Рубрика: Без рубрики

Сделав шаг в сторону изучения творчества Достоевского, Вересаев совершил полный разворот, перейдя к изысканиям касательно художественных работ Льва Толстого. И увидел для него казавшееся за очевидное — различный подход к пониманию мира. Если у Достоевского мрак абсолютно во всём, хоть в самом лучшем из возможного, то у Толстого — положительное понимание всего, в том числе и не должного за такое восприниматься. Набрав нужных цитат, Вересаев строил повествование, убеждая себя и стремясь донести мысль до остальных. Придя к ещё одному очевидному выводу: читатель Достоевского никогда не сможет понять читателя Толстого.

Но Вересаев сам всё понимал на собственный лад. Даже можно сказать — подходил с позиций, которые приписывал Толстому. Викентий видел положительные черты в том самом Альберте, из одноимённого рассказа. Тот пропащий человек, кого некоторые члены общества желали поставить на путь истинный, всячески от того отбивавшийся, вышел в понимании Вересаева светлым человеком, пусть и бывший пьяницей, зато остававшийся счастливее и добрее его окружавших. Якобы Толстой возвеличил Альберта в присущей тому низменности. Пожалуй, читатель Достоевского увидел бы в Альберте именно беспробудного пьяницу, понятие жизни которого может трактоваться ясно и однозначно. Или у Левина, персонажа из романа «Анна Каренина», всё всегда и везде хорошо, ко всему любовь, отсутствие недопонимания. Да хоть взять Холстомера, коня из одноимённого рассказа, кого жизнь подвела к неизбежной участи быть отправленным на бойню, который чувствовал необходимость быть зарезанным, потому как виноват перед молодняком уже фактом своей старости. Даже в таком моменте Вересаев видит у Толстого положительные моменты восприятия.

Таким образом, о чём бы Викентий не брался рассуждать, во всём благость происходящего. Словно не о творчестве писателя рассказывал, а зачитывал понимание сути жития кого-нибудь из древних святых, считавших всякое ниспосылаемое на них затруднение за проявление божеской милости. То есть нет никакого мрака, лишь возможность приобщиться к постижению бытия через обязательно должные присутствовать в жизни страдания. Будто Толстой писал именно в таком духе. И всё это становится понятным благодаря приводимым Вересаевым цитатам. Опять же, понимаемых за таковые самим Вересаевым. Читатель Достоевского их поймёт с противоположным смыслом.

В значительной части Вересаев ничего не доносил, больше пересказывая содержание разных произведений, особенно останавливаясь на романе «Анна Каренина», постоянно к нему возвращаясь. В той же бесконечной мере продолжая противопоставлять Достоевского Толстому. Для чего читателю внимать именно такому построению мысли? Да и хотел ли текст такого рода прочитать сам Лев Толстой? Увидеть благостное восприятие себя, проникнувшись исходящей добротой от его работ. Или всё же сам Вересаев писал из побуждения занять одну из сторон, должных в ту пору существовать? Скорее это мнение самого Викентия, имевшего знакомство с рядом произведений Толстого, на основе которых он и старался делать выводы. А читатель пусть сам решит, в какой степени он пожелает согласиться.

Как же поступить читателю Толстого? Воспринять мысли Вересаева за дельные? Или выразить сомнение? Будет хорошо, ежели с трудом Викентия читатель хотя бы ознакомится, найдя силы для чего-то ещё, кроме чтения многих томов сочинений Льва Николаевича. Не говоря уже про обилие исследований творчества Толстого. Исключительная особенность труда Вересаева — его труд был написан ещё при жизни Толстого, пускай и на излёте его жизни.

Нужно сделать следующий вывод — читайте произведения Льва Толстого, наполненные благостным восприятием, и тогда непроглядность мрака покажется за дымку, отгораживающую нас тонкой пеленой от созерцания лучшего из доступного человеку.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев, будучи сам человеком сложных творческих взглядов, не прочь был смотреть на жизнь с изнаночной стороны, нашёл силы и возможности для краткого обзора творчества Достоевского, подойдя к нему с того же угла — с обратного. Нет нужды ещё раз превозносить особый подход Фёдора Михайловича, как и искать в им рассказываемом нечто сокровенное. Вполне может оказаться, Достоевский писал вовсе не о том, о чём читателю могло подуматься. Но кто о том может судить, кроме самого писателя? Но всякий исследователь творчества, либо литературный критик, имеет талант к иному осмыслению, порой более правильному, так как не всё человеку подвластно, даже касательно дел рук его самого. Кто-то может читать между строк, подмечая упускаемые из внимания детали. Конечно, всякое суждение следует принимать за надуманное, связанное с имеющимся опытом и окружающей средой. Но всякий может аналогичным образом воспринять слова кого угодно. Однако, Вересаев, пусть того и не сказал, видел в Достоевском такого же фантазёра от мрачной составляющей бытия, каковым являлся Виктор Гюго.

Что есть в творческом мире Достоевского? Беспроглядный мрак. Писатель смотрел на действительность, может таковой себе её представляя, и ею же наполняя страницы создаваемых им произведений. Укорять за то Фёдора Михайловича не следует. Наоборот, хороший писатель всегда создаёт свой особый мир, имеющий отличия от окружающей его реальности. Ведь должна быть отличительная черта в творчестве каждого писателя, без чего он превращается в бытописателя, всё равно исходящего из им надуманных особенностей реальности. Чтобы доказать это в творчестве Достоевского, Вересаев поступил согласно традиций литературной критики, набрав требуемых цитат. Высказывая суждение, Викентий приводил доказательство. Насколько оно при этом становилось точным отражением мнения? В той же степени, в какой он так хотел думать. Достаточно того, будто Достоевский смотрел на мир через ему зримый беспроглядный мрак. Упоминаемого мрака могло вовсе не существовать.

Описываемые действующие лица у Достоевского — одинокие души, живущие через осознание терзающих их переживаний. Они столь же мрачны, как сам показываемый мир. И видят столь же мрачные сны. Над ними если кто и возвышается, то пауки, плетущие над ними же паутину. Вопрос лишь в том: страдает ли кто из героев Достоевского на самом деле? Не надуманы ли их терзания? Как самый яркий пример — Раскольников. Принято думать, он терзаем мыслями о им совершённом злодеянии. Вересаев с таким мнением не согласен. Раскольников если и был терзаем, то никак не переживаниями о совершённых им убийствах. Нужны доказательства? Они основаны на тех же цитатах. Причём, этими же цитатами можно доказывать иное суждение, в чём и состоит слабость литературной критики, основанной на подобной доказательной базе, скорее сходной с методом силлогизмов.

Вересаев подметил ещё одну особенность. Достоевский умел писать в позитивном ключе. Как это соотносится с общим фоном для всех его произведений? Одно другому не мешает. Создавать произведение, словно пишешь английский или французский роман, не столь уж затруднительно. Всё-таки любое крупное произведение должно быть многоплановым, охватывающим многие аспекты человеческого существования, в том числе и касающиеся радостных моментов бытия. А может просто всё зависит от восприятия читателя, должного быть готовым видеть светлое даже в самом мрачном. Вот Вересаев изначально дал себе установку — описывать беспроглядный мрак в творческих изысканиях Достоевского. При желании, отказавшись видеть через мутное стекло, сменив точку зрения на позитивную, рассмотришь негативное в качестве благожелательного. В любом случае, велика вероятность ошибиться.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У издательства «Манн, Иванов и Фербер» (или сокращённо «МИФ»), что входит в группу компаний «Эксмо-АСТ», есть постоянно пополняемая книжная серия «Мифы от и до». До какой степени она будет пополняться? Пока к тому будет желание, ведь в издательстве «МИФ» должна быть серия книг про мифы. И вот очередь дошла до белорусских мифов. За помощью обратились к Елене Левкиевской, специалисту из Института славяноведения РАН. Елена к тому моменту имела ряд публикаций, среди которых не раз переизданные «Мифы русского народа». Почему выбор пал на Левкиевскую? За её плечами не одна этнографическая экспедиция по землям Белоруссии. То есть в начале восьмидесятых она общалась со стариками, тогда ещё хранившими в памяти старые предания. Опираясь на наработанный материал, Елена Левкиевская написала книгу про «Белорусские мифы: от Мары и домашнего ужа до волколака и Злыдни».

Елена говорит честно — белорусские мифы не являются самобытными. Нет хтонических мифологических созданий, присущих исключительно белорусам. Если о чём и можно говорить, то о толковании мифов со стороны каждого отдельно взятого белоруса. В разных местах однотипные явления толковались прямо до противоположного образа. Ежели это так, какой смысл говорить о белорусских мифах? Даже общеславянская мифология — есть предмет нескончаемых споров, где нет точно допускаемых суждений, исключительно из-за бедности дошедших до нас свидетельств. Можно сказать — мифология белорусов, как и любая другая, чаще всего рождалась на пустом месте, всего лишь из желания дать объяснение процессам или событиям, и не всегда с полным осознанием допустимости. Тут вполне легко вспомнить о верованиях старообрядцев, чьи представления о мире проистекали из свойственного им религиозного невежества.

Но раз у издательства «МИФ» есть интерес к белорусским мифам, написать книгу о том для Левкиевской не составило труда. Начала Елена издалека — с космогонии. У белорусов сюжеты аналогичны библейским, либо древнегреческим. Вторая часть мифологической составляющей — некогда жившие люди. Например, кикиморы — это духи умерших детей. Ведут себя они по типу полтергейста. Есть ходячие покойники. Есть и русалки — некогда утопленницы. В третьей части — люди с демоническими способностями. Кто и как умеет на других наговаривать, вполне понятно и без лишних напоминаний. Причём чаще наговаривали как раз на колдунов и прочих ведуний, обвиняя в любой жизненной неприятности. В следующих частях — про домашних и природных духов, о персонификации и нелокализованных персонажах. К мифическим явления белорусов Левкиевская отнесла в том числе и различные беды, вроде смерти и лихорадки, принимающих вид человека.

Можно ли это назвать именно белорусскими мифами? Сомнительно. Всё описанное Еленой подойдёт для отражения быта какого угодно славянского народа. С той лишь оговоркой, быта некоего мифического славянского народа, когда-то может быть и существовавшего, причём в некие очень далёкие времена. Да и в этом можно усомниться, стоит припомнить, какими были мужицкие поверья у крестьян той же России. Да вот к восьмидесятым годам всё это должно было сойти на нет. Откуда в белорусских селениях сохраниться древним дедам, серьёзно верящим в подобного рода небылицы? Может Левкиевской рассказывали сказки? И она этим сказкам придала форму мифологической действительности.

Поговаривают, сами белорусы не сильно довольны данным трудом. Причина кроется не в самих мифах, а уже начиная с названия — книга должна была именоваться как «Мифы Беларуси». Только это касается уже вовсе других тем, о чём белорусы будут спорить до хрипоты.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее