцены? Чаще они переносят читателя в прошлое, как бы продолжая события после «Семнадцати мгновений весны». Гитлер заканчивает жизненный путь, передавая полномочия Карлу Дёницу. Война завершается. Рассказ на этом не заканчивался — следовало повествование про увлечения Гиммлера. Семёнов, как и прежде, оставался верен рваному стилю. Вот на страницах рассуждения о превалировании астрологии над астрономией, о мужской и женской верности, о чём-то ещё. Вновь возникает сцена с допросом, Берг снова жалуется на здоровье, в очередной раз вспоминает Третий Рейх, когда он служил нацистам, отстаивая правду несправедливо обвиняемых. Читатель начинал путаться, не видя сути проводимого расследования. Вспоминал и про Штирлица-Исаева. Куда он потерялся? И к чему всё это должно было быть увязано в одно произведение?

Всё разрешается быстро, практически неожиданно. Умелые действия Исаева спасут положение, а преступники будут выведены на чистую воду. Без каких-либо к тому предпосылок. Читатель начинал понимать, насколько ему знакомый Штирлиц прежде не был столь уверен в своих поступках. Тут он пошёл на отчаянный шаг, применив метод шантажа. А читатель наконец-то понял, почему в название вынесена «Бомба для председателя» (или как первоначально произведение называлось — «Бомба для господина председателя»). Что касалось Берга, к тому моменту уже умершего, то он стал одной из жертв, в череде которых следующей должен был стать Исаев, по воле писателя разгадавший подстроенные против него козни.

Теперь с циклом об Исаеве-Штирлице должно быть покончено. Да и где ему найти применение, если только не случится из ряда вон выходящего события. Впрочем, Семёнов ещё вернётся к данному персонажу. Совсем скоро выйдет сериал по книге «Семнадцать мгновений весны», после успеха которого вне воли придётся вернуться к каким-либо другим событиям, в которых мог себя проявить Штирлиц. Пока же читатель с сожалением закрывал книгу, не найдя в тексте ладного для ознакомления сюжета. Ещё не раз читатель подумает о прекрасных экранизациях по произведениям Юлиана Семёнова, тогда как само повествование от писателя его в который уже раз разочарует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Викентий Вересаев — очень непростой для чтения автор. За его беллетристические работы нельзя браться без предварительной подготовки. Нужно долго настраиваться на чтение, поскольку читатель заранее понимает — не получится в полной мере осмыслить изложенное на страницах. Можно сказать, Вересаев не так много успел написать, и зарекомендовал он теперь себя уже более в качестве составителя очерков о деятельности медицинского работника. Но если читателю знакомы более поздние произведения Викентия, он знает, иначе Вересаев писать не станет. Такова манера Викентия — писать очень сложным для восприятия образом. Можно ещё сказать, нужно быть его современником, дабы полностью уяснить нюансы. Да разве писал Вересаев, думая наперёд, каким образом его начнут воспринимать после? Особенно при том обстоятельстве, что читать его будут уже не те люди, которые его тогда окружали. Успеет смениться несколько государств, когда для потомков события предреволюционной поры в Российской Империи станут чем-то далёким и малопонятным. Поэтому, берясь, допустим, за повесть «На повороте», читатель сталкивался с невозможностью грамотно осмыслить.

Дело не в неспособности читателя. Иной писатель умеет донести текст любого уровня сложности. А Вересаев этого делать не умел. Он и не был обязан подстраиваться под читательские запросы. Он созидал в меру способностей. И благодаря этому его продолжают помнить. Пусть в большей части не по художественной литературе. Зато, прикоснувшись к «Запискам врача», читатель мог пожелать познакомиться с творчеством автора подробнее. Тогда и становилось понятно, насколько это непростое дело. Как не вгрызайся, останешься в сомнениях. Единственное облегчение, когда наступал черёд чтения вересаевских воспоминаний, обычно написанных крайне интересно и увлекательно. Из этого можно сделать единственный вывод — художественное изложение становилось испытанием и для самого Викентия, вероятно писавшего через задействование огромных усилий.

Что видит читатель на страницах взятого для рассмотрения произведения? Некое действие. Проще говоря, едва ли не полное его отсутствие. Как тут не вспомнить про пьесы Чехова, столь же внутренне пустые, только наполненные глубоким смыслом, если о таковом подскажет кто-то посторонний. Так и у Вересаева. «На повороте» — отражение перемен в обществе. Правда ли это? Подсказывают, что часть действующих лиц полна энтузиазма и веры в светлое будущее. Другая часть — предрекает движение к чёрным дням. Если задуматься, получится подобное определение применить к чему угодно. В жизни ведь иначе не бывает. Даже в самом светлом одни увидят скорый крах, и в самом чёрном — прочие заметят проблески исправления ситуации к лучшему. Но ведь впереди поражение в русско-японской войне и революционные события 1905 года: ответят самые негативно настроенные. Исходя из знания должного последовать, делаются скорые выводы об увиденном в произведении Вересаева. Что тут скажешь? Да и скажешь ли? Сомнительно, чтобы в 1901 году Викентий думал настолько наперёд, а в далёкой перспективе и о гражданской войне.

Не видит читатель и развития действия. Ничего не может происходить, если герои произведения заняты беседой друг с другом. Они обсуждают текущее положение, возможное будущее, их интересы сталкиваются. Эти беседы полагается разбирать специалистам по истории страны времени царствования Николая II. Читатель может сказать, всё гораздо проще. Вот есть один персонаж, есть другой. Один смотрит в будущее, видя в нём рост неприятных для него сил. Другой — ожидал совсем иного развития событий. Теперь они сходятся в разговорах о дельности и нужности выбора определённого пути. Всё это крайне сложно, более из-за манеры изложения Вересаева. Тут лучше рекомендовать знакомиться с текстом самостоятельно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Давайте пройдёмся кратко по драматургическим изысканиям Мережковского. Стоит ли некоторые из них упоминать? Например, сохранился короткий отрывок из двух актов пьесы «Мессалина» (1881), один акт пьесы «Сакунтала» (1886), короткий драматический этюд в стихах «Митридан и Натан» (начало 1880-ых), драма без названия (середина 1910-ых). О прочих нужно сказать чуть подробнее.

В 1886 году Дмитрий пишет «Осень». При жизни публикации не состоялось. Проблематика в произведении отсутствовала, разве только понимаемая в качестве любовного треугольника. Женщины говорят о любви, мужчины — о политике. Драматическая составляющая всё же имелась — молодым свойственно принимать страдания за любовь.

В 1887 году — стихотворная драма «Сильвио», позднее опубликованная в немного сокращённом варианте под названием «Возвращение к природе», основанная на одной из пьес Кальдерона. Писать подобное было довольно опасно, учитывая сюжет, согласно которому царского сына малюткой отдают на воспитание в дикие места, потом дают ему понимание возвращения к власти, её снова отбирая, после чего царский сын начинает войну против отца. То есть, по сути, революционный бунт. В итоге сын становится властителем по праву силы, а не согласно принципа наследования.

В 1892 году — драма «Гроза прошла», первоначально задуманная под названием «Писатель»: о литературном процессе. Больной чахоткой писатель, до того остававшийся невостребованным, не испытывает светлых надежд на будущее. Впереди его ждёт разве только смерть и забвение. Если бы не жена, так тому и быть. Но жена совершает поступок ради мужа, раздобыв требуемые деньги. Жизнь налаживается. Писатель основывает журнал. Теперь уже он отказывает другим в праве на публикацию. Жена не понимает мужа. Почему он не желает помогать бедствующим литераторам, придумывая для того отговорки в виде принципов? И решает ему сознаться: деньги получила за оказание интимных услуг. И далее развивается драма, как оскорблённый этим поступком жены, писатель готов от неё отказаться, а после и от некогда взятых ею денег.

Совместно с Гиппиус и Философовым в 1907 году написан «Маков цвет». Нетипичное для Мережковского произведение, оттого крайне трудно читаемое. Повествование касалось событий 1905 года, в одном из действий упоминается сражение под Мукденом. К 1913-14 относится драма «Будет радость» — столь же тяжелая для чтения. Ничуть не лучше, написанная в 1914 драма «Романтики». Современники назвали её скучной, скучнейшей и снова скучной. Может это связано с тем, как трудно было перестроиться под быстро меняющиеся реалии XX века, желая писать не о прошлом, а про настоящее.

К 1916-19 относят создание инсценировки «Юлиан-отступник», при жизни Мережковского не публиковавшейся. К 1918-19 относят инсценировку по другому произведению того же цикла — «Царевич Алексей», в 1919 году поставленную на сцене.

К 1930 году Мережковский написал по заказу киносценарий «Борис Годунов», взяв за основу сцены из произведений Пушкина и А. К. Толстого, составив по сути пьесу, следя за развитием которой читатель разве только и видел развитие событий, приведших к началу Смутного времени. В промежутке до 1935 написан ещё один киносценарий — «Данте», теперь уже имеющий сквозной сюжет, как человек пронёс любовь в сердце, сумев обрести ответное чувство только оказавшись в раю. Ни один из киносценариев экранизирован не был. Если «Борис Годунов» по неудачности составления, то для «Данте» нашли оправдание в виде начавшейся войны.

Так уж получилось, что лучше прочих у Мережковского получились пьесы «Павел I», «Возвращение к природе» и «Гроза прошла». Всему прочему суждено остаться без читательского внимания. Но если будет желание у театральных деятелей, они могут выразить несогласие с данным мнением.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Интерес к исторической прозе побудил Бахревского вновь отразить события, возможно имевшие место в годы царствования Алексея Тишайшего. Новым персонажем был выбран мифологический разбойник Кудеяр. Каждый народ искал своего защитника, готовый наделить нужными для того качествами едва ли не кого угодно, притворно представляя за своего радетеля. И с века шестнадцатого пошёл слух о некоем атамане, чья воля настолько сильна, что перед нею склонит голову сам царь-батюшка. Но был ли подобный атаман в действительности? Бахревский поступил проще, сделав звание разбойника Кудеяра переходящим. Когда прежний владелец имени умирал, он передавал его следующему, порою едва ли не случайному человеку. Оттого разбойник Кудеяр продолжал жить, впервые появившийся на устах молвы где-то во времена Василия III, пережив Ивана Грозного, события Смутного времени, благополучно дожив до времён Алексея Тишайшего. Но жить ему оставалось недолго, поскольку начнут появляться другие атаманы, вроде Степана Разина и Емельяна Пугачёва, память о которых затмит его имя.

Читателю может не понравиться построение предложений. Владислав пишет так, словно излагает древнерусским способом, побуждая воспринимать рассказываемое за нечто подлинно героическое. Да и начало у произведения величественное — в Москву прибыл патриарх Антиохийский Макарий вести разговоры с русским царём, но по незнанию русского языка, с трудом говорил на плохо ему знакомом греческом, поскольку родным для него был арабский, и турецким владел сносно. В посольском же приказе был человек особый — Георгий Драгоман, успевший побывать в Валахии, в Турции и в Англии. За некое надуманное прегрешение его бросают в темницу, где один из сидельцев ему раскрыл расположение атаманского клада, заодно передав право на имя разбойника Кудеяра. Так на глазах читателя начинает создаваться отражение желаний простого русского народа. Только не совсем было понятно, что именно не устраивало народ в действиях царя Алексея Тишайшего, тогда прозываемого иначе — Алексеем Михайловичем.

Причину недовольства Бахревский вскоре поясняет. Против царя народ ничего не думает. А думает против бояр, отбиравших последнее. Царь-батюшка и не ведает о творимом ими на Руси. Взросла пшеница при плохом урожае, бояре кроху не оставят. Самую худую лошадь себе заберут. Крестьянину оставалось ложиться и помирать. И как с этим начнёт бороться Кудеяр? По вере народной — сам отберёт у бояр, раздав бедным. На деле же боролся Кудеяр скорее с ветром, так как отобранное стремительно дорожало, становясь вовсе недоступным для крестьянина. Случались и другие несчастья. Ежели война с Польшей, пшеница шла на прокорм армии. Где уж о мужике думать? Что касается ряда успешных действий Кудеяра, они становились допустимыми за счёт внешних действий царской власти, когда не имелось возможности направить войска для усмирения внутреннего бунта. Ещё бы не имелось на страницах мыслей о благородном происхождении разбойника Кудеяра, будто бы им являлся сам Василий Шуйский.

Разумно осмысливать происходящее на страницах не требуется. Бахревский ещё раз попробовал силы, утвердившись во мнении о необходимости и дальше писать подобное. Пока у него это получалось крайне поверхностно. Последующие произведения раскроют талант гораздо полнее. И читать его произведения станет подлинно интересно. Всё-таки имелась у Владислава особенность показать историю со стороны, о которой прежде читатель не задумывался. Даже повествование о Кудеяре — напоминание о словно бы утраченной легенде. Забыли люди такого атамана, мифологизировав уже новых радетелей за торжество справедливости. Впрочем, Бахревский лишь внёс лепту в его осмысление, создав представление, будто Кудеяр продолжал жить, оставшись в тени прочих атаманов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Жаркий на вручение Гонкуровской премии 1926 год не имел явного фаворита. За обладание премией сошлись на равных Андре Бёклер, Рене Бизе, Жорж Бернанос, Габриэль Рейар, Жан Дорсенн, Анри Деберли, Анри Дюкло и Марсель Жуандо. При новом рассмотрении претендентами дополнительно стали Анри Пурра, Жан Кассу, и не только. Но именно «Пытка Федры» за авторством Андри Деберли при каждом витке набирала всё больше голосов. До последнего чаша весов могла склониться в сторону Анри Пурра. И вот, когда большинство поддержало «Пытку Федры», Анри Деберли стал обладателем Гонкуровской премии. Почему имелось такое количество сомневающихся? Из-за особенностей сюжетной канвы. И читатель, знакомый с древнегреческой мифологией, должен догадаться, каким именно печальным событием ославила свою память Федра.

Федра — вторая жена Тесея, больше известного по мифу о минотавре. Древнегреческая мифология вообще крайне сложна из-за обилия описанных событий. Тесей стал царём Афин, у него был сын Ипполит от первой жены — Антиопы. К этому сыну как раз и воспылала страстью Федра, оклеветав его, а после добровольно расставшись с жизнью. Деберли не стал в точности воспроизводить миф, достаточно было простого упоминания Федры, чтобы избежать нарекания со стороны читателя. Всё-таки начало описываемых им событий относилось к 1925 году, то есть к моменту начала работы над произведением. Чтобы сбавить накал возможного негодования, Анри отправил читателя в прошлое, перенеся внимание на тринадцать лет назад.

Деберли не впервые брался за подобное. Таковым был его стиль — искать нечто развратное в окружавшем обществе. Он уже как-то рассказывал о взаимоотношениях школьной учительницы и отца её ученика. И далее он продолжил наполнять произведения схожими драматическими событиями. Пока из-под пера не вышла «Пытка Федры» — о запретной любви между мачехой и пасынком.

Не стоит думать, будто Анри чрезмерно живописал о им задуманном сюжете. Читатель не сразу мог понять, к чему должно подойти действие. Долгое и протяжное раскачивание сюжета скорее погружало в пучину скуки. Описывалась обыденность человеческого существования, где есть муж-моряк, его новая жена и сын от прежнего брака. Можно даже сказать, Деберли снова взялся за осмысление поступков учительницы, только теперь по отношению к ученику, поскольку мачеха должна была следить за успехами пасынка в учёбе. В определённый момент читатель увидит развитие событий, а далее всё происходит крайне стремительно, результатом чего едва не стала трагедия. В отличии от мифологической Федры, клеветать на пасынка не придётся. Жизнь сама подскажет благоразумное разрешение возникшей проблемы. Правда без необдуманных поступков повествованию не обойтись.

Критического осуждения не последовало. Наоборот, использовав такой сюжет, Анри Деберли добился требуемого для него признания. Впрочем, особого значения то по итогу не имело, он продолжил создавать новые произведения, которые если и рассматривали, то с оттенком написания их человеком, некогда ставшего лауреатом Гонкуровской премии, к каковым, как известно, с прежним интересом уже практически никогда не относились. Что касается непосредственно сюжета, есть вероятность, изложенное Деберли сказалось на происходившем переосмыслении миропонимания в самом Париже. Где, как известно, некоторое время побывает американский писатель Генри Миллер, написавший, в частности, «Тропик Рака», действие которого как раз и начинается примерно в 1925 году. А если мыслить категориями по прошествии ста лет, описанное Деберли можно воспринимать за отражение пикантных фантазий, без налёта какого-либо ощущения должной последовать расплаты. Но подумает ли кто взяться за «Пытку Федры» в наши дни?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее