Метка: литература россии

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №4

«Не слишком ли много Штирлица?» — могли спросить Семёнова после публикации «Бомбы для председателя». А Семёнов, не разобравшись в сути вопроса, должен был ответить: «Как видите, Штирлица снова практически нет на страницах». Но вопрос касался очередного произведения вокруг одного и того же внутреннего персонажа, переходящего из книги вот уже в четвёртую книгу подряд. А Семёнов всё-таки ответил верно: Штирлиц вновь скрывается от читателя, заметный разве только в начале и в конце повествования. Главными героями действия стали другие. Например, прокурор Берг, предельно честный человек, желающий пролить свет на тёмные поступки деятелей, вышедших из недавнего мрачного прошлого Германии. Поэтому, кто желает поговорить именно о Штирлице, должен опираться на другие произведения. Сам же Семёнов дал представление читателю — довольно книг о разведчике, пусть эта станет последней.

События происходят в современные для автора дни — в 1967 году. Случается несколько загадочных происшествий. Одно — смерть немецкого гражданина, сына влиятельного предпринимателя. Другое — убийство болгарина, аспиранта при Исаеве. Оба как-то связаны с ростом неонационалистических настроений. Это интересует прокурора Берга. Подключается и Исаев, ведущий собственное расследование. Читателя должен интересовать ход мысли именно Берга. Семёнов представил его больным стариком, постоянно сетующим на проблемы со здоровьем. Он словно бы оживает на страницах, когда всякий разговор сводит к тому, как тяжело ему даётся язва двенадцатиперстной кишки. Допрос следует за допросом, которые изредка разбавляются прочими сценами.

О чём эти прочие сцены? Чаще они переносят читателя в прошлое, как бы продолжая события после «Семнадцати мгновений весны». Гитлер заканчивает жизненный путь, передавая полномочия Карлу Дёницу. Война завершается. Рассказ на этом не заканчивался — следовало повествование про увлечения Гиммлера. Семёнов, как и прежде, оставался верен рваному стилю. Вот на страницах рассуждения о превалировании астрологии над астрономией, о мужской и женской верности, о чём-то ещё. Вновь возникает сцена с допросом, Берг снова жалуется на здоровье, в очередной раз вспоминает Третий Рейх, когда он служил нацистам, отстаивая правду несправедливо обвиняемых. Читатель начинал путаться, не видя сути проводимого расследования. Вспоминал и про Штирлица-Исаева. Куда он потерялся? И к чему всё это должно было быть увязано в одно произведение?

Всё разрешается быстро, практически неожиданно. Умелые действия Исаева спасут положение, а преступники будут выведены на чистую воду. Без каких-либо к тому предпосылок. Читатель начинал понимать, насколько ему знакомый Штирлиц прежде не был столь уверен в своих поступках. Тут он пошёл на отчаянный шаг, применив метод шантажа. А читатель наконец-то понял, почему в название вынесена «Бомба для председателя» (или как первоначально произведение называлось — «Бомба для господина председателя»). Что касалось Берга, к тому моменту уже умершего, то он стал одной из жертв, в череде которых следующей должен был стать Исаев, по воле писателя разгадавший подстроенные против него козни.

Теперь с циклом об Исаеве-Штирлице должно быть покончено. Да и где ему найти применение, если только не случится из ряда вон выходящего события. Впрочем, Семёнов ещё вернётся к данному персонажу. Совсем скоро выйдет сериал по книге «Семнадцать мгновений весны», после успеха которого вне воли придётся вернуться к каким-либо другим событиям, в которых мог себя проявить Штирлиц. Пока же читатель с сожалением закрывал книгу, не найдя в тексте ладного для ознакомления сюжета. Ещё не раз читатель подумает о прекрасных экранизациях по произведениям Юлиана Семёнова, тогда как само повествование от писателя его в который уже раз разочарует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Викентий Вересаев — очень непростой для чтения автор. За его беллетристические работы нельзя браться без предварительной подготовки. Нужно долго настраиваться на чтение, поскольку читатель заранее понимает — не получится в полной мере осмыслить изложенное на страницах. Можно сказать, Вересаев не так много успел написать, и зарекомендовал он теперь себя уже более в качестве составителя очерков о деятельности медицинского работника. Но если читателю знакомы более поздние произведения Викентия, он знает, иначе Вересаев писать не станет. Такова манера Викентия — писать очень сложным для восприятия образом. Можно ещё сказать, нужно быть его современником, дабы полностью уяснить нюансы. Да разве писал Вересаев, думая наперёд, каким образом его начнут воспринимать после? Особенно при том обстоятельстве, что читать его будут уже не те люди, которые его тогда окружали. Успеет смениться несколько государств, когда для потомков события предреволюционной поры в Российской Империи станут чем-то далёким и малопонятным. Поэтому, берясь, допустим, за повесть «На повороте», читатель сталкивался с невозможностью грамотно осмыслить.

Дело не в неспособности читателя. Иной писатель умеет донести текст любого уровня сложности. А Вересаев этого делать не умел. Он и не был обязан подстраиваться под читательские запросы. Он созидал в меру способностей. И благодаря этому его продолжают помнить. Пусть в большей части не по художественной литературе. Зато, прикоснувшись к «Запискам врача», читатель мог пожелать познакомиться с творчеством автора подробнее. Тогда и становилось понятно, насколько это непростое дело. Как не вгрызайся, останешься в сомнениях. Единственное облегчение, когда наступал черёд чтения вересаевских воспоминаний, обычно написанных крайне интересно и увлекательно. Из этого можно сделать единственный вывод — художественное изложение становилось испытанием и для самого Викентия, вероятно писавшего через задействование огромных усилий.

Что видит читатель на страницах взятого для рассмотрения произведения? Некое действие. Проще говоря, едва ли не полное его отсутствие. Как тут не вспомнить про пьесы Чехова, столь же внутренне пустые, только наполненные глубоким смыслом, если о таковом подскажет кто-то посторонний. Так и у Вересаева. «На повороте» — отражение перемен в обществе. Правда ли это? Подсказывают, что часть действующих лиц полна энтузиазма и веры в светлое будущее. Другая часть — предрекает движение к чёрным дням. Если задуматься, получится подобное определение применить к чему угодно. В жизни ведь иначе не бывает. Даже в самом светлом одни увидят скорый крах, и в самом чёрном — прочие заметят проблески исправления ситуации к лучшему. Но ведь впереди поражение в русско-японской войне и революционные события 1905 года: ответят самые негативно настроенные. Исходя из знания должного последовать, делаются скорые выводы об увиденном в произведении Вересаева. Что тут скажешь? Да и скажешь ли? Сомнительно, чтобы в 1901 году Викентий думал настолько наперёд, а в далёкой перспективе и о гражданской войне.

Не видит читатель и развития действия. Ничего не может происходить, если герои произведения заняты беседой друг с другом. Они обсуждают текущее положение, возможное будущее, их интересы сталкиваются. Эти беседы полагается разбирать специалистам по истории страны времени царствования Николая II. Читатель может сказать, всё гораздо проще. Вот есть один персонаж, есть другой. Один смотрит в будущее, видя в нём рост неприятных для него сил. Другой — ожидал совсем иного развития событий. Теперь они сходятся в разговорах о дельности и нужности выбора определённого пути. Всё это крайне сложно, более из-за манеры изложения Вересаева. Тут лучше рекомендовать знакомиться с текстом самостоятельно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Соглашение» | Книга №1

Прочь от дел земных, к чему-нибудь далёкому и космическому, где может происходить едва ли не всё, что у нас сочтут за фантастику или фэнтези. Так Лукьяненко пришёл к мнению о необходимости создать представление о цивилизациях на просторах Вселенной. И название придумал для произведения незамысловатое — «Порог», быть может понимая под ним точку преткновения перед неизбежным, когда даже земляне сумеют заявить о праве на доминирование в отдельно взятом сегменте космического пространства. Но писать о Вселенной не так просто. Нужно иметь фантазию неограниченного масштаба, дабы хотя бы вообразить нечто, способное существовать вовсе иначе, ни в чём не имея сходства с земным. Лукьяненко поступил проще. Нет у него планеты в виде разумного океана, как нет и чего-то такого же. Да и в принципе, кто может говорить, будто развитым цивилизациям должно быть присуще понятие разума? Потому, читатель взгрустнёт, увидев в иноземных цивилизациях нечто, вполне возможное к существованию на Земле. Однако, Сергей желал поставить совсем другую проблему. А именно — следовало разобраться, что есть такое мир, где не существует ни прошлого, ни даже настоящего.

Если есть проблема, о ней следовало сообщить сразу. Вполне возможно, приступая к работе над произведением, Лукьяненко имел общие представления, к чему в итоге подойдёт. Ему хотелось соединить на одном космическом судне представителей всех цивилизаций, создав едва ли не вселенский конгресс, показывая, как у них получается взаимодействовать. Благо, каждая цивилизация имеет сходство с земной. Кем бы они не являлись, по своему способу воздействия на окружающих они сходны с людьми. Антропоморфные ли это коты, прочие подобия животных, паразиты или вовсе неустановленные формы: все на одном уровне с людьми. И читателя это начнёт утомлять, сколь не старался бы Сергей показывать рождение между ними симпатий и антипатий. Не его это конёк. Да и позиционирование автора никогда не было направлено на склонность к различного рода половым и сексуальным извращениям.

Важной для внимания становится вторая часть. Каждая цивилизация использует собственный способ передвижения по Вселенной. Земляне пользуются кротовыми норами, петляя по космическим лабиринтам, в момент перехода исчезая из настоящего. А вот самая таинственная цивилизация использует метод, являющийся катастрофическим для всего, попадающегося им на пути. То есть всякий объект, вступивший с ними во взаимодействие, даже не аннигилируется, вовсе исчезая, словно его никогда не существовало. Насколько это вообще возможно? По логическому представлению — всё материальное подвержено деструкции. Но его уничтожение не приводит к радикальным изменениям во времени. Проще говоря, коснись неведомая цивилизация целой планеты, то история пойдёт иным ходом. Логически это действительно невозможно осмыслить.

Как пример, Лукьяненко показывает две цивилизации, мирно развивавшихся на соседних планетах, в одно время начавших осваивать космическое пространство, всегда находящие способ договориться о разделе ставшего им доступным пространства. Пусть таковое кажется за идиллическое. Мало того, что две цивилизации не сходятся в военных действиях за территорию и ресурсы, так они ещё стабильны внутри себя, их общества быстро приходят к всех устраивающей точке зрения. Теперь в события вмешивается таинственная цивилизация, из-за чьего воздействия исчезает один из объектов. Теперь две цивилизации, никогда мирными не являвшиеся, вступают в войну на взаимное уничтожение. И если бы не застрявший в кротовой норе земной корабль с главными героями повествования, читателю не стать очевидцем подобной перемены.

То есть Сергей дал новое осмысление сущности бытия. Речь не шла про многогранность пространств. Существует единственное пространство, способное изменяться из-за мельчайших воздействий, словно перезаписываемое заново. Как это понять и осмыслить? Остаётся надеяться, Лукьяненко придумал, каким образом всё привести в равновесие.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Давайте пройдёмся кратко по драматургическим изысканиям Мережковского. Стоит ли некоторые из них упоминать? Например, сохранился короткий отрывок из двух актов пьесы «Мессалина» (1881), один акт пьесы «Сакунтала» (1886), короткий драматический этюд в стихах «Митридан и Натан» (начало 1880-ых), драма без названия (середина 1910-ых). О прочих нужно сказать чуть подробнее.

В 1886 году Дмитрий пишет «Осень». При жизни публикации не состоялось. Проблематика в произведении отсутствовала, разве только понимаемая в качестве любовного треугольника. Женщины говорят о любви, мужчины — о политике. Драматическая составляющая всё же имелась — молодым свойственно принимать страдания за любовь.

В 1887 году — стихотворная драма «Сильвио», позднее опубликованная в немного сокращённом варианте под названием «Возвращение к природе», основанная на одной из пьес Кальдерона. Писать подобное было довольно опасно, учитывая сюжет, согласно которому царского сына малюткой отдают на воспитание в дикие места, потом дают ему понимание возвращения к власти, её снова отбирая, после чего царский сын начинает войну против отца. То есть, по сути, революционный бунт. В итоге сын становится властителем по праву силы, а не согласно принципа наследования.

В 1892 году — драма «Гроза прошла», первоначально задуманная под названием «Писатель»: о литературном процессе. Больной чахоткой писатель, до того остававшийся невостребованным, не испытывает светлых надежд на будущее. Впереди его ждёт разве только смерть и забвение. Если бы не жена, так тому и быть. Но жена совершает поступок ради мужа, раздобыв требуемые деньги. Жизнь налаживается. Писатель основывает журнал. Теперь уже он отказывает другим в праве на публикацию. Жена не понимает мужа. Почему он не желает помогать бедствующим литераторам, придумывая для того отговорки в виде принципов? И решает ему сознаться: деньги получила за оказание интимных услуг. И далее развивается драма, как оскорблённый этим поступком жены, писатель готов от неё отказаться, а после и от некогда взятых ею денег.

Совместно с Гиппиус и Философовым в 1907 году написан «Маков цвет». Нетипичное для Мережковского произведение, оттого крайне трудно читаемое. Повествование касалось событий 1905 года, в одном из действий упоминается сражение под Мукденом. К 1913-14 относится драма «Будет радость» — столь же тяжелая для чтения. Ничуть не лучше, написанная в 1914 драма «Романтики». Современники назвали её скучной, скучнейшей и снова скучной. Может это связано с тем, как трудно было перестроиться под быстро меняющиеся реалии XX века, желая писать не о прошлом, а про настоящее.

К 1916-19 относят создание инсценировки «Юлиан-отступник», при жизни Мережковского не публиковавшейся. К 1918-19 относят инсценировку по другому произведению того же цикла — «Царевич Алексей», в 1919 году поставленную на сцене.

К 1930 году Мережковский написал по заказу киносценарий «Борис Годунов», взяв за основу сцены из произведений Пушкина и А. К. Толстого, составив по сути пьесу, следя за развитием которой читатель разве только и видел развитие событий, приведших к началу Смутного времени. В промежутке до 1935 написан ещё один киносценарий — «Данте», теперь уже имеющий сквозной сюжет, как человек пронёс любовь в сердце, сумев обрести ответное чувство только оказавшись в раю. Ни один из киносценариев экранизирован не был. Если «Борис Годунов» по неудачности составления, то для «Данте» нашли оправдание в виде начавшейся войны.

Так уж получилось, что лучше прочих у Мережковского получились пьесы «Павел I», «Возвращение к природе» и «Гроза прошла». Всему прочему суждено остаться без читательского внимания. Но если будет желание у театральных деятелей, они могут выразить несогласие с данным мнением.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как поэту — а Мережковский прежде всего считал себя поэтом — не рассуждать о других поэтах? При этом горько осознавая, о ком теперь не говори, все они — неудачники. Не случись в России Пушкина, была бы тогда возможность говорить о величии кого-либо из них. Тогда как получается, такой возможности никогда уже не будет. То есть, принижая искусство поэтов, Мережковский выбрал иконой словесности непосредственно Пушкина, отказав в том всем остальным. Может причина того крылась в самом Дмитрии, чья поэзия ни в коем разе не могла хотя бы на что-то претендовать. Не писал Мережковский так, чтобы это трогало читательскую душу. Мало кто вообще вспомнит хотя бы одну строку из его стихотворений, тогда как из тех же Некрасова и Тютчева по одной-две строки каждый уж точно сможет вспомнить. Но Дмитрий и не брался рассуждать об их поэтическом даровании, скорее предложив читателю краткий анализ смысла творчества этих поэтов, дополнительно рассказывая некоторые биографические сведения.

Мережковский говорит, иконой его поколения был Тютчев, тогда как иконой поколения старше — Некрасов. При этом, как Некрасов, так и Тютчев, писали о сложностях жизни, подходя к тому с противоположных позиций. Некрасов вышел из тяжёлых условий, вынужден был голодать, боролся, осознав и приняв за факт существование унижения человеческого достоинства. Уверившись, сколь это неправильно, в дальнейшем в поэтических изысканиях выступал с осуждающих позиций. Что касается Тютчева, жил он безбедно, да и России толком не знал, большую часть времени проведя за границей, где несколько раз женился на иностранках, порою не имея в окружении русскоговорящих. Есть ли объединяющие Некрасова и Тютчева элементы? Мережковский посчитал, будто таковые имеются.

Но начал Дмитрий с другого. Некрасов первоначально не оценил поэзию Тютчева, признавая вероятность роста его таланта. Ведь кем был некогда Тютчев? Второстепенный поэт, подписывавшийся буквой «Т.», вовсе неведомый для читателя. И в определённый момент Тютчев начал отражать народные чаяния, чем должно быть переменил мнение Некрасова. С той поры Мережковский поставил их на один уровень. При этом не забыв упомянуть Пушкина. В сущности, на какой уровень не вставай, останешься тем же второстепенным поэтом. То есть им был и Некрасов. Читатель, конечно, молча внимал таким рассуждениям, готовый отнести самого Мережковского куда-нибудь в многоотдалённостепенные. Да и есть определённое понимание человеческих рассуждений, когда кому-то не нравится нечто определённое. Вполне вероятно, есть те, кто готов считать Пушкина бездарным поэтом. Всё зависит от личных предпочтений. Так Мережковский заметил про Льва Толстого, плохо относившегося к поэзии Некрасова.

Тут разве можно сказать — сытый голодного не разумеет. Когда человек, прошедший через нужду, начинает о том писать в стихах, то его не поймут никогда не голодавшие. Вернее, не смогут понять в полной мере. Может сделают усилие представить, каким образом можно претерпевать нужду. Но готовы ли они будут писать о том же? Скорее всего у них не получится, попытайся они это осуществить.

Об этом ли стремился донести до читателя Дмитрий Мережковский? О том, как каждый поэт пишет через понимание происходящего, исходя из личного опыта. Иной раз даже хорошо, когда людям приходится преодолевать страдания. Ведь будь иначе, может кануть им тогда в безвестности, ничего по себе не оставив. Тогда мы бы о них и не подумали говорить. Говорили бы о ком-то другом, но уж точно не о поэте Мережковском.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писать книги может каждый. Их даже будут читать, как бы плохо ты их не написал. И даже будут читать хорошо, чем хуже ты это сделал. А если получится занять собственную нишу, воспользовавшись тем или иным положением, честь тебе и хвала. Вот родился Александр Соколов, подвергся влиянию культурного переосмысления в шестидесятых годах, эмигрировал, став образцом того, чего нет и не могло быть в Советском Союзе. Он был иным. За это полюбили и вознесли, не разбираясь, каким образом он писал. Да и зачем разбираться. Уже многие прознали про Кортасара, писавшего пусть и своеобразно, зато мастерски. Захотелось Соколову, теперь уже Саше, изложить нечто подобное. Благо, ему удавалось строить предложения так, чтобы середина не сходилась с началом, не говоря уже о конце. Вместо ладного повествования получалась полнейшая бессмыслица. Спасло положение описание школы для умственно отсталых, чем следовало бы и ограничиться, стерев всё написанное до того. Потому, к сожалению, под грузом значительной части малосодержательного текста, такое произведение не жалко будет отдать на растопку.

Как же построен текст у Соколова? Например, в одном предложении могут быть использованы слова «написать», «пишу» и «написал». Не говоря уже о различных «тра-та-та» и «па-па-па». Игра со словами и звуками продолжается на протяжении всего произведения. Много бесед, ни к чему не приводящих. Допустим, даётся задание описать что-нибудь. Что описать? Опиши стены. Описал. Опиши цветы. И цветы описал. А что за окном? За окном вокзал. Опиши его. И рельсы опиши. И шпалы иди посчитай. Молодец! Правильно заметил, паровоз говорит: «Ту-ту-ту».

Читатель не в силах понять авторскую идею? С этим никто не спорит. Может и аудитория у книги должна быть несколько иная? Поймут книгу скорее те, про кого в одной из частей Соколов взялся рассказывать, без стеснения называя их дураками. Они всё равно не обидятся. Дураки должны быть выше обид. Удивительно в этом даже то, как книгу берутся хвалить люди, от которых этого вроде бы не ожидаешь, вместе с тем — начинаешь к ним относиться с ещё большим подозрением. Кто хвалил? Андрей Битов. Может в связи с родством душ. Когда сам склонен писать в похожем стиле, не посмеешь обидеть собрата по творчеству. Глядишь, сочтут за очень умного человека. Только очень умные поймут прозу как Битова, так и Саши Соколова.

Нужно всё отставить в сторону. Не смотреть на творческие потуги. Набраться сил, прочитывая читаемые читаемо читающиеся строки, обессиленно с силой вдыхая и выдыхая вдыхаемо-выдыхаемую душно-воздушную до кислотного привкуса кислородную смесь. Или себя заставив поставить представленное иначе, взяв взятое за предвзятое, осмыслив в ином роде-кислороде. Вот так вот! Взять и не взять, бросая отбросив, часть отдав на растопку, оставив часть о школе дураков. Там увидеть, как детей учит уже умерший учитель, как ребята ходят с ним на рыбалку, ведя любопытные для них беседы. И если бы не это, никто бы не посмотрел на книгу Саши Соколова.

Что же Соколов? Он сделал вид, словно написал о душевнобольном человеке. Таким видит он наш мир. Почему тогда не написал, расставив нужные акценты? Или не умел иным образом излагать? Читателю остаётся думать, насколько тяжело понять некоторых творцов, особенно в тех случаях, когда узнаёшь про их способности ладно творить. Да не желают некоторые люди быть похожими на других, при всей присущей им похожести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Интерес к исторической прозе побудил Бахревского вновь отразить события, возможно имевшие место в годы царствования Алексея Тишайшего. Новым персонажем был выбран мифологический разбойник Кудеяр. Каждый народ искал своего защитника, готовый наделить нужными для того качествами едва ли не кого угодно, притворно представляя за своего радетеля. И с века шестнадцатого пошёл слух о некоем атамане, чья воля настолько сильна, что перед нею склонит голову сам царь-батюшка. Но был ли подобный атаман в действительности? Бахревский поступил проще, сделав звание разбойника Кудеяра переходящим. Когда прежний владелец имени умирал, он передавал его следующему, порою едва ли не случайному человеку. Оттого разбойник Кудеяр продолжал жить, впервые появившийся на устах молвы где-то во времена Василия III, пережив Ивана Грозного, события Смутного времени, благополучно дожив до времён Алексея Тишайшего. Но жить ему оставалось недолго, поскольку начнут появляться другие атаманы, вроде Степана Разина и Емельяна Пугачёва, память о которых затмит его имя.

Читателю может не понравиться построение предложений. Владислав пишет так, словно излагает древнерусским способом, побуждая воспринимать рассказываемое за нечто подлинно героическое. Да и начало у произведения величественное — в Москву прибыл патриарх Антиохийский Макарий вести разговоры с русским царём, но по незнанию русского языка, с трудом говорил на плохо ему знакомом греческом, поскольку родным для него был арабский, и турецким владел сносно. В посольском же приказе был человек особый — Георгий Драгоман, успевший побывать в Валахии, в Турции и в Англии. За некое надуманное прегрешение его бросают в темницу, где один из сидельцев ему раскрыл расположение атаманского клада, заодно передав право на имя разбойника Кудеяра. Так на глазах читателя начинает создаваться отражение желаний простого русского народа. Только не совсем было понятно, что именно не устраивало народ в действиях царя Алексея Тишайшего, тогда прозываемого иначе — Алексеем Михайловичем.

Причину недовольства Бахревский вскоре поясняет. Против царя народ ничего не думает. А думает против бояр, отбиравших последнее. Царь-батюшка и не ведает о творимом ими на Руси. Взросла пшеница при плохом урожае, бояре кроху не оставят. Самую худую лошадь себе заберут. Крестьянину оставалось ложиться и помирать. И как с этим начнёт бороться Кудеяр? По вере народной — сам отберёт у бояр, раздав бедным. На деле же боролся Кудеяр скорее с ветром, так как отобранное стремительно дорожало, становясь вовсе недоступным для крестьянина. Случались и другие несчастья. Ежели война с Польшей, пшеница шла на прокорм армии. Где уж о мужике думать? Что касается ряда успешных действий Кудеяра, они становились допустимыми за счёт внешних действий царской власти, когда не имелось возможности направить войска для усмирения внутреннего бунта. Ещё бы не имелось на страницах мыслей о благородном происхождении разбойника Кудеяра, будто бы им являлся сам Василий Шуйский.

Разумно осмысливать происходящее на страницах не требуется. Бахревский ещё раз попробовал силы, утвердившись во мнении о необходимости и дальше писать подобное. Пока у него это получалось крайне поверхностно. Последующие произведения раскроют талант гораздо полнее. И читать его произведения станет подлинно интересно. Всё-таки имелась у Владислава особенность показать историю со стороны, о которой прежде читатель не задумывался. Даже повествование о Кудеяре — напоминание о словно бы утраченной легенде. Забыли люди такого атамана, мифологизировав уже новых радетелей за торжество справедливости. Впрочем, Бахревский лишь внёс лепту в его осмысление, создав представление, будто Кудеяр продолжал жить, оставшись в тени прочих атаманов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Год 2022 — Рагим Джафаров стал известным в узких кругах писателем. О нём наслышаны. Ах, это тот самый, написавший про иноземного генерала в теле земного мальчика? Да, получилась хорошая и пронзительная история. До сих пор невозможно поверить в многогранность им описанного. Но вот в руках «Марк и Эзра 2.0». Почему такое название? Оказывается, в 2019 году была опубликована книга «Марк и Эзра», тогда как теперь дописана вторая часть, мало чем связанная с первой. Какие же отличия? Вместо Марка владельцем лавки чудес стал Эзра Кауфман. К нему в той же мере идут посетители. Так в чём тогда заключалась необходимость написать ещё одну часть?

Вероятно, у Рагима сохранилось желание писать короткие рассказы о лавке чудес. Он ввёл в повествование испанского и балканского служителя, весьма дерзких по характеру. Теперь лавка чудес приобрела совсем другой вид. У читателя складывается ощущение, словно Эзра, в отличие от Марка, не просто склонный к софистике человек, а подобие Крёстного отца, готового оказывать помощь за определённые услуги, порою принимая решение повлиять на судьбы связанных с лавкой лиц. Но читатель точно понимал — градус интереса к новым историям снизился. Зачем внимать рассказу о том, как в лавку пришёл мужчина просить тактичность? Или женщина нуждается в лекарстве от рака для мужа. Или у мальчика пропал отец. Или девушке нужна храбрость ради поиска возлюбленного. Или у девочки пропала собака. Может вот-вот заглянут персонажи из страны Оз? За страницами бредущие к великому волшебнику, которым как раз и окажется Эзра. В определённые моменты Рагим наполнял страницы нестандартными ситуациями. В лавку принесли раненого, пришлось искать в его теле пулю. Описывалось это так, словно произведение должен будет экранизировать Эмир Кустурица, дополнив повествование баяном, хороводами и кое-каким весельем.

Как быть с самой лавкой? Теперь точно требовалось найти решение, дабы более не возвращаться к написанию продолжений. Эзра итак выместил собою Марка. Но кто создал саму лавку? Быть может она появилась в будущем, став способом спасения от глобального катаклизма, уничтожившего жизнь на планете? Или лавка является компьютером? Чем далее Рагим развивал мысль, тем абсурднее она становилась. В лавке начинают нуждаться сильные мира сего, желающие с её помощью добиться одних им ясных целей. В конечном счёте читатель решит, будто и не было ничего из описанного. Лавка чудес существовала до того, прежде чем реальность опять изменилась. Но всё гораздо проще, она существовала сугубо в голове писателя, решившего сочинить соответствующую историю. Тогда нет нужды размышлять над логикой предложенного повествования — так захотелось автору.

Останется непонятным, с чьей стороны последовал запрос на создание второй части. Попросил издатель? Слёзно просили читатели? Сам писатель посчитал за необходимое вернуться к данной истории? Вполне можно считать за допустимое, если Джафаров когда-нибудь напишет «Марк и Эзра 3.0», попросив считать, словно прежде написанных историй вовсе не существовало; загадочно улыбаясь, никак не отвечая на вопрос, почему в названии присутствуют некие Марк и Эзра, тогда как таковых действующих лиц на страницах вовсе нет. Пока же читатель берёт в руки издание во второй редакции, знакомится с первой частью, потом со второй, приходя к неутешительным для себя выводам. Ведь и правда — вторая часть не идёт ни в какой сравнение с первой.

Как говорит сам Джафаров про данную книгу — это «бытовая философия, шуточки, лёгкие рассказы, немножко волшебства. Можно дать почитать подросткам или детям, хороший вариант для чтения перед сном», с чем читатель категорически не согласен, прекрасно понимая, поверхностно написанного у Рагима не бывает.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Рагим Джафаров, мастер рассказа в один-два абзаца, решил попробовать силы на более крупном произведении. Но как это сделать, привыкнув излагать истории небольшими порциями? Это не длинный тост произнести на застолье, закончив тем, что «птичку жалко». Поэтому Рагим решил писать рассказы подлиннее, объединяя общими действующими лицами. Так получилось повествование про лавку чудес, где всё внимание уделялось её хозяину — Марку Кауфману, и прочим посетителям, приходившим приобрести артефакты для решения проблем. Развивать действие получалось легко и непринуждённо. Благо, умея создавать чрезмерно короткие истории, Рагим плотно ими наполнил содержание. И пока читатель осваивал предлагаемый текст, возникало стойкое ощущение знакомства с типичным для аниме сюжетом. Сперва описание различных неурядиц, чтобы в конце случилось небывалое событие. Так оно и произойдёт. Надо же выяснить, каким образом Марк Кауфман обрёл бессмертие.

Как наполняется каждое отдельное повествование? Обычно в лавку приходит новый посетитель, излагая суть проблемы. Марк предлагает ему ряд способов, каждый из которых связан с принесением той или иной жертвы. Например, даёт кошелёк, наполненный бесконечным количеством денег, с внушением понимания — за каждую извлечённую монету последует укорочение жизни. Либо Марк рассуждает подобно древнегреческим софистам, убеждая оппонента в неправильности свойственных тому мыслей. Как пример, в лавку приходит наследный принц африканского государства, требуя ускорить восшествие на престол, поскольку политика отца ведёт страну к бедственному положению. Принц получает в качестве решения мудрый совет, который гласит: кто тебе сказал, будто ты сможешь сделать лучше? Изредка в лавку приносят артефакты со стороны, предлагая выкупить. То зеркало, в котором каждый видит, как его воспринимают другие, то пистолет, всегда попадающий в цель.

Можно сказать, «Марк и Эзра» — произведение в духе сетературы. Каждое повествование можно дописать, переписать, переосмыслить, переставить местами. Ничего в сущности не изменится. Даже итог произведения, предлагаемый читателю, одна из возможных форм завершения, просто ставшее самым возможным для финальной точки. Правда, спустя три года Рагим решит опубликовать вторую часть, ввергнув понимание представленной лавки чудес в нечто совсем уж небывалое. Но если попробовать осмыслить произведение само по себе?

Рагим Джафаров создал будто бы уникальное место, способное существовать везде одновременно. Люди в любом месте планеты открывают определённые двери, становясь посетителями лавки. Что это за магия? Того установить практически невозможно. А как они узнают про лавку? Молва носит весть о существовании некоего Марка Кауфмана, способного найти решение всех затруднений. В этом ключе Рагим мог вместить эпохальные события, сделав частью влияния на исторический процесс. Вместо этого в лавке разрешаются бытовые неурядицы. Где такую лавку читатель видел прежде? Конечно же — у Клиффорда Саймака. В «Пересадочной станции» описано место, куда прилетают инопланетяне, задерживаясь на краткое время, пока их интересы обслуживает землянин, обретший бессмертие. Нет? Или, в общих чертах, описанное Рагимом встречалось в рассказах Александра Грина. Нет? Или под Марком Кауфманом надо понимать самого Агасфера? Нашедшего приют в данной лавке, ожидая там новое пришествие Христа. Нет?

Выходит, осмыслить произведение «Марк и Эзра» толком и не получится. Разве лишь проследить за умением Рагима играть со смыслами. А если читатель уже знаком с написанными позднее произведениями Джафарова, он знает, на какой уровень он перейдёт. Пока же Рагим совместил разрозненные истории в одно полотно, создав не совсем удачное произведение. Пусть и за исключением ряда внутренних историй, которые поразили глубиной мысли о сути бытия.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Работая над крупными произведениями, Горький практически перестал писать рассказы, но в архивах он находил записи, которыми делился с литературными журналами. Судить о важности их наполнения не следовало, как и придавать какое-то определённое значение. Всё-таки Горький брался за самый крупный труд, создавая многотомную «Жизнь Клима Самгина». Это не означает, будто следует упустить из внимания прочие несущественные произведения. Пусть не всякий читатель сможет с ними ознакомиться, скорее в силу отсутствия для того желания. Однако, сказать о них не будет лишним.

Горький и прежде писал «О Михайловском», что-то публиковал, а данная заметка осталась забытой. Вероятно, это следует воспринимать за подобие отсроченного некролога. Горький в заключении сказал о присутствии на похоронах у Михайловского. Начинал же с описания в меру дружеских отношений, невзирая на негативное мнение о марксистах, на почве чего Михайловский не воспринимал ряд писателей, вроде того же Короленко. Может не воспринимал и самого Горького, о чём в заметке нет ни слова. Датой написания принято считать 1922 год.

В журнале «Молодая гвардия» за 1925 год опубликованы два очерка под общим заголовком «Записки из дневника», позже разделённые на повествования «Проводник» и «Мамаша Кемских». В «Проводнике» Горький вспоминал случай, как довелось плутать в лесах под Муромом. Местные дали знающего человека, сказав, что лучше здешние места никто не знает. Вполне очевидно, они заблудятся в лесу. Почему так произошло? Местные над данным мужичком привыкли потешаться, воспринимая за дурочка. Почему тогда столь зло пошутили над путниками, отправив с ним в лес? Об этом Горький говорить не стал. Касательно «Мамаши Кемских», довелось оказаться в одном из местечек России, где увидел убогую на вид женщину. Спросил местных про неё, услышав следующую историю. Приехала в эти места, вышла замуж за местного инвалида, родила ему пятерых детей, кое-как перебивалась частными уроками, кормя тем семью, а как муж помер, стала по миру побираться, и видеть такого человека в качестве учителя никто не пожелал.

В том же журнале — повествование «Убийцы». Горький желал понять, почему у некоторых людей в голове патологическое миропонимание. А для читателя ставил в укор интерес к такой же теме. Что интересно обывателю? Узнать о совершаемых кругом непотребствах. Имена убийц становятся известными на всю страну. Когда же какой-нибудь доктор спасёт пациента от смерти — этого никто вовсе не узнает, даже не думая проявлять к такому интерес.

В журнале «Огонёк» за 1926 год опубликовано повествование «Енблема». Суть сводилась к тому, что некоему барину не понравился барельеф в виде античной богини, и он пожелал от него избавиться, передав на пользование в психиатрическую лечебницу. Как тогда воспринимать слова о мужике, что умер после знакомства с патефоном, когда невежество дворянства оставалось на том же уровне, если не гораздо глубже? Или воспринимать за подведение черты под канувшим в Лету? Пусть та жизнь остаётся в прошлом?

Длительное повествование «О тараканах» было опубликовано в альманахе «Ковш» за 1926 год, но в 1925 году в переводе на французский язык оно же опубликовано в «Меркюр де Франс». Повествование сумбурное, больше запоминающееся сценой, когда лихой малец обмазал патокой бороды на портретах царя, из-за чего к утру оные оказались облеплены тараканами. Вроде бы непосредственно сам Горький выразил своё отношение к павшему режиму, ежели такие непотребства творили даже дети, какими несмышлёными их не хотелось бы считать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее