Метка: литература россии

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №2

Договориться с цензурой не получилось. Рассказ, написанный следующим, встретил полнейшее непонимание. Был поставлен вопрос: на каком основании текст с таким содержанием вовсе был предоставлен в цензурный комитет? Толстой думал, вырежут не так много. На деле же, когда цензурному комитету напомнили о положительной реакции царя Александра на прежний рассказ, повествование допустили до печати, оставив от цельного текста некоторые выдержки. Всё это Лев понимал, ожидая именно такой реакции, только попросив, в случае подобного, не печатать вовсе. Но напечатали, пусть и без подписи.

Во время работы над рассказом, Толстой дал ему название «Весенняя ночь в Севастополе», хотя скорее желал дать другое — «10 мая». Лучше бы вовсе не упоминать никаких временных отрезков. Ситуация по обороне города всё более усугублялась. И как теперь не рассказывай, будешь либо скрывать подлинное положение дел, или станешь выдумывать благоприятные эпизоды. Цензор так и изложил в своём первом заключении, сказав, что автор насмехается над храбростью защитников Севастополя. Но в том ли были насмешки, когда Толстой всего лишь описывал действительное положение дел? На это Лев отвечал своим друзьям, насколько он рад за страну, в которой ценятся борцы за нравственность, только вот он не желает быть настолько «сладеньким», переливающим из пустого в порожнее.

Рассказ начинался с философических отступлений. Почему человечество столь жадно до крови? Какие побуждения заставляют противников не считаться с человеческими потерями? В чём необходимость сводить друг против друга по восемьдесят тысяч солдат? Лев предложил соразмерно уменьшать армии. Вполне тогда могут сойтись десять на десять тысяч, даже тысяча на тысячу, а то и вовсе сто на сто, в лучшем же случае — по одному солдату с каждой стороны. Дело совершится гораздо быстрее. Толстой мог продолжать размышлять в таком же духе далее, обсуждая положительные и отрицательные черты участников сражения, вовремя спохватившись, переведя продолжение рассказа в художественное повествование от первого лица.

Впрочем, ситуация в обороняющемся городе была описана в предыдущем рассказе. О чём ещё следовало сообщить? Например, чем чище обмундирование, тем аристократичнее человек. Это если требовалось судить о человеке по первому взгляду, тогда как при разговоре то становилось ясным столь же мгновенно. Ежели солдат из крестьян начнёт выказывать преданность офицерскому составу, чуть ли не готовый расстилаться у его ног, то всякий, самую малость близкий к дворянству, отличается особым взглядом на происходящее, всегда высказывающий твёрдые убеждения по всякому вопросу. Другой аспект солдатской службы — люди по десяти дней кряду не имели смен белья. Какую тогда они могли проявлять храбрость, находясь в столь стесняющих их условиях?

И всё же рассказ запоминался по единственному обстоятельству. В пылу очередного закидывания бастиона бомбами, одна падает между двух солдат. Бомба вскоре должна взорваться. Буквально вся жизнь пролетает перед глазами каждого. Оба желают спасения, думают о неизбежности должной наступить гибели, склонные скорее увидеть убитым другого, понимая и то — могут погибнуть вместе. А если взрыв сделает калекой? Как сложится дальнейшая жизнь? Чрезмерно многое успели обдумать, и после бомба убила одного, ранив второго.

Надо полагать, всего желаемого в повествование Толстой не привнёс. Он итак писал в щадящем тоне, обдумывая после каждого предложения, насколько оно удовлетворит требования цензуры. Вследствие этого рассказ вышел рваным, привлекающим внимание только лишь взятым для рассмотрения событием по обороне Севастополя. Из-за этого в следующий раз Лев приступит к полностью художественному повествованию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №1

Лев Толстой горел начинаниями. Он желал быть полезным обществу. Ему хотелось привносить изменения в происходящее. И это казалось за вполне возможное. Сложившийся при царе Николае уклад сходил на нет, учитывая обсуждаемые в обществе перемены, задуманные взошедшим на престол его сыном — царём Александром Николаевичем. Позволь нечто подобное Толстой прежде, кто бы его стал печатать? Сочли бы за смутьяна, отправив в куда более горячую точку, нежели на оборону Севастополя. Впрочем, более горячей точки не существовало. В захолустье точно бы не отправили. Поэтому, можно смело утверждать, обстоятельства складывались в пользу Толстого, как не считай он сам. Лев справедливо полагал — состояться писателем ему не суждено, разве только в качестве пушечного мяса, каковым он тогда сам себя и называл, проходя службу на Четвёртом бастионе.

Развитие идей получило одобрение со стороны Некрасова, согласившегося публиковать военные заметки на страницах «Современника». Так, в свободное от службы время, Толстой начал писать свидетельства очевидца. Пока ещё не склонялся к художественной обработке текста, «Севастополь в декабре месяце» — живописание с натуры. Следовало рассказать, как обстоит дело на одном из участков Крымской войны. Лев начал с общих слов, описав природу, после сразу перейдя к воссозданию творившейся там атмосферы. Читатель буквально шёл за рассказчиком, и ему даже казалось — слышал пушечные выстрелы, бившие по Севастополю едва ли не со всех сторон.

Вот возникает образ города, живущего обыденной жизнью, за исключением риска быть убитым. Важнее не это — нужно идти на Четвёртый бастион, побеседовать с защитниками, посетить ампутационные, и там побеседовать — уже с ампутантами, проникнувшись их рассказами и восхититься твёрдой решимостью вернуться обратно, хотя бы в качестве наставников для молодых солдат. А после необходимо посмотреть собственными глазами, как происходит ампутация, и взглянуть со стороны на оную ожидающих, понимающих неизбежность предстоящего, поскольку они сами находятся там же — всё видят и слышат. То есть читателю нужно понять, война — не благородное дело, являясь по большей части причиной боли и страданий.

Толстой решил разыграть читателя. Он предлагает пройти на Четвёртый бастион, самый опасный для защитников Севастополя. Там увидеть множественные следы от ядер, кровавые пятна, постоянно проносимых мимо раненых или убитых. Но это ещё не Четвёртый бастион — это участь любой части города, сравнительно спокойных мест. Непосредственно на Четвёртом бастионе присутствует постоянное ощущение ожидающей гибели. Толстой дал полное представление, насколько тут опасно. Каждого, там находящегося, в любой момент может убить. Такое ощущение усиливается, если рядом падает солдат с развороченной грудной клеткой.

Читатель скажет, ничего особенного Толстой не рассказал, чтобы могли последовать возражения. Всего лишь обыденное состояние войны. Однако, много ли такого плана описаний читателю известно о какой-то из войн, прежде бывавших у Российской Империи? Раньше война воспринималась именно за благородное дело, где погибнуть за Отчизну — достойная всякого солдата участь. Особенно вспоминая о вторжении Наполеона. Толстой разрушил благость такого понимания. Он ещё ничего не сказал про неблагоприятное развитие военных действий, быть может по причине нежелания вступать в противоречия с цензурой, заключая описание «Севастополя в декабре месяце» твёрдым представлением, будто город никогда не сдадут. И причина того очевидна — крепость духа им описанных защитников.

Благотворней прочего на создание новых очерков повлияет известие, что сам царь Александр Николаевич ознакомился с его военным отчётом, выразив полнейшее одобрение. Тогда Толстой понял — в следующих очерках нужно высказать ряд дельных соображений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

И вновь Владислав Бахревский обратился к годам царствования Алексея Тишайшего. Если он будет продолжать и далее, сможет отразить его правление в мельчайших деталях. Пока же ему было интересно рассказать о псковском восстании. А что тогда происходило? Как эхо отразились на Русском царстве события Смутного времени. По результатам русско-шведской войны предстояло выплатить значительную сумму серебром, частично заменяемую на выплату хлебом. Особенно данная ситуация коснулась Пскова, жители которого посчитали за непозволительное лишение доступа к хлебным запасам, тогда как прежде жили в их избытке.

При фактическом богатстве исторического материала, Бахревский создал художественную интерпретацию тех событий. Усложняло понимание текста неясность целевой аудитории. Кому будет интересно знакомиться именно с такой подачей? Профессиональные историки посчитают за допущение чрезмерных вольностей, рядовой читатель — воспримет всё за излишне усложнённое, юношество и вовсе столкнётся с расхождением в требуемой для них определённой трактовке усреднённого варианта разбора сюжетного наполнения. Кого хотели увидеть в те годы на страницах подобного произведения? Волю народных масс. Но они ровно такие же, какими Бахревский отразил в предыдущих исторических произведениях. Скорее речь шла про авантюристов, предпочитавших существовать без навязываемых обществом рамок, вольных жить в угоду собственных представлений.

Годы царствования Алексея Тишайшего, сколько не говори, были временем бурных событий. Читателю сразу вспоминается соляной бунт и церковный раскол: как самые запомнившиеся эпизоды. Политика государя не считалась с мнением населения. Отчасти то оказывалось связанным с необходимостью восстановления страны. Что оставалось делать, если обязательства вынуждали принимать только такие решения? Касательно того же изъятия хлеба в угоду выплаты внешней задолженности. Поэтому Бахревскому оставалось создать полотно вероятностного восприятия происходившего. Само псковское восстание на страницах — фоновое событие, тогда как перед читателем действуют решительные люди. Например, тот самый Ордин-Нащокин, будущий глава посольского приказа. Или — Донат Емельянов, первостатейный искатель приключений, побывавший везде, испытавший многое, теперь испытывающий судьбу в околопсковских событиях, при этом не придерживаясь чьей-либо правды, скорее пребывающий в постоянном поиске более выгодного положения.

Одно удручало в «Сполошном колоколе» — за сложностью изложения не последовало читательского интереса. Роман увидел свет через публикацию в издательстве «Детская литература». Более о нём никто и никогда не вспоминал. Можно найти самое очевидное объяснение, Владислав Бахревский после написал более значимые произведения, оттянувшие внимание читателя. Такое мнение трудно оспорить. Пусть Бахревский научился писать ладно построенные истории, ещё не достиг желаемого для него уровня. А читатель, если когда-нибудь проникался интересом к творчеству писателя, становился перед выбором: читать или не читать другие произведения автора. Именно таким образом «Сполошный колокол» становится желаемым к прочтению. Не стоит забывать и про жителей самого Пскова, испытывающих интерес к прошлому родного им края. Только и они не сильно стремятся ознакомиться с точкой зрения Бахревского, принимая за надуманное многое из им описанного на страницах произведения.

Можно утверждать точно, именно начиная со «Сполошного колокола» сформировалось определённое представление о должном быть упомянутом в повествовании. То есть отныне Владислав Бахревский не концентрировался вокруг одной темы, широко охватывая всё возможное. Если у Русского царства имелись проблемы, они проистекали не от сложностей внутренней политики, крепко увязанные с происходившими в мире событиями. Поэтому читатель будет видеть в последующих произведениях отражение поступков деятелей из иных государств. И у Бахревского это будет всё лучше получаться. А «Сполошный колокол» необходимо прочитать несколько раз, иначе многоплановость произведения останется просмотренной вскользь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же поэт? Ты — поэт? Иль не поэт? Или иное должно быть о тебе мнение? Или поэт — не тот бывает поэт, чьё прекрасно творение? Берётся читатель… А видит он что? Подобие поэзии… И всё! Сколько лавров сыскано, как мила советская была власть, но ведь ясно — по важной теме написано, про кулацкую пасть. Про жадных людей написано, коммунистов презиравших. И про детей, за советскую власть от руки отцовой павших. Есть яркий пример — Павлик Морозов, сильный волей юнец. Всякий знает, что сделал отец. Горька участь молодого героя, о которой и взялся Щипачёв рассказать. Но поверь, читатель, о подвиге проще в прозе было узнать.

Что же сделал Морозов? Отца он предал. Вернее, отец людей предавал. Воспротивился Павлик, не по-советски вёл себя родитель, народного достояния явный губитель. Да противился ли? Может по неразумию так говорил. Только итог повествования ясен — Павлик долго не жил. Прочитает читатель, не поймёт изложенный слог. Перечитает, понять уже что-то лучше он смог. Разве только убийство краше описано, остальное — нет. Сказывать там не было о чём — гласит словно ответ. Не так велика поэма, чтения на пятнадцать минут. Причём же тогда Сталинская премия тут? А пусть читатель первоначальную версию найдёт. Надо полагать — иная поэма его немного там ждёт. Славил там автор Сталина, и славил не раз. Там воля Сталина — народу наказ. Боролся за счастье советский народ, светлое будущее каждого ждёт. О том, надо полагать, Щипачёв писал. Теперь же — за иное будто бы примечаем он стал.

Как же так? Почему? Вернувшись к сюжету, вопросит читатель. Отчего отец Павлика страны был предатель? Так сложилось, жизнь никогда не бывала проста. А почему в нём не замечаешь отца? Видимо, дорос сын до срока, когда важнее наука с урока. Стал сын чужим, из семьи будто другой. И потому отцу смел говорить: стой! Что же отец? Принял сына за гадину. Стал грозиться — накинут галстук пионерский на перекладину, повесят сына. Сам повесить станется рад, раз сын родимый — ирод и гад. Так грозился отец, и Щипачёв в кратких строках о том сообщал. Павлик же — угроз подобных не воспринимал.

Юн был герой, если поступал по-геройски. Согласно поэмы поймёшь разве лишь спор. С другими он мог общаться по-свойски. И вот исполнен приговор! Не ожидал читатель. Как же так? Жил юнец, спорил с отцом. Ходил в лес по разной нужде. Пусть ходить мог он даже с ружьём. И вот убит! Предательски убит. Дело громкое. Павлик не забыт. Не стал Щипачёв тему далее развивать, не хотел Степан от и до излагать. Умер, убитый происками отца. И довольно о том! Смертью героя старый уклад отправлялся на слом.

Что же читатель? Думал ли что? Поэма! Поднималась ушедшая будто проблема. Смысл и суть? Для чего вспоминать? Может всё вернулось опять? Колхозы в совхозы, кулаков развелось! Война закончена. Что опять началось? Как не вспомнить события давних лет? Был пионер-герой, каких может и нет. Не сильно Щипачёв утомился, поэму сложив. Разве после кто с тем не сжился, Сталина искоренив. Осиротела поэма. Ну да и что с того? Верно замечает читатель: а ничего! Да забыта поэма, помнят как Павлик некогда поступил. Прочее же — стало неважным. Ясно разве только — слишком мало Павлик пожил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как быть с женским вопросом в России? Ещё в 1861 году Лесков написал статью «Русские женщины и эмансипация». Тогда было ясно, женщины обладают значительным влиянием в России, занятие их какой-либо деятельностью практически не порицалось. Ставилось лишь на вид, насколько им это надо самим. А теперь ситуация прояснялась в не самую приятную для женщин сторону. При всех дарованных относительно свободах наступало время, когда часть дозволенного могли вовсе запретить. То есть из правительства раздавались настойчивые голоса с требованием прекратить право женщин на обучение в высших учреждениях. Из каких побуждений? Считалось, женщины негативно влияют на студентов мужского пола, своим присутствием снижают интерес к наукам, и прочее. Но в этом ли было дело?

Прежде широко обсуждалось обучение женщин в медицинских учреждениях в качестве специалистов по женским болезням. И тогда нежелание допустимости этого объяснялось при помощи той же логики: дабы не смущать докторов мужского пола, в том числе и самих пациенток. Теперь же утверждалось, при всех прочих выгодах стало будто бы очевидным — женщинам не под силу освоить медицинскую науку. На чём основывались данные суждения? Надо полагать, на домыслах членов правительства. Следовало бы сказать, кто именно. Только Лесков того делать не стал, пусть и публиковал статью без подписи. Единственный человек на всю Россию продолжал отстаивать право женщин на образование — Иван Сеченов.

А какое мнение на этот счёт сложилось в обществе? Если спросить мужчин в разных сферах деятельности, каким образом на них сказывается присутствие рядом женщин? Повсеместно говорят, это порождает разврат. К сожалению, так оно и происходило. Если в подчинении находилась женщина, то мужчина стремился проявлять настойчивость. Получалось, женщин всё-таки угнетали, не позволяя им приносить пользу для общества занятием той же медицинской практикой.

К чему вообще Лесков затеял данный разговор? Все были взбудоражены известием о должном вскоре случиться приезде из-за рубежа мадам Сусловой. Не сумев добиться права на обучение в России, Суслова в 1864 году поступила в университет Цюриха. Теперь она возвращалась. И ежели сумеет защититься, станет первой женщиной, кто в России получил диплом о медицинском образовании. Позволят ли ей это? При желании в правительстве найдут возможность, чтобы не допустить одобрения диплома Сусловой. Ежели даже позволят, откажут в занятии медициной.

Какую позицию занимал сам Лесков? Читателю сразу вспоминается «Житие одной бабы». Тогда становится более понятным, отчего женщинам не хотели давать возможность обучаться. Да был бы смысл судить именно такими категориями. Всегда можно найти примеры историй о мужчинах, о чьих умственных способностях хорошего не скажешь. Собственно, достаточно взять едва ли не любую книгу о крестьянских мужиках, почти никогда не отличавшихся проблесками к познанию высоких наук.

Снова Лесков говорил, насколько женщины способны добиться им нужного за счёт личного влияния на мужей, используя приёмы от истерики до ласки. Насколько важно для них идти против общественного мнения? В большей массе женщины не представляли себя в качестве студентов. Впрочем, Лесков описал это гораздо подробнее, рассмотрев ситуацию с разных сторон.

Какое лучше принять решение? Николай предложил посмотреть на западные практики. Нет необходимости ждать одобрение от правительства. Нужно озаботиться меценатам, создав частные образовательные учреждения. Бесплатно ли там будут обучаться женщины, либо с них будет браться соразмерная плата: не столь важно. Вполне очевидно, всё больше женщин задумывается о необходимости получения образования. Проводимые в стране реформы как раз этому способствовали.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С 1866 по 1871 Лесков писал критические заметки на театральные представления. Выступал с крайне резким неприятием, вследствие чего получал негативные отклики уже на собственные статьи. Так за 1866 год написано четыре разбора, по внутренней структуре практически идентичные. То есть Лесков сперва осуждал, после полностью пересказывал содержание и сопровождал соответствующими комментариями. Конкретных названий статьи не имели, публиковавшиеся в разделе «Русский драматический театр в Петербурге».

В майском номере «Отечественных записок» Николай выступил против драматурга Вильде, чьи пьесы ставились в императорских театрах. Так и говорил: в текущем сезоне смотреть нечего. Что это за комедия, где всё дурно? Тут скорее про афериста, обещавшего жениться, забрав приданое заранее, по итогу сбежавшего, а невеста вышла за первого ей попавшегося пьяницу. Единственное не омрачало поход в театр — умелая игра актёров. Почему тогда не переменят постановку на другую? Лесков считал, будто таковые просто обязаны быть.

В номере за июнь Лесков снова выступил против теперь уже другого драматурга. Он не понимал, почему эту пьесу продолжали ставить. Николай описал впечатления первых зрителей, шипевших во время представления, по окончанию даже освистав. И тут Лесков говорил, как некогда Белинскому не нравились столь же современные пьесы. Действительно, репертуар театров с каждым годом только хуже. Разве только лет с пять-десять назад достойное встречалось у Островского. Но и про данного драматурга Николай выскажется отрицательно, как считают исследователи творчества Лескова, приписывающие ему анонимно опубликованную статью о постановке пьесы «Пучина». Автор утверждал, словно Островский после «Грозы» ничего достойного написать не сумел, только и создавая произведения об изжившем себя купечестве, к тому же персонажи под разными именами переходили из одной пьесы в другую.

В декабрьском номере критический отзыв на постановку «Гражданский брак» за авторством Чернявского.

Из прочих произведений Лескова за 1866 год обязательно следует упомянуть стихотворение «Челобитная», опубликованное сразу после апрельского покушения на царя. Написано оно в духе былинных эпосов, как содрогнулась Русь православная, поскольку пришли на жизнь царскую покусители. Но Русь и не такое прежде терпела. А теперь, когда царь славный добродушием, давший крестьянам волю, и давший прочим свободы разные, отчего-то неугодным кому-то стал. Потому желал Лесков долгих лет здравия и царствования.

В марте 1867 года вышла последняя театральная критическая заметка на страницах «Отечественных записок», всё в столь же негативных оттенках.

В сентябре Лесков начал публиковать статьи в журнале «Литературная библиотека». Первая — в разделе «Летопись литературных странностей и безобразий» под названием «Литератор-красавец» о повести Авенариуса «Ты знаешь край?». В октябре — в том же разделе — статьи «Литературный скандалист», «Сокрытые имена», «Любопытный эстетик». Самая интересующая читателя — о псевдонимах. Лесков говорил о давней проблеме, имеющей место быть сейчас, и таковой же для будущих поколений. Сам Лесков писал под псевдонимом Стебницкий, иногда подписывался одной или двумя буквами, часто вовсе без подписи. Можно даже сказать, такая практика устоялась в публицистике давно. Бывало, случались разоблачающие статьи, порою сам создатель псевдонима открывал истинное лицо себя же, но говоря под другим псевдонимом. Единственное, с чем Лесков был вынужден согласиться — писательницам необходимо публиковаться сугубо под псевдонимами, по понятной для тех лет причине.

В том же октябре — в разделе «Театральная хроника. Русский драматический театр» неожиданно для многих благоприятный отзыв о постановке «Ледяной дом» по роману Лажечникова. Но тут было понятно. Лажечников — отличный писатель, чьё произведение трудно испортить даже на театральной сцене. Месяцем позже ещё одна статья с театральной критикой. А вот в «Голосе» Лесков опубликовал «Письмо к редактору», полное возмущения от критических отзывов на его же собственную пьесу «Расточитель».

Отдельно нужно сказать про некролог «Евгений Николаевич Эдельсон», опубликованный в «Литературной библиотеке» за февраль 1868 года. Умер значимый мастер литературной критики, недооценённый в обществе, считаемый за мягкого, не прибегавшего к жёстким высказываниям, дававший молодым писателям дельные наставления.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Произведение, которого уже никогда не могло быть опубликованным. И Грин явно это знал. Он и не должен был искать издателя. Тогда почему не писал того, что найдёт читательский отклик? По причине понимания бесплотности оставшихся дней. Больной раком желудка, Грин разве только и находил отдохновение в писательстве. Зачем вспоминать былое, возможно и послужившее причиной заболевания. В «Автобиографической повести» Александр рассказал, сколь тяжела была участь его молодых лет. Пусть он сам выбрал такой путь. Всё же винить в том никого не следовало. Никто не заставлял вести такой образ жизни, претерпевая лишения. Вполне может быть, причина возникновения рака желудка вовсе иная. Сути это не меняло. Самочувствие Грина должно быть понятным. Нормально принимать пищу он не мог. Оставалось согласиться с неизбежным, находя отдохновение в написании ещё одной, вполне быть может, последней повести.

Это повествование без начала и конца: фрагмент чего-то большего. Читатель с первых строк погружался в происходящее. В тексте нет вводной, благодаря чему читатель смог бы ориентироваться в содержании. Оттого текст крайне сложен для восприятия. Его таким и нужно понимать — Грин писал для себя, и он один знал, какую именно историю хотел рассказать.

Что читатель мог понять из содержания? Повествование о судьбе человека и его дочери, поселившихся подальше от людей. Это не уберегает их от новых знакомств. Приходится общаться со всеми, с кем теперь сводила судьба. И оказывается, не они одни предпочли скрыться от прежнего окружения. Есть те, кто за необдуманные действия решил поселиться рядом с ними. Более того, людям всё равно есть дело до желающих жить вдали от них. Теперь возникает интерес, почему был сделан именно такой выбор. А когда выясняется, что у них растут особые цветы, которые они никому не хотят показывать, впадают в едва ли не подлинное безумие. В очередной раз происходит трагедия, снова заставляющая искать место, где будет ещё меньше людей.

Конечно, читатель, знакомясь с таким сюжетом, мог искать отражение боли самого Грина. Александр сам бы хотел жить, оставаясь вне внимания негативно к нему относившихся сограждан. Что такого он сделал, получая такой уровень нетерпения? Да, он не писал произведений на потребу дня. Так писатель и не должен создавать на заказ. Творца вообще нельзя принуждать! Иначе это следует называть не творчеством, а халтурой. Он нашёл место, где жил в относительном спокойствии, и всё равно к нему вторгались нежданные посетители. Испытываемым неудовольствием приходилось делиться со страницами. Только ехать было уже некуда. Да и зачем? Оставалось дождаться неизбежного.

Всему приходит время к завершению. Но чаще обычного конец становится неожиданным. Можно даже сказать, не в самое подходящее для того время. Наступление лучшего из возможного кажется вот-вот осуществившимся. Именно с ощущением этого больше всего и хочется продолжать жить. Как бы к тебе негативно не относились, или вовсе тебя не воспринимали, ты знаешь, что не станешь свидетелем благоприятного к твоей памяти отношения. Пусть в мыслях других ты окажешься вовсе не таким, каким был на самом деле. Твой образ домыслят, подменив реального тебя — тобой выдуманным. А может ты станешь героем чужих книг. Или вовсе войдёшь в золотой фонд культурного наследия. И Грин понимал — всё это ему уже не потребуется. Может и правда — следовало оставить любовь к написанию прозы при себе. Он же — дарил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же делать дальше? О чём писать, чтобы не вызывать нареканий в обществе? Вероятно, в качестве примера Александр взял творчество Максима Горького. Почему бы не писать о собственном прошлом? Если быть честным перед собой, Грин вполне мог выбрать такой же псевдоним. Разве не менее горька его собственная судьба? И рассказов он напишет ничуть не меньше. Да и ему, как человеку наблюдательному, известно историй из жизни разных людей гораздо больше, чем он успеет их художественно обработать. Если советский читатель требует иной литературы, Грин готов был уступить. Дабы казаться правдивее, создаст цикл из повествований, объединённых общим названием. Так родился замысел «Автобиографической повести», куда вошли рассказы «Бегство в Америку», «Охотник и матрос», «Одесса», «Баку», «Урал» и «Севастополь».

За количеством прошедших лет всего можно и не упомнить, тем более в таких подробностях. Читатель становился свидетелем жизни Грина, какой писатель хотел её показать. Александр не выгораживал собственных умений, неизменно показываясь за не самого способного человека. Что с него взять? Профессиональный лоботряс, предпочитавший сбегать от суеты в дикие местности, находя отговорку в виде увлечения охотой. В школе он учился плохо, озорничал, и потому его однажды исключили. Что оставалось делать? Разве только задуматься о судьбе матроса. Для этого герой воспоминаний Александра желал отправиться в Одессу для поступления в мореходные классы. Прежде, никогда не покидавший Вятку, он отправился в дальний путь. К жизни был вовсе неприспособлен, поскольку не умел сберегать денег. Благо ему часто встречались люди, позволяющие находить силы для продолжения существования. Как тогда — некий случайный попутчик дал рекомендательное письмо, благодаря чему герой повествования не сгинул. Так и после Грин находил людей, за него просивших. Оттого Грин продолжал находиться на плаву в окружении отрицательно к нему настроенных сограждан, в части литературы пока ещё спасаемый протекцией Максима Горького.

Исследователи творчества Грина говорят, не всё описанное в повести имело место быть на самом деле. А ещё о многом Грин просто не успел рассказать. Жизнь Александра была гораздо богаче на события. Кем только ему не приходилось быть. То читатель отметит и сам, наблюдая за повествованием, отмечая нужду главного героя, не знающего, чем будет заниматься завтра, берясь за абсолютно любую работу. Почему не искал заработка в родной для него Вятке? Нигде не сказано, будто отец гнал сына на заработки. Скорее, каждый раз, отец принимал сына назад, заново снабжая, чтобы сын попробовал силы где-нибудь ещё. Тогда где и когда родится литературный талант? В какую пору Грин решит зарабатывать именно писательством? Информация об этом в повести отсутствует. А зная теперь, каким Александр будто являлся исполнительным, возникает огромное сомнение, словно он действительно мог быть умелым рассказчиком. Однако, повесть писалась ради цели показаться для советского читателя с нужной к его пониманию стороны.

Ведь читатель должен был понять, Грин — не писатель-фантазёр. Он — свой! Он — человек, прошедший через горнило испытаний. Грин — гонимый царской властью человек, на самом деле отсидевший несколько лет по политической статье. Он — не выходец из дворянского класса. И жизнь его помотала ничуть не хуже прочих. А то, что он в последние годы царской власти и в первое десятилетие после не мог писать о страданиях других, то теперь всё понял и осознал. С таким подходом к творчеству Грин очень скоро станет востребованным! Но тому уже было не суждено случиться — в июле 1932 года он умрёт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Прекрасный пелевинский замысел рассыпался. Задуманная история о существе, вероятно жившем несколько тысяч лет, развалилась в попытке осознания проблематики солипсизма. Виктор взялся рассказать историю одной из мифологических лисиц, известных читателю по Древнему Китаю. Эти лисы — подобия духов, обольщавших человека. Они могли всегда находиться рядом с ним, о чём человек никогда не подозревал. Пелевин вывел их в подобие суккубов, наделив способностью одурманивать сознание. Пикантная же составляющая заключалась в том, что лисица может зарабатывать на жизнь сугубо занятием проституцией. Поэтому читатель с первых страниц старательно прятал глаза в книге, не желая ни с кем из его окружающих пересекаться. А если кто и спрашивал, о чём читает, то он говорил: «История магического существа по имени А Хули».

Несмотря на пикантность, Виктор, уже зарекомендовавший себя умелым беллетристом, рассказывал увлекательную историю необычного создания, наполняя произведение изрядной долей юмористических рассуждений. Одно оставалось непонятным, почему лисица в образе женщины, прожившая несколько тысячелетий, не обрела положенного для таких лет жизненного опыта. На страницах скорее человек, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж, успевший прочитать два-три десятка энциклопедий: главная героиня способна без затруднений общаться на самые разносторонние темы. Отчего Пелевин не расширил содержание, включив в повествование множественные эпизоды её прошлого? Вместо этого читатель только и узнавал, как героиня спешно убегала от очередного гонителя.

Так почему замысел рассыпался? Дав столь богатое по наполнению начало, глубокое по смыслу, Виктор быстро утратил интерес к продолжению. Но о чём-то писать следовало. Он ввёл в повествование оборотня-волка, заставив лису в него влюбиться. Последующее в тексте — зоофилистическая профанация. Перестало иметь значение едва ли не всё. Текст наполнен любовью двух существ: многомудрой лисицы и влиятельного волка. И с этим у Пелевина не получилось. Иссякнувший запас сюжетов, где даже открытие нефтяных месторождений происходило через вой на череп, заменился на вовсе неблаговидную трансформацию волка в пса. Внимать такому читатель был более не готов. В который уже раз ладное повествование сводилось Пелевиным в утиль. Если читатель чего и ждёт от Виктора, то концовки, ничем не уступающей по глубине смысла, которую Пелевин представил для внимания в произведении «Омон Ра».

Надо с таким подходом что-то делать. Зачем портить впечатление от произведения? Если разве считать, будто автор попытался написать любовный роман, пусть читатель вовсе не желал видеть плотских утех в исполнении оборотней. Тогда к чему Пелевин мог склонить действие? К не совсем понимаемой страсти к воровству кур. Или к чему-либо ещё. Впрочем, «Священная книга оборотня» уже не представляла интереса для чтения. Может сторонники нетрадиционных отношений оценят её большую часть по достоинству. Однако, насколько это определение применимо к любви оборотня-лисы и оборотня-пса?

Всё окончательно погубит солипсизм. Оборотень, ведущий родословную от Сунь Укуна, должный прожить сорок тысяч лет, описанный в трудах Гань Бао, решит поступить без намёков на логику. Даже можно сказать, словно не имел за плечами и двух десятков прожитых лет. Лисица выразит себя в духе эмоционально незрелого подростка, оставив книгу, с которой читатель и ознакомился. Что из написанного в тексте правда, читатель решит самостоятельно. А учитывая заезженный приём от Пелевина, будто книга написана неустановленным лицом где-то и когда-то, понимание содержания сведётся к согласию с прекрасно задуманным замыслом, частично удачно реализованным.

Поэтому, дабы не разочаровываться, произведение следует читать до знакомства главной героини с волком «в погонах». И тогда «Священная книга оборотня» станет для читателя ещё одним образцом прекрасной беллетристики от Виктора Пелевина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее