Метка: литература россии

Долгие годы не мог Василий найти вдохновение для перевода, не имел способности превозмочь эпохальность индийского стиха, или не мог понять мысли другого народа, или рифма своя для того казалась плоха. Иначе требовалось посмотреть на былое, без ладности окончания строк обойтись, так лучше получится отразить злое, смогут в борьбе с оным силы добрые сойтись. Но о чём писал древний народ? О том Жуковский ничего не знал. Не ведал, какая легенда на брегах Индостана живёт, какой сокрыт от жителей России лал. Ему в том Рюккерт помог, на немецком языке эпизод из «Махабхараты» отобразив, был поэтичен этот слог, но Василий писал, про рифму давно позабыв. Теперь Жуковский высокой речью говорил, в которой поэзию сыскать способен эстет, читателя он тем довольно утомил, но именно так нашим поэтом перевод стался пропет.

О чём в поэме говорится? Сложно о том рассказать. Для того нужно от Василия строк отдалиться, трактовку в прозе прочитать. Станет ясно, как некогда на брегах Индостана, в сердце того необъятного края, может когда-то слывшего за прообраз Турана, существовала страна золотая. С прекрасным там считались, умиротворение в милости богов находя, жизнью райской люди наслаждались, иной радости нигде не ища. Не знали азарта, не пили хмельного, с почтением волю родителей исполняли, не думая о греховном, желая иного, дабы за добрейших людей принимали. В тех краях наверное, ибо иначе быть не могло, погибало всё скверное, умирало в мучениях зло. Но такого не бывает, чтобы без испытаний жить, один из богов тогда о себе напоминает, ему придётся уступить.

В чём уступка? Пред соблазном не устоять. Теперь не простят человеку проступка, не должен он был ему даваемое брать. Взяв в малом, потерял себя и пустил на ветер страну, словно стоял на снеге талом, не ведая, приведёт проступок к чему. Азарт душу у человека забрал, он забыл про добро, став духом во плоти, кидая кости, всё сильнее забывал, не мог от греховных помыслов отделаться, сойти. Но добро победит, ибо всегда оно побеждает, ибо Брахма потому и спит, пробуждением он мир сокрушает. Пробудится и герой повествованья, только по силам ему разрушить чары зла, благими станут вновь его старанья, рада будет его возвращению к благому жена.

Смутный стался пересказ, да яснее того, каким образом Жуковский повествовал, не обрадовавший читательских глаз, не тот — с восточных земель — лал. Излюбленным стилем, который гекзаметром прозвал, излагал на русский Рюккерта стих, многое из творения немецкого поэта убрал, может потому содержанием читателя обделив. Стремился к конкретному отображению? Почему бы не думать именно так. Тогда откажем своему воображению, красивыми картинами пусть завладеет мрак. Раз накинул Василий пелену, не станем её снимать, доверимся поэту своему, не будем немцу доверять. Лучше с оригинала найти перевод, к коему и проявить немного внимания, правда и там читателя несовершенное ждёт, для усвоения эпоса не хватит простого желания.

Хочется забыться, представить иное на миг. А мог ли талант Гнедича раскрыться, если бы его порыв перевода «Махабхараты» настиг? Не Древней Греции бы нам были известны сыны, может и не стали внимать приключениям под стенами Илиона, другой бы нам были понятным причины войны, не было бы милее Кауравов с Пандавами сражения звона. Почему не думать так? Остаётся забыть. Оттого индийский эпос — слабый для воображения зрак, понятным русскоязычному читателю ему не скоро предстоит быть.

» Читать далее

Соллогуб слукавил, дав представление, будто собирается рассказывать историю двух калош, то есть одной пары. Калоши — это отвлечение, тогда как под оными следует понимать молодого музыканта Карла Шульца и его возлюбленную Генриетту. Как раз они — молодой музыкант и возлюбленная — воплощение ненужности обществу, с чьим мнением никто и никогда не станет считаться, на кого всем всегда было и будет безразлично. Они такие же, как калоши, воспринимаемые за необходимое к существованию, но к чему относятся с презрением. И это при том, что даже без самого презренного не обойтись, потому как оно всегда требуется. Например, калоши помогают сберечь красивую обувь от непогоды. Так и люди нужны всякие, в том числе и такие, кто будет влачить за других жалкое существование, обеспечивая общество всем необходимым.

Но Соллогуб действительно начинает повествование с настоящих калош, бывших в распоряжении у мастера по изготовлению обуви, объясняя, каким образом они попадут к молодому музыканту. Будучи предназначенными для влиятельного лица, случайно испорченные, оказавшись дырявыми, они теперь только на то и сгодятся, чтобы их кому-нибудь отдали. Отдавать бесплатно мастер не будет, он попросит музыканта обеспечить музыкальное сопровождение на предстоящем празднике. На этом, ибо про калоши будет упомянуто лишь немного раз ближе к концу повествования, Соллогуб переходил к истории молодого музыканта — одной из калош, упоминание о которой вынесено в название.

Удивительная жизнь, калошей способен оказаться даже примечательный в талантах человек. Пусть Карл Шульц являлся музыкантом не из лучших, поскольку его инструментом было фортепиано. А сей инструмент являлся настолько распространённым, что нужно обладать кривым лицом или слыть за диковинку, если желаешь приковать к себе внимание. Молодой музыкант был обычным человеком, может с привлекательной внешностью, на поприще музыки ему казалось не суждено состояться. И у него имелись кумиры, вроде Бетховена. А кто такой Бетховен? С точки зрения Соллогуба — калоша. Почему? Проживая в Вене, Бетховен скорее походил на сумасброда, рисующего на стенах нотные записи, про него толком никто из местных не знал. Очевидцем этому станет молодой музыкант.

Разобравшись с калошей в виде молодого музыканта, предлагается узнать историю ещё одной калоши — Генриетты. Сия девица воспитывалась при графине, ездила по загранице, где и познакомилась с Карлом Шульцем. Они поклялись друг другу в любви, не способные продолжать быть рядом. Генриетта, зависимая от воли графини, поедет в Италию, затем вернётся в Россию, куда следом поедет молодой музыкант, не умея её найти, должный теперь влачить жалкое существование и давать концерты буквально за одежду, еду и кров над головой. Вскоре он узнает — Генриетту выдали замуж, не спрашивая мнения. Чего ещё взять с калоши, как не разменять на некие выгоды?

Мир действительно жесток. Графиня по сюжету казалась воплощением добродетели, радетелем за талантливых людей, пристрастной к музыке и искусству вообще. Увы, кто стремится к красивому, часто привержен соблюдать требования, диктуемые временем. Так и графиня, когда была мода на музыку — любила музыку, стоило моде пройти — прошло и увлечение. Теперь предметом хорошего тона считалась благотворительность и забота о сиротах. Графиню это тяготило, как и музыка прежде, но положение обязывало. Способствовать преуспеванию музыкантов она теперь не собиралась, тем более оценивать заслуги каких-то калош, вроде Карла Шульца.

Да, мир действительно жесток. И с этим нужно смириться. Если Генриетта согласится с судьбою, то молодой музыкант не переживёт нервного истощения. Соллогуб верно сообщил это читателю, разрушив веру в осуществление надежды на лучшее. К сожалению, если суждено влачить жалкое существование, должен исходить из имеющихся возможностей, позабыв о реализации мечтаний.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сложно назвать Павла Мельникова еретиком, учитывая, какую обличительную деятельность он вёл, по императорскому указанию устраивая розыск, дабы вновь провести черту между староверами и никонианами. И Лев Аннинский дал объяснение, сперва обвинив будущего летописца раскола в бесцеремонности, затем навесив тот самый ярлык еретика, делая так по вполне обоснованному заключению, вследствие категорической позиции летописца к доктрине официальной церкви, вследствие чего паства предпочитала отворачиваться от реформ Никона, не увидев в переменах богоугодного. Подведя к этому, Аннинский должен был совершить экскурс в прошлое, объяснив, каким образом за несколько веков до того протекал разлад между стяжателями и нестяжателями. Поэтому не совсем правильно называть Мельникова еретиком сугубо за выражение точки зрения, и без того понятной церкви.

Несмотря на важность проводимых изысканий, Мельников примечателен для истории литературным творчеством. Путь в писатели оказывался труден и не давал твёрдой уверенности в силах. Первоначально — это заметки о путешествиях, статьи, подражание другим. Собственное литературное произведение, сделавшее ему имя, это рассказ «Красильниковы», опубликованный в «Отечественных записках». Сразу к Мельникову отнеслись серьёзно, пророчили в будущем встать в ряд из числа именитых писателей. Однако, как то отмечал и сам Аннинский, на протяжении пятидесятых годов Мельников периодически создавал художественные зарисовки, так и не решив для себя, следует ли ему продолжать творить.

В шестидесятых годах Мельников стал летописцем раскола. Об этом следовало говорить подробнее, но не для того Аннинский создавал повествование, чтобы пересказывать публицистический материал. Хотя, Мельников важен для нас именно изложением событий, обычно нигде не упоминаемых, становящихся известными лишь после проявления интереса к деятельности Мельникова. И только тогда история приобретала иные черты, ни в чём не схожие с официальной позицией власти. В самом деле, где ещё узнаешь, каким образом складывались судьбы староверов. И как отличить, где последствие раскола, а где секты, существовавшие на Руси издревле? Так становилось понятным, что помимо летописей раскола, Мельников создал представление о еретических учениях, вроде хлыстовства.

Но что Аннинский подлинно посчитал важным, так это разбор самых главных произведений Мельникова — дилогию о староверах, состоящую из романов «В лесах» и «На горах». Проникнуться критическим вкладом от Льва не получится, если его точка зрения не покажется близкой. Выражая одно из мнений, не давая ничего сверх, Аннинский показал разбор литературного произведения, более не увязывая творчество Мельникова со взглядами, которые были свойственными писателю несколько десятилетий до того.

Остаётся отметить интерес Льва к литературе XVIII века, особенно к деятельности Николая Лескова. Не раз на страницах Лесков в той или иной мере сравнивается с Мельниковым или ему противопоставляется. Помимо прочих, с кем Аннинский сравнивает Мельникова, упоминается Михаил Салтыков-Щедрин. Всё это должно быть понятным — XVIII век имел свои характерные черты, люди имели собственную точку зрения на происходящее, поэтому легко можно сводить и разводить взгляды современников тех дней. Просто Аннинский упоминал тех, чьим творчеством интересовался.

Всё же, заключая речь про Мельникова, читатель должен был увидеть, как летописец раскола придерживался угодных ему принципов, не соглашаясь с точкой зрения, если она ему казалась неправильной. При этом, нельзя сего не отметить, Мельников оставался приверженным даже тому, с критикой чего выступал. Он и трудился в «Северной пчеле», причём ещё при Фаддее Булгарине. Благодаря этому его жизненный путь не настолько уж тернист, как может показаться. Отнюдь, Мельников не ломал, он указывал на текущее положение дел.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Летописи Разлома» | Книга №2

В мире всё так — мы создаём то, чему полагается нас уничтожить. Такое суждение применимо на общем уровне, так и на частном. Ежели человечество рано или поздно само себя изведёт, породив нечто, что продолжит мыслить и существовать, тогда как люди станут данью истории. Таким же образом можно сказать и относительно отдельно взятого человека — он обречён на поражение от плодов рук своих. Это логика наоборот, имеющая не менее важное значение для понимания. Кому-то хочется считать, будто дети служат продолжением устремлений родителей. Однако, ранее было сказано, в итоге потомки сведут путь поколений в бездну неприятия. Предлагается думать, Ник Перумов отобразил на страницах повести примерно похожее раскрытие сути человеческого бытия: давать жить, заранее осознавая, тем обрекаешь себя на смерть.

Нет желания думать, будто Ник с первых строк видел результат повествования. Он показал читателю слабого главного героя, случайным образом приобщившегося к магии. Желая познать больше, тот герой станет с жадностью усваивать новые знания. Одно останавливало его — из числа живых никто не способен обучить магии смерти, но и адепты смерти не желали передавать знания созданию из плоти и крови. Союз сил всё же будет заключён. Так Перумов приходил к идее о порождении способным магом не менее способного потомства. Разве такое заинтересует читателя? Следовало придумать, в какую сторону поворачивать сюжет.

Нет, не мог ведать Ник, зачем он сплетал воедино разные дороги, стремясь соединить поступь действующих лиц, предоставив для читателя вывод, колоссальный по смысловому наполнению. Ещё не став могучим магом, главный герой озаботится потомством, уединившись в близости с девушкой, наделённой склонностью к значительному волшебству. Зачем был тот ребёнок? Может быть, главный герой мог его обучать премудростям магического ремесла, зная, тот сумеет превзойти его. Вероятно, к такому развитию событий Перумов как раз и склонялся. Однако, переосмыслив за время повествования варианты окончания повести, Ник и внёс смысл, позволив читателю домысливать.

Никто не желает жить вечно. Не хотят бесконечного существования даже умертвия, к которым позволительно относить некромантов, коим главный герой как раз и является. Только сильный маг, по предположению Перумова и по ошибкам молодости во время обучения у умертвий, не имеет способности лично решать, когда его настигнет смерть. Для этого требуется другой маг, более могущественный, ещё и имеющий кровную связь. Так читатель понимал, зачем главный герой оставил потомство. Тогда следовало решить, из каких побуждений будет исходить тот, кто должен убить. Явно ему полагается мстить. Собственно, вторая часть повествования — рассказ о становлении дочери некроманта.

Следуя развитию действия, Ник не стал дорабатывать смысловое наполнение, предпочтя другое наставление: необходимость вырабатывать умение прощать за делаемые во благо дела. Это практически не согласуется с представленным читателю сюжетным наполнением, разрушает идею обречённости человека перед неизбежно должной наступить гибелью. Получалось так, что несмотря на разрушения, совершая поступки, направленные на уничтожение всего живого, отец и дочь обязывались выступить сплочённым фронтом против врагов, представляющих отражение тех же самых сил магии смерти.

Остаётся с огорчением осознавать, Ник Перумов не дал полного осмысления никчёмности человеческих деяний, несущих гибель сущему под видом благих помыслов. Будем думать и иначе — представленные вниманию события где-нибудь и когда-нибудь получат развитие в творчестве автора. Ведь истинно так, хоть ссылайся на религиозные труды различных направлений, где есть повествование о том, как всё началось, вплоть до наступления окончания бытия.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как рассказать про Ленинград в военное время, избежав того, о чём повествовали другие, сообщая про трудности мирного населения? Нет, не закрывая глаза на трудности. Как раз и сообщая о трудностях. Таким образом поступила Вера Кетлинская, начав создавать литературное произведение с первых дней блокады и продолжая уже по окончании войны, может не ведая, в каком тоне будут после писать о блокаде, делая это с особым чувством, должным быть понятным человеку, причастному к суровости тех дней. Только понять смогут не все, для этого требовалось пройти через похожие испытания. Это может показаться неуместным, только от действительности не уйдёшь, говоря о столь важном для советских граждан событии, Вера оставалась суха в изложении, не помышляя создавать ладный слог для лучшего восприятия текста. Её произведение — это книга о войне, где война стоит на первом месте, описываемая словами простого человека, воспринимающего боевые действия взглядом стороннего наблюдателя.

Что такое бой в воздухе? Это самолёт, совершающий манёвры. Это лётчики, занимающиеся делом борьбы с противником. Как происходит движение в небе? О подобном лучше писать, обладая даром красивого изложения, или будучи хорошо осведомлённым, принимавшим непосредственное участие в тех или похожих боях. Если знаешь о воздушных сражениях от других или просто довелось оные лицезреть, при этом не обладаешь способностью отразить на бумаге — лучше не стараться. Вера Кетлинская как раз не умела, что не мешало описывать баталии, наполняя страницы невнятным отражением накала страстей и происшествий. С таким же успехом можно рассказать про ребёнка, устраивающего воздушный бой между игрушечными самолётиками. А ведь в настоящих боях участвовали люди, понимавшие, насколько близок момент их смерти. Отчасти понимала это и Вера Кетлинская, правда в ином ключе, сообщая про сложности с самолётами на советской стороне, о несовершенстве конструктивных особенностей. Потому и выходило, что потерпев в бою поражение, лётчик не сможет больше летать из-за отсутствия самолётов на замену, что Вера Кетлинская не забывала отразить на страницах.

Что можно сказать про производство в осаждённом городе? Людям всё равно приходилось работать, дабы обеспечивать себя и фронт. Некоторые читатели знают, с какими сложностями сталкивалась 2-ая ударная армия, та самая, которая не позволяла силам Третьего Рейха взять город, сдерживая врага едва ли не на подступах к Ленинграду. Вероятно, о чём Вера Кетлинская не говорит, её снабжением занимались оставшиеся в городе заводы. Но о чём следовало писать, так о гибели рабочих на производстве. Умирали преимущественно от налётов. Вера Кетлинская посчитала необходимым рассказать про одну из таких трагедий. Отец семейства погиб при подобных обстоятельствах, теперь предстояло рассказать его семье о его гибели.

Иногда Вера Кетлинская делится информацией, о которых она узнавала. Например, блокада Ленинграда является важным моментом войны. Отнюдь, мужество ленинградцев тут имеет второстепенное значение. Самое основное, о чём говорит Вера Кетлинская, не сумев прорвать блокаду, немцы не имели возможности соединиться с финнами, вследствие чего мог наступить перелом в войне. Впору вспомнить эпизод наполеоновских войн, когда отказ шведского короля для участия во вторжении империи французов в Россию послужил одной из причин, почему государству Александра I удалось выстоять и повернуть поступь врага вспять.

Таков взгляд со стороны на такой же взгляд со стороны, может даже с такой же степенью объективности. Однако, Сталинской премией, пускай и третьей степени, награждали не из простых побуждений. Может это связано с тем, что среди прочих авторов тех лет, Вера Кетлинская сумела одной из первых донести до читателя литературное описание блокады Ленинграда.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Про жизнь Дениса Фонвизина многого не расскажешь. Поэтому следует с удивлением подходить к труду Натальи Кочетковой, взявшейся раскрыть даже больше, чем некоторыми биографами. Однако, изыскания становятся одной из биографий, не имеющей чёткой привязки к столичному городу. Фонвизин представлен таким же, как о нём сказывали прочие, начиная с Петра Вяземского. Вполне уместным кажется извечная отсылка к словам Александра Пушкина, высоко ценившего творчество Фонвизина. Таким же уместным становится разговор о приставке «фон» к немецкой фамилии Визин, с годами слившиеся в единое целое. Вполне подойдёт рассказ о детских годах. Но Наталья не стала передавать абсолютно всего, посчитав достаточным создать благожелательное представление о Фонвизине, любившего Россию, не любившего Европу, при этом умершего в разгар гонений власти на литераторов.

Наталья называет Фонвизина одарённым с детских лет. Среди прочих его допустили до Шувалова, тогдашнего главного радетеля за просвещение и науку. Ни слова про посредственность, которой сам Фонвизин не чурался. Хрестоматийным стал его ответ на вопрос: куда течёт Волга? Тогда ещё юный — он посетовал на незнание. Биографы обставляли это редкое свидетельство о прошлом будущего литератора в духе честности и открытости, тогда как прочие ученики предлагали разные варианты, ничего не зная о море Хвалынском. Для Кочетковой этот факт важности не имел — пусть читатель думает об одарённости Фонвизина.

Впрочем, с ученической скамьи не берут в министры! А Фонвизин во время изучения иностранных языков стался заметен, вследствие чего был приглашён на государственную службу раньше сверстников. Отсюда можно начинать вести отсчёт годам, когда Фонвизин находился в Петербурге.

Что скажешь о пребывании в столичном городе? Практически ничего. Какие конкретно Фонвизин переводил тексты по служебным обязанностям — того история не сохранила. Говорить приходится о личном интересе Фонвизина. Так, основной его работой считается перевод басен Гольберга. Благодаря этому он и получил путёвку в жизнь. Этот факт его деятельности сослужит после для него особое значение, когда потребуются переводчики с литературными способностями.

Однако же, памятен нам Фонвизин по двум драматическим произведениям — по «Бригадиру» и «Недорослю». Наталья Кочеткова взялась отразить критический разбор сих произведений, как поступает на страницах и с некоторыми другими работами Фонвизина. Логично предположить, что современникам нравилось, когда к ним в дом входил автор произведений, читая текст на разные голоса, чем умилял и радовал внимающую публику. Собственно, если чем и удаётся связать Фонвизина с Петербургом, то этим фактом. Сказать бы больше, к кому и когда делал визиты Фонвизин, чем там запомнился. Ничего подобного Наталья не сообщит, потому как о том не сохранилось свидетельств.

Не забыто на страницах про письма Фонвизина из-за границы. Редкий читатель не задумается, каким оказалась представлена заграница для русского человека. Кажется, без Дениса так бы и закрепилось мнение, будто в Германии, Франции и Италии красиво, величественно и возвышенно. Увы, Кочеткова дополняет исторические свидетельства возмущениями Фонвизина. А читатель наконец-то задумывается: может всё так случилось из-за проблем со здоровьем у самого Дениса и у его жены, отчего приходилось более негодовать, чем видеть положительные стороны.

Не забывает Кочеткова про последние годы жизни Фонвизина — начало гонений на литераторов. Связывать это приходится с Радищевым, написавшим пагубную книгу. Сам Фонвизин гонения на себя испытывал из-за дружеских отношений с Паниным, потому он так никогда и не увидел опубликованным собрания собственных сочинений. Дополнительно Наталья рассказала про опалу Ивана Крылова с его «Почтой духов», отправился в заключение видный деятель от литературы — Новиков.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Усилиями Аркадия Моисеевича и Михаила Аркадьевича Гординых создан труд «И. А. Крылов в воспоминаниях современников», способный заменить биографию, как и послужить основой для составления жизнеописания Ивана Андреевича. Был взят весь фактический материал, который составители монографии смогли найти. В значительной части — это повторение уже кем-то сказанного. Благодаря подобным свидетельствам и формировался определённый образ Крылова. Но, учитывая специфику жизненных обстоятельств, современникам Крылов запомнился в качестве баснописца, уже ставшего именитым литератором. Юные годы Ивана Андреевича до сих пор продолжают оставаться не до конца ясными, имеющими значительное количество пропусков. Составители монографии об этом обязательно скажут, упомянув и отношение самого Крылова, относившегося отрицательно к необходимости составить его биографию. Видимо, имелись для того причины, о чём нам уже никогда не узнать.

Самым первым для читателя предлагается воспоминание Александра Пушкина, связанное с интересом к бунту Пугачёва. Как известно, отец Ивана Андреевича погиб в ходе сопротивления крестьянскому восстанию. Пушкин выяснил, что по спискам от Пугачёва отца Крылова следовало подвергнуть казни.

Следующей заметкой стал исторический анекдот на тему математических способностей Ивана Андреевича, упоминаемый теперь всеми при всяком удобном случае — он про леность Крылова и картину, должную вот-вот упасть. Как говорил сам баснописец — согласно его расчётам картина не заденет его, так как он в курсе траектории её движения.

Не раз упоминается способность Ивана Андреевича к языкам. Зная основные европейские языки, к пятидесяти годам он выучил греческий, используя для обучения произведения древнегреческих авторов. Согласно одним воспоминаниям Крылов это сделал по прихоти, по другим — дабы помочь Гнедичу в переводе «Илиады». Определиться не получится, поскольку в части воспоминаний Крылов заставил Гнедича удивиться, выполняя для него перевод с листа разных произведений, тогда как иные современники видели сугубо совместную занятость двух поэтов.

Обязательным составители монографии посчитали провести параллельную линию между Лафонтеном и Крыловым. Но разве допустимо сравнивать способности французского переводчика басен, так и не сочинившего собственных, и человека, который любил создавать басни по происходившим в стране событиям, порою заставляя впадать во гнев цензоров, вплоть до негодования непосредственно царя Александра. Проводилась параллель с ещё одним баснописцем — с Дмитриевым. Становилось понятно, каждый из них сам по себе самородок.

Современники Крылова оставались единодушны во мнении — имя Ивана Андреевича будут помнить все потомки без исключения, пока существует русский язык. Их слова оказались верными. Крылову действительно повезло — народная любовь не ослабевала к его творениям. Оставим в стороне суждения, насколько в том заслуга самого баснописца, чья самая знаменитая басня — тут не покривим душой — пропитана слогом Сумарокова, причём в очень близких чертах.

На страницах монографии упоминается порок Ивана Андреевича — в молодые годы Крылов пристрастился к карточной игре. Действительно, в жизни Ивана Андреевича имелся отрезок времени, совершенно скрытый во прошлом, связанный с окончанием первого периода творчества — до концентрации на составлении басенных сюжетов. Чем тогда Крылов занимался — установить не представляется возможным. Скажем крайне просто — ушёл в народ. Вынырнув из омута страстей, Иван Андреевич более не возвращался к порочному образу жизни. Опять же, если мы не станем считать за пороки обжорство и леность.

Среди воспоминаний нашлось место выдержкам из писем. В них не сообщалось более, чем современниками говорилось в общем.

Придём к окончательному суждению по поводу монографии — образ Крылова стался монолитен, его невозможно разрушить, чего совершенно и не требуется.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всякое деяние получится оправдать, имея к тому желание. Почему Ивана IV Васильевича прозвали Грозным? Не по причине, будто он в страхе держал европейские державы. Отнюдь, военные успехи европейцы за Русью вовсе не примечали. Русские сумели взять под свой контроль два ханства? Так ничего в том трудного и не было, учитывая раздробленность самих татар, не знавших, кого из своих над собою поставить во власть. Русские наголову разгромили Тевтонский орден? Было бы чего там громить — рыцари давно пресытились от спокойной жизни, забыли про военное ремесло и скорее предаются разврату, нежели стремятся стяжать славу во имя Господа. Так почему Грозный? Остаётся считать, что такой титул Иван IV Васильевич заслужил благодаря стараниям князя Андрея Курбского. Но был ли в действительности оклеветан царь? Или были причины, по которым Иван IV Васильевич повёл себя именно так, обозлившись на боярские роды, решив утопить в крови каждый из них? Алексей Толстой как раз взялся о том рассказывать, скорее обеляя царя, нежели осуждая.

С первой сцены зритель видел свору бояр, едва друг другу горло не перегрызающих. Им стало известно — царь смертельно болен. Ещё и лекарь сказал им молиться за государя, ибо дни его сочтены, проживёт столько, сколько Богом осталось отпущено. Кто из бояр достойнее власти? Кто из них старше по происхождению? С чего вообще почёт московской ветви Рюриковичей? Так давайте вспомним, как Москва поднималась, чтобы осудить московских князей за возвышение.

Толстой не юлит, пересказывая историю так, как её может толковать тот, кому в таком духе оценивать прошлое выгоднее. Ведь кто основал Москву? Юрий Долгорукий, младший из сыновей своего отца. Досталась ему в удел неприглядная земля, где никогда и ничего толком не было, селились же там и вовсе случайные люди. Что делал Юрий? Он поставил кабак на дороге. После вокруг питейного заведения местность начали обживать, а московские князья продолжали стоять на своём — укреплять город средствами с продажи крепких напитков. И в Орде Москва потому купила ярлык на великое княжение, поскольку имела на то финансовые возможности. Из этого допускается единственный вывод, московская ветвь Рюриковичей не может считаться достойной царского титула.

Никто никогда не оценивает прошлое с позиции прошлого, обязательно исходит из настоящего. Раз в определённый момент царь слаб, значит таковым был всегда, и таковыми являлись его предки. Значит, нужно пользоваться моментом и самоутверждаться. Да как это сделать? Бояр много, всякий выше всякого, не согласный уступать право на воцарение. Есть единственный вариант — всех устраивающий — выбрать самого старого из них, более робкого, который не сможет вмешиваться в боярские дела, давать указания. Именно так, ещё при живом Иване IV Васильевиче бояре грызлись друг с другом. Царь этому был очевидцем. Неужели у него не могло возникнуть мысли, насколько опасно иметь в государстве подобных людей, готовых его самого удавить, только бы не мешал действовать сугубо по собственному усмотрению?

В подобном духе Алексей Толстой продолжал повествование. Крайней точкой станут два момента. Во-первых, Ивана Грозного едва не отравили. Во-вторых, религиозные деятели за его спиной снимали с подданных клятву крестоцелования ему в верности. Как тут соглашаться продолжать взирать на творимое в стране бесчинство? Раз так, то задумал Иван Грозный ввести опричнину — пусть волки без овец поживут, пока овцы за волками понаблюдают. Как известно, кровь польётся рекой, Иван IV Васильевич никого не станет щадить, в одинаковой степени уничтожая бояр, попов и крестьян.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Редкий автор пишет так, чтобы его современники недоумевали: неужели когда-то люди жили иначе и думали, исходя из других моральных предпосылок? Объясняется это просто — каждое поколение создаёт то представление о прошлом, какое ему кажется более правильным. Иногда доходит до абсурдной интерпретации былых событий, приписывая человеку из прошлого ход мысли, который ему не мог быть свойственным, поскольку он жил при других обстоятельствах, нисколько не способных сравнять его мировоззрение с точкой зрения потомка из необозримо далёкого для него будущего. Но и создание автором представления об ином осмыслении бытия, опираясь на будто бы должное быть естественным для некогда происходившего, чаще оказывается присущим нам заблуждением, когда речь заходит об определённом историческом периоде.

Повесть «Оскорблённая Нетэта» при жизни Николая не публиковалась. Видимо, исходя из содержания, должного трактоваться не совсем допустимым к восприятию читателем тех лет. Лесков подводил повествование к больному для понимания моменту, то есть к неприятию человеческих заблуждений, пропитанных теперь уже ставшими непонятными категориями. Хотя предлагаемая история начиналась едва ли не с красивых описаний, где римляне — сильные и волевые люди, способные сокрушать волю каждого, кто встаёт на их пути, ни с чем не считаясь, ставя собственную честь превыше всего.

Лесков вытесал из слов образ верного императору римлянина. Тот, будучи неказист лицом, отличался истовой преданностью. За это император его примечал, приблизив к себе, позволив числиться в рядах личной охраны, и на каждую просьбу отвечал благосклонным согласием. Император не стал разбираться, каким именно образом умерла жена римлянина, скорее всего утопленная любовником. Ни к чему низводить чувства преданного ему человека, лучше дозволить сочетаться браком с невинной девушкой, чьё мнение значения не играет. Той девушкой окажется Нетэта, жившая теперь так, словно она оказалась ограждена от обид каменной стеной.

Тогда-то и начнут описываться Лесковым события, скорее всего поставившие крест на публикации. В Нетэту влюбится римский гражданин, настолько проникнувшийся красотой девы, что пойдёт на обман, лишь бы иметь интимную близость. Он сделает так, чтобы Нетэте было сообщено — с нею пожелал сойтись сам Анубис, считаемый египтянами за бога. Будучи натурой доверчивой, считающей за должное угождать желаниям богов, Нетэта согласится на близость, нисколько не задумываясь о дозволении мужа, не спрашивая у него мнения, допустимо ли подобное проявление уважения к высшим существам. Для читателя-современника Лескова уже это должно было казаться кощунственным.

Николай продолжил повествовать. Римский гражданин расскажет Нетэте правду, как он её настолько полюбил и возжелал, что предстал в качестве Анубиса, оным в действительности не являясь. Это повлечёт события, в результате которых сей храбрый любовник будет должен подвергнуться казни за преступление против чести приближенного к императору римлянина. И вновь Лесков дополнил повествование необычным развитием — Нетэта оскорбилась на действие власти, посчитав недопустимым убивать человека, который её любит. Неважно, каким образом он осуществил над нею насилие, теперь она отказывается соглашаться с необходимостью казнить любовника, поскольку он ни в чём не виноват.

Мнение о произведении обязательно должны разделиться. Сторонники чувственной сферы посчитают право Нетэты обоснованным, невзирая на изложенные автором события. А те, кому ближе материальные ценности, выступят за обязательное наказание для совершившего проступок, призвав наказать за измену и Нетэту, добровольно возлегшую рядом с мужчиной, пусть и считаемого ею за воплощение божественной сущности. Так или иначе, нравственность повествования оказалась под большим вопросом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Всё, должное считаться замечательным, изначально имеет неприглядный вид. Обычно подобное оставляют вне внимания посторонних лиц, считая за черновой набросок, либо уничтожают, не делая предметом интереса со стороны. Так вышло, что задуманное как «Чающие движения воды» со временем примет вид «Соборян», значительно переосмысленное и сообщённое в другом виде. Однако, Лесков не откладывал дело на потом. Может ему показалось необходимым начинать публиковать получившийся результат сразу, из-за чего возникает необходимость рассматривать «Чающие движения воды» отдельно, тем предваряя последующие труды. Не случись ранней публикации, никто не стал бы говорить, будто «Соборяне» содержали в себе иное трактование. Но раз Лесков стремился опередить события. Вернее, делая так, в силу необходимости добывать средства для существования, любой образ, воплощённый на бумаге, требовал обязательного вознаграждения, вследствие чего и публиковался.

Николай создал ряд портретов, ни одному не придавая важного значения. Все они друг за другом проходили перед читателем. Первым стал влиятельный человек, без чьей воли ничего не делалось. Он настолько возвеличился над окружающим, что однажды не удержал власть в руках, стался осуждён и отправлен в места не столь отдалённые для отбывания каторги.

Другая история про человека, испытывавшего трудности с овладением умения писать. Это казалось ему непостижимой наукой. Но малых знаний хватило, чтобы устроиться работать на почту, где ему поручалось расписываться за неграмотных. Исполнял он данную обязанность с великой трудностью, подолгу выводя напротив каждого крестьянского имени закорючки.

Вслед за историями о людях, Лесков предложил читателю внимать хронологии. Обозначалась определённая дата, под которой описывались некоторые события, носящие сугубо персональный характер. В такую манеру изложения вникнуть особенно трудно. Скорее это воспринимается подлинным авторским конспектом, должным послужить для реализации определённого плана, который и станет доведённым до сведения читателя. Но Лесков сразу предлагает знакомиться с перечислением событий, нисколько их дополнительно не раскрывая.

Читатель должен был недоумевать. Разрозненное повествование содержало подзаголовок, уведомляя, что опубликована первая книга «Чающих движений воды». Значит, следовало ожидать вторую, а может будут опубликованы и последующие части. К радости, ибо Лесков переосмыслил подачу материала, читатель не увидел продолжения, поскольку, как уже сказано, Николай пересмотрит изложенный текст, посчитав необходимым его дополнить, выбрав иной подход к рассказываемым событиям. Поэтому «Чающие движения воды» станут подобием библиографической редкости, нисколько не интересной для чтения. Такое мнение окажется устойчивым. Достаточно считать черновым наброском для «Соборян», как всё сразу встаёт на свои места.

Можно ещё раз вернуться к содержанию, постараться осмысленнее взглянуть на изложенный Лесковым текст. Того не получается сделать. Набросок сменяется наброском, напоминая разорванное на лоскуты одеяло. Вместе скомпонованные, истории не создают единого образа. Потому и решено считать «Чающие движения воды» за желание определиться с продолжением работы. Да, иногда писатель должен провести значительные изыскательные работы, создав текст по размеру, порою превышающим создаваемое произведение.

Всё же, сошлёмся на необходимость публиковаться. Лесков зарабатывал средства писательским ремеслом, вынужденный нисходить до журнальных статей и сомнительного наполнения художественной литературы. Он и портреты создавал, заставляющие сомневаться в здравости человеческого ума. Может, для «Чающих движений воды» Николай отобрал не самые удачные образцы. Ведь, сколь не будь сведущ, когда-нибудь останавливаешься, создавая подобие желанного результата. Пусть писательская карьера складывалась, слог принял притягательный для читателя вид, но всё равно не всему следует придавать значение важности. Потому оставим «Чающие движения воды» в покое.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее