Рубрика: ЖЗЛ/Мемуары

В 1880 году Салтыков в прежних думах и заботах об «Отечественных записках», кроме того он периодически проявлял заботу о нуждающихся писателях, о чём не раз уведомлял Литературный фонд. В самом Литературном фонде Михаил сроком на один год был выбран членом ревизионной комиссии. Однако, читатель узнавал из январского письма Таганцеву — из-за болезни Салтыков не сможет посетить заседание.

В феврале писал в санкт-петербургский цензурный комитет, просил вернуть экземпляры второго номера «Отечественных записок», взамен гарантируя предоставить новые с внесёнными исправлениями. Пока это была крупнейшая из цензурных правок — четыре статьи порезали, одну заставили убрать полностью. В том же феврале отказал Островскому в публикации рассказа за авторством Невежина, сославшись на примитивность сюжета, добавив о складывающемся положении вокруг журнала и внутри страны: «Очевидно, журнал разваливается сам собой, как разваливается само собой III Отделение, которое всё делало: и слёзы утирало, и шпионов содержало, но одного не совершило: безопасности не достигло». Дело шло к упразднению III Отделения, должное быть заменённым на Департамент полиции при Министерстве внутренних дел.

В марте уведомил Энгельгардта о цензурных запретах для его статей. В мае писал Хвощинской: «На днях Абаза говорил мне: «Ваш журнал внушает к себе в известных сферах чрезвычайное озлобление, поэтому я могу Вам посоветовать только одно: осторожнее!» На что я ему возразил, что у нас есть только одно понятие, прочно установившееся — это: осторожнее!»

За 1880 год читатель может увидеть много сохранившихся писем Салтыкова своим детям — Лизе и Косте.

В июне писал в комитет Литературного фонда с просьбой оказать содействие семье Гаршина, тяжело заболевшего. После писал Недетовскому, сообщив о намерении поехать за границу. Сообразуясь с этим, заранее просил Островского о пьесе для январского номера.

Третьего июля писал из Эмса Лазаревскому, спрашивая разрешение его посетить. Двадцать восьмого июля писал Михайловскому: «Я послезавтра уезжаю из Эмса в Баден-Баден, где пробуду три дня, а оттуда проеду в Тун». Ему же четырнадцатого августа: «Я всё ещё в Баден-Бадене. Сделал экскурсию в Швейцарию, но всюду преследовал меня дождь. А теперь погода прекрасная. В Париж выезжаю в воскресенье, т. е. 17 августа».

Заграничных писем от Салтыкова небывало малое количество. Видимо, теперь Михаил сконцентрировался на материале для «Отечественных записок», подготавливая цикл статей о зарубежной жизни. Можно лишь указать на сентябрьские послания Михайловскому: «В Париже тоскливо и вдобавок воняет. Ходить по ресторанам и видеть, как с утра до вечера покупают и примеряют, тоже не особенно весело», «Здесь каждый день проливные дожди и начинает быть холодно»; Анненкову — «Время я провёл здесь очень скучно, несмотря на превосходную погоду. Только и делал, что писал».

В конце сентября вернулся в Петербург. Кидошенкову сообщил об изрядно накопившихся делах. В октябре писал в комитет Литературного фонда, предлагая избрать в члены оного своего восьмилетнего сына — Константина Михайловича Салтыкова. И его просьба будет поддержана. В октябре писал Островскому — тот ещё не выслал текст пьесы. Но пьеса всё же будет выслана Островским — в январский номер она пойдёт под названием «Невольницы».

Относительно недолгая пора творческой стагнации дала Салтыкову новый материал для произведений. Он уже менее жаловался на здоровье, более сконцентрированный на работе. Можно только предположить, как взявшись за «Отечественные записки» полностью самолично, теперь будет находить новый материал для отражения изменяющихся в стране реалий.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Салтыков достаточно оставил рабочей переписки, особенно касающейся его деятельности в «Отечественных записках». Внимать всему этому следует отдельно, кому нужно проследить сугубо за историей самого издания. В плане понимания творческого наследия Салтыкова — это ничего не даёт, кроме факта причастности Михаила к издательскому литературному процессу. Поэтому многие из его писем читателя не заинтересуют, кроме редких обращений к писателям, чьи произведения в последующем будут признаны за классические. Или если упомянуть факт, как в марте 1878 года Салтыков писал в главное управление по делам печати с просьбой об утверждении его ответственным редактором «Отечественных записок», причиной чего стала смерть Некрасова. В том же месяце писал Жемчужникову о поднявшей голову цензуре: «Вы живёте за границей, и, может быть, думаете, что у нас здесь свободы всякие. Одно у нас преуспеяние: час от часу хуже. Правду сказала Хвощинская: бывали времена хуже, подлее — не бывало. Да, не бывало — клянусь, так! Что-то похожее на бешенство наступило».

Возвращение цензуры стало закономерной реакцией на происходившие в обществе процессы, особенно в свете возросшего количества террористических актов. Так Салтыков писал в апреле Островскому: «Каракозов и Засулич — вот российские историографы, которые, в особенности, будут памятны русской печати, которая, по обыкновению, за всё про всё отдувается».

В августе просил Льва Толстого дать какой-нибудь материал для журнала. В последующие месяцы писал такие письма многим, в том числе Энгельгардту. В октябре напомнил Островскому об ожидании традиционной пьесы в январский номер. Таковой пьесой станет «Бесприданница».

В ноябре писал Михайловскому — часто стал бывать в цензурном комитете, ожидал стать там постоянным посетителем. В том же ноябре писал Гаршину, выразив нерешительность для публикации в «Отечественных записках» рассказа «Трус», опасаясь должного последовать запрета от цензуры, из-за чего журнал придётся выпустить позже ожидаемого.

Сбиваясь со вниманием к некоторым аспектам рабочей переписки, сохранились письма, где Салтыков рассуждал о более будничных для него делах. Так в начале января 1879 года писал Каблукову, рассказывая о быте лебяжинской мызы: «А я со своим новым имением точно так же бедствую, как и прежде. В год не меньше 1500 р. на него трачу. Видно, мне не на этом, а на том свете хозяйничать. Одно только хорошо, что имение у меня в порядке, т. е. сад и дом, не так, как в Витенёве было. А рабочие здесь ещё дороже, нежели у Вас. Садовнику 30 р. в месяц плачу, приказчику 27, мельнику 22 р. и так далее в той же соразмерности. Постоянных 2 работника и скотница, да летом одной подёнщины сколько. На мельнице работы ещё меньше, нежели в Витенёве, только здесь за помол мукой берут 1/2 пуда с четверти, так что выходит на одно. Огород у нас большой, но капуста маленькая. Огурцы морозом оба года побило. 7 ульев пчёл есть, да оба года мёду не было».

Продолжая рабочую переписку, Салтыков находился в постоянном поиске материала для журнала, не чураясь указывать ряду авторов на нежелание понять и принять их стремление публиковаться где-либо, кроме «Отечественных записок». Например, высказал Хвощинской упрёк за публикации в «Русских ведомостях».

От сентября сохранилось письмо, адресованное в санкт-петербургский цензурный комитет, в котором Салтыков обязывался исключить часть текста из «Убежища Монрепо», после чего девятый номер «Отечественных записок» получит одобрение для распространения.

В октябре письмо Островскому с просьбой пьесы для январского номера, этой пьесой будет «Сердце не камень». В ноябре торопил Островского, ещё не выславшего текст. В том же письме рассказал о посещении представления по пьесе, посетовав на плохое актёрское исполнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В конце июня 1876 года Салтыков писал уже из Витенёво. Его первым корреспондентом стал Гаевский. Сказал: от скопивших дел закружилась голова, присмотрел квартиру в Петербурге на Литейной в шестьдесят втором доме, там девять комнат, стоит это полторы тысячи рублей, поэтому просил помочь обустроить дело по ссуде о выкупе имения в Ярославской губернии. Жаловался и на здоровье: «ноги ноют, пальцы на руках сгибаются с трудом и с болью».

В июле написал Некрасову, сочувствуя об ухудшении его здоровья, рассказал про собственное, ухудшающееся при перемене погоды. В августе писал Якушкину, сообщив о решении выкупного дела по ярославскому имению (часть денег удерживалась с него в пользу задолженности перед матерью) и об отправлении Боткиным Некрасова в Крым на лечение обострившегося геморроя.

В сентябре переписка с Жемчужниковым, отказываясь печатать одно из стихотворений, так как из-за него «Отечественные записки» могут закрыть. Писал Некрасову: «сердце бьётся пуще прежнего, и оттого чувствую вялость, тоску и апатию», «правая нога очень беспокоит, совсем отказывается ходить». Ему же писал в октябре, обсуждая ситуацию на Балканах. Салтыков выражал недовольство проводимой Россией политикой. В ноябре в письме Анненкову дал русскому народу такую характеристику: «Как относиться иначе к такому загадочному народу, который, по наружности, так охотно и легко принимает всякие европейские обычаи, но, в существе, с изумительным упорством отказывается от всякого общения с духом европейской жизни и не признаёт принципа сознательности». Дальше в письме говорил о прогрессировании заболевания у Некрасова. Если Некрасов умрёт, для «Отечественных записок» это может закончиться крахом, тогда он сам — Салтыков — будет вынужден публиковаться в разных изданиях, потому серчал, что проще будет вовсе умолкнуть. Добавил в письме следующее: «В литературном мире тихо. Островский написал новую комедию, которая глупее «Богатых невест» и пойдёт в первом номере «Отечественных записок», «Книжные магазины лопаются один за другим», о сокращении желающих подписываться на «Отечественные записки».

В декабре написал Достоевскому, прося дать для журнала хотя бы небольшой рассказ.

В январе 1877 года написал Энгельгардту о незавидном положении «Отечественных записок». Сверху решили «не давать предостережений, а прямо арестовать номер и предавать сожжению». В этом же письме выражал негативное отношение к новому роману Тургенева: «Между прочим, один такой пенёк, И. С. Тургенев, написал роман «Новь», который не производит даже сенсации, а просто изумление: до такой степени он глуп». Про себя сказал: «Вяло пишется, ни огня, ни энергии — ничего. Одна необходимость существовать, необходимость паскудная».

В феврале писал Каблукову, так как на имение в Витенёво наконец-то нашёлся покупатель. Просил не уступать менее чем за двадцать пять тысяч рублей. В том же месяце писал Анненкову о цензуре — «обнаруживает намерение воскреснуть», про «Отечественные записки» — «наступает момент очень серьёзный — момент конца», про «Новь» Тургенева — «Что касается до меня, то роман этот показался мне в высшей степени противным и неопрятным (напоминаю Вам Ваше требование не стесняться). Я совершенно искренно думаю, что человек, писавший эту вещь, во-первых, выжил из ума, во-вторых, потерял всякую потребность какого-либо нравственного контроля над самим собой. Начать хоть с внешней стороны: это не роман, а бесконечная, случайная болтовня, которую можно начать с какого угодно места и где хотите кончить. Мельников пишет иногда такие романы, которые можно, без потери, с любой страницы начать читать».

В марте вновь писал Каблукову — некий Калабин желает приехать в Петербург для обсуждения условий приобретения имения. Анненкову писал о страшных мучениях Некрасова. В апреле уведомил Каблукова о продаже имения в Витенёво за двадцать одну тысячу пятьсот рублей.

Последним важным к вниманию письмом за 1877 год становится июньское послание Островскому, примечательное местом отправления. Продав имение в Витенёво, Салтыков купил лебяжинскую мызу на берегу Финского залива близ Ораниенбаума, должную быть знакомой читателю по определению от самого Салтыкова — Монрепо.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вторая Индокитайская война началась в 1955 году, затронув Вьетнам, Лаос и Камбоджу. Активное участие в разраставшемся конфликте проявили США, постоянно наращивая присутствие в регионе. В декабре 1967 года в зону боевых действий в качестве журналиста был отправлен Юлиан Семёнов. Составленные им заметки впоследствии опубликованы. Для советского читателя это стало ещё одной возможностью понять о происходивших во Вьетнаме и Лаосе процессах, узнать о методах ведения войны со стороны США.

Что Семёнов отметил — благоприятное отношение вьетнамцев к советским гражданам. Они уважительно принимали культуру Советского Союза, зная о многом. Во Вьетнаме встречалось обилие переводов русской литературы, была популярна поэзия Симонова, особенно в виде песен на вьетнамском языке. Как популярна и сама советская музыка. Сохранялись пережитки колониальной поры — праздновали католическое Рождество.

Но в заметках Семёнова важно другое — представление о жизни во Вьетнаме. Невзирая на публикации в западной пьесе, американцы бомбили абсолютно всё, совершая ежедневные вылеты. В зоне, куда могли добраться их самолёты, не оставалось вовсе никаких строений, не исключая больницы и школы. Города перенасыщены чёрными отверстиями в земле — индивидуальными бомбоубежищами полтора на два метра. Американцы бомбили по 23 часа кряду. Когда стихала сирена и американцы переставали бомбить, Юлиан беседовал с местными жителями о разном. Поехав в джунгли, увидел стёртые бомбардировками города.

Семёнову дали совет посетить Лаос, чтобы своими глазами увидеть, как американцы его «не бомбят». Пока же он в ночь на тридцать первое декабря спасался от бомбардировки под бананом, оный же и поедая, вследствие чего предновогодний день провёл в знакомстве с восточной медициной, поскольку испытал нежелательную реакцию в виде позывов на тошноту. После Юлиан сообщил, каким образом нужно чистить банан по-ханойски — сперва нужно разломить пополам, после чего очистить.

Рассказывая о Вьетнаме, Семёнов указал на шестьдесят населяющих его народностей. Причём некоторые живут в столь глухих местах, что всего лишь несколько лет назад впервые увидели автомобиль и услышали радио. А про один народ сообщил, как у них не принято стучать в дверь, каким образом поступают пришедшие со злым намерением; друг перед входом сыграет на флейте.

Второго января Семёнов оставил короткую запись — «бомбят с утра до ночи и с ночи до утра». Третьего января погода испортилась, налёты прекратились. Юлиан отправился в горы, где встретился с французским коммунистом, видел мимо проезжавших японских журналистов. Пятого января — наблюдал за боем четырёх «Миг-21» против восьми «Фантомов». Девятого января посчитал количество уничтоженных американцами школ — более трёх тысяч, в которых могло обучаться три миллиона детей. Двенадцатого января указал на отвратительное поведение американского писателя Стейнбека во Вьетнаме.

Пятнадцатого января выехал в Лаос. И сразу увидел, как отказывавшиеся от слов о бомбовых ударах по Лаосу, американцы всё-таки его бомбили. Причём с тем же усердием, с каким бомбили Вьетнам. Если не бомбили, то забрасывали с воздуха листовками, призывая национальные меньшинства перейти на свою сторону, создавая представление о сытой, сладкой и красивой жизни, обещая оным обеспечить всякого. То и дело американцы забрасывали диверсантов, отчего Семёнов не раз боялся с ними столкнуться и постоянно передвигался тайными тропами.

Если читатель поймёт из записей Семёнова о причинах местной розни, то Юлиан не сделал усилий, чтобы объяснить, какой интерес исходит от американцев. Надо полагать, это было понятно без дополнительного напоминания. Но Семёнов не говорит, будто всё было хорошо до американских авианалётов. Жизнь в регионе не складывалась ещё с колониальной поры.

Двадцать третьего января американцы говорили, что бомбят только юг Лаоса, где происходит сообщение с силами ДРВ, при этом Семёнов знал — север страны стали бомбить чаще и сильнее. Двадцать четвёртого января Юлиан встретился с принцем Суфанувонгом, рассказав, как тот уже одиннадцать лет живёт в пещерах и делит с простым народом тяготы войны. Сам Суфанувонг получил образование во Франции, став мостостроителем, после чего наводил мосты в Юго-Восточной Азии. При этом Суфанувонг знает тринадцать языков. Теперь принц говорил, как американцы уйдут — мир сразу восстановится. Двадцать шестого января Семёнов сообщил — Лаос бомбят фосфорными бомбами, газ от которых стелется по земле и проникает в пещеры.

Двадцать седьмого января уехал во Вьетнам, а тридцатого — на китайском самолёте добрался в Пекин, где провёл три дня в изоляции, если и выходя в город, то под присмотром хунвэйбина. И об этом Семёнов говорить совсем не захотел.

Что Юлиан понял о народах Вьетнама и Лаоса — американцам никогда не сломить их дух.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Америка убивает! Так Илья Ильф умрёт через год, после того как вернётся из рабочей поездки. Повинен ли в том американский воздух, фастфуд или обострившееся заболевание? Можно не рассуждать. Это специальная оговорка, без которой читатель не заинтересуется данным текстом. Но предлагается проследить и установить, быть может причина смерти всё-таки будет обнаружена.

Нет надобности размышлять, чем отличалась жизнь в США от жизни в СССР, как от жизни в России или в какой-либо другой стране. У жизни в США есть свои характерные особенности, за тем лишь исключением — эти особенности распространяются по всему миру. Причём по тем же принципам, по которым они успешно функционируют в самих США. Всё до банальности просто: надо создать такие условия, чтобы одна часть общества желала трудиться на благо другой части общества, испытывая при этом минимальный уровень дискомфорта, не побуждаемая к поиску более лучшей жизни. Ильф и Петров так и говорили — что-то может быть совершенно ненужным, если же это хоть кому-то приносит прибыль, то оно будет существовать. Например, трамвай, доставляющий больше неудобства, нежели пользы.

Прибыв в Нью-Йорк, Ильф и Петров сразу пришли к выводу — попали в страну честных людей. Они видели, как на улице лежала стопка газет. Берёшь газету, оставляешь рядом деньги. Если американец дал обещание что-то сделать, то его обязательно сдержит. Продолжая ходить по городу, посещали небоскрёбы, отдавая дань уважения построившим их людям. Посетили Бродвей, ночлежки, трущобы. С удивлением отметили: в местах, где делают бизнес, там мужчины не снимают шляпу в присутствии женщин. Подивились и тому, что на противоположной стороне Гудзона другой штат, где иная налоговая ставка. Продолжая делать наблюдения, отметили подход к питанию американцев, которые не едят, а заправляются пищей, потому как еда лишена вкуса. Могла быть вкуснее? Да те, кто извлекает из этого прибыль, доволен имеющимся уровнем спроса. После побывали на гонках, сочтя за скучное зрелище, куда люди приходят с одним желанием — стать свидетелем крупной аварии. Не понравился им и бурлеск, проходивший по одинаковому сценарию: выходили девушки без талантов, примечательные лишь медленным раздеванием, в чём ничего особенного не было. Довелось увидеться с Хемингуэем, тот пригласил как-нибудь вместе порыбачить, тогда как мечтал посетить Советский Союз, особенно желая доехать до Алтая. После тюрьма Синг-Синг, где посмотрели на электрический стул. Посетили бокс, рестлинг, родео. Лишь затем приобрели автомобиль Форд, причём без печки и радио, сумев только тогда предпринять задуманное ими путешествие.

Чем хороша Америка, так это дорогами. Они ровные и гладкие. Хорош и автомобильный сервис. Отчасти хороша однообразностью, из-за чего любой городок на пути — это словно тот же самый город, отличающийся названием, пусть и не всегда. Можно даже подумать — рассказать будет не о чем. Однако, Ильф и Петров находят интересующие их моменты. Так они встретили продавца попкорна с сочным украинским говором, что уже тридцать лет перебивался с места на место, не сумев обрести постоянного угла. Посетили «умный дом» тех лет, наполненный образцами технического совершенства. И тогда же рассказали о причинах роста американской экономики, главным фактором для которой является высокая покупательная способность у населения. То есть всё можно купить в рассрочку. Более того, если отдать старую модель, получишь скидку на новую. Без какого-либо принуждения. Покупатель видел, насколько новая модель превосходит старую. Так отчего откладывать покупку? А если покупатель не знал о новой модели… Такого быть не могло! С помощью рекламы ему напомнят обо всём, что ему полагается купить. Да ему даже деньги будут выделяться штатом, с тем лишь требованием, чтобы потратил в ближайшее время и в определённой сфере. Безумие? Вовсе нет. Покупатель должен всегда иметь возможность купить! Это главный залог успеха любого бизнеса.

Доехав до конвейера по производству автомобилей Форд, увидели, как всякого работника можно обучить всего за двадцать минут. Этого вполне достаточно, чтобы он освоил тот минимум операций, должные им выполняться в течение рабочей смены. Потому на конвейере была низкая зарплата, и работали там в основном поляки, негры и прочий персонал низкой квалификации. Затем там же посетили музей старой техники, побеседовали с соратником Эдисона, имели встречу с самим Фордом.

Преодолев тысячу миль, доехали до Чикаго — город грязных и вонючих улочек, соседствующих с богатыми домами. В местных газетах преобладали сводки о том, кто кого убил. Столкнулись с «рэкетом». Причём, объясняя это слово, Ильф и Петров пришли к выводу, что он пронизывает Америку со всех сторон. Основное определение — приходят в лавку громилы, требуя им платить за охрану. Или просят проголосовать за нужного кандидата, благодаря чему тебе «точно не станет худо». Даже если тебя один врач отправляет к другому, по итогу получив за то часть его прибыли, то это является таким же «рэкетом».

Не всякий читатель знает, однако Ильф и Петров напомнили, как до тридцатых годов США считали Филиппины частью своей территории, теперь будто бы на добровольных началах предоставив им право на независимость. Рассказывая дальше, посетили концерт Рахманинова, отметив отсутствующее у американцев понимание искусства. Побывали в доме Марка Твена. В Канзасе встретили еврея из Бендер, а в Нью-Мексико — русскую женщину, жившую среди индейцев пуэбло. Проехав ряд достопримечательностей, добрались до Сан-Франциско, единственный город на их пути, мало чем похожий на прочие американские города. И вот последовал рассказ о голливудском кино. Проживая в Москве, доводилось смотреть лучшее из американских новинок, тогда как они тогда не знали, что девяносто процентов снимаемого в Голливуде — шлак, не распространяемый далее Америки.

Оставалось сказать единственное: смотреть на Америку можно, и можно за нею наблюдать, но жить там решительно невозможно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вересаев вернулся к обозрению Толстого, теперь взявшись рассказать о его жизни. Сам Викентий назвал этот материал статьей, хотя читателю хватит его на три-четыре часа чтения. Из каких-то побуждений повествование начиналось с отсылки к Флоберу. Будто бы случилось так, что к Флоберу обратился неизвестный ему человек, решивший написать биографию писателя. И получил ответ — сказать о себе нечего. Вересаев возвёл эту идею до небес, будто редкий писатель может прожить так, чтобы о нём можно было рассказывать. Конечно же, совершенно ясно, Вересаев мог считать это за личное мнение, поскольку даже про самого очень занятого непосредственно писательством можно найти достаточное количество событий, пригодных для рассказа о нём. В любом случае, писатель не настолько оторван от реальности, если не является при этом затворником, никогда не выходящим далее порога своего дома. Да и то, при желании, сообразуясь с происходящими процессами, всегда появится возможность составить биографию. Смотря с какой стороны подойти к изучению жизни писателя. Тот же Вересаев оставил достаточно по себе информации, чтобы уже, опираясь на неё, легко было составить его жизнеописание. Ну а про Толстого — и подавно. Правда, Викентий слукавил, в значительной части повествования опираясь непосредственно на литературные труды.

Викентий подлинно лукавил, сказав, будто, если убрать из биографии отсылки к литературной деятельности, повествовать будет не о чем. При этом говорит, сколь ярка и богата на события биография Толстого. Настолько богата, что о детстве Вересаев предпочёл умолчать, дабы не опираться на «Детство». А вот про отрочество всё-таки взялся рассказывать, ссылаясь, разумеется, на «Отрочество», приводя цитаты, без которых Викентий никогда не обходился. Если же говорить об армейских годах Толстого, то можно забыть про описанное им в кавказских и крымских рассказах. Да вот в том и есть загвоздка… Ссылаться придётся на произведения соответствующего периода. Может иным сказ будет про учительствование Толстого? И тут без отсылок к литературным трудам никуда. Разве только об отношениях с женой можно вздохнуть спокойно, пусть и опираясь на письма.

Есть отсылки к «Войне и миру», к «Отцу Сергию». Но вот информация, почерпнутая из сторонних источников: у Толстого сильные руки, он хорошо работает в поле, увлекается едва ли не всем. Даже при несохранившихся свидетельствах, можно быть точно уверенным, заниматься Толстой мог чем угодно. Допустим, вязать. Оспорить это невозможно. То должно быть понятным по тому принципу, что опровергнуть это не получится.

Вот разговор коснулся отказа от авторских прав на произведения, опубликованные до 1881 года. О развитии конфликта с женой. Будучи против, жена Толстого намеревалась лечь под поезд. Но отношения с женой были очень хорошими. Неважно, сколько Толстой доставлял ей неудобства своими волевыми решениям, как и она ему.

Или вот разговор на тему толстовства. Сам Толстой к данному движению относился без энтузиазма. Их могли считать его единомышленниками. Только скорее они старались мыслить предположениями Толстого, но никак не он сам, развивавший мысль на основе прочих предпосылок. Другое дело, как к толстовцам относились в обществе. Например, редкий толстовец избегал тюремного срока. Что до Толстого, существует мнение, как его не трогали по воле государя, считавшего за недопустимое арестовывать столь маститого писателя.

Оставалось сказать, каким образом Толстой умер. Как известно, ушёл из дома, в дороге почувствовал себя плохо. И умер. Дойдя до этого момента в повествовании, Вересаев остановил свой рассказ.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Моя теория литературы» Маруси Климовой должна именоваться «Моей теорией» или просто «Теорией», а то и вовсе гордым словом «Лытдыбр». Что есть «лытдыбр»? Это слово «дневник», набранное на русской раскладке клавиатуры с включённым английским регистром, а после транслитерированное на кириллицу. Данное слово знакомо каждому, кто некогда увлекался блоггерством. Ключевое тут — именно две буквы «г», служащие отражением, насколько человек погружён в особенность темы. Да и год написания книги — период расцвета времени, когда русский сегмент интернета переполнялся от волеизъявления пользователей, писавших разномастный лытдыбр. Кто-то представлял себя литератором, вроде Маруси Климовой, созидая посты под громкими сабжами, то есть сообщения с многозначащими заголовками. Потому «Моя теория литературы» никак иначе не воспринимается, как название для блога, в котором его автор делился дневниковыми записями. И для привлечения внимания сразу пробуждающая интерес тема — противостояние либералов и коммунистов, которых предлагалось считать в равной степени за бесов.

Где-то среди сообщений появляются мысли о литературе. Своеобразное их явление равносильно сделанному Марусей предположению, будто русская литература пошла от Дантеса. Например, кого можно назвать яркими представителями постмодернизма? Читатель мог желать узреть имена, допустим, Ерофеева, Мамлеева или Крусанова. Оказывалось, самыми яркими представителями являлись Бари Алибасов и созданная им музыкальная группа «На-На». Читатель вопросил автора: что за цирк? Видимо о том и вопросив, раз следом Маруся начинает вспоминать о детских годах, о впечатлениях от посещения как раз именно цирка. Читатель тогда замечал о кинематографичности воспоминаний, получая в ответ порцию мыслей о кино. От этих постоянных читательских вопросов расцветали уточняющие темы, вроде того, как сентябрьские теракты в США — результат воспитания на голливудских боевиках. Тогда читатель уточнял: а чем кино отличается от литературы? И получал положеный ответ.

Маруся Климова уверена — литература никогда не умрёт. Хотя бы на том основании, для творчества не требуется ничего, кроме способа ввода информации и носителя, способного её удержать. Прежде — перо и бумага, теперь — достаточно экрана. А вот кино может даже вполне умереть, как думал уже сам читатель, которому нет дела до кинематографических изысков начала двадцатого столетия, почти нет — до изысков середины того же столетия, совсем небольшой интерес — к изыскам конца всё того же столетия, как и далёкому потомку будет безразлично кино двадцать первого столетия. Но к литературе всегда сохраняется внимание, будь она написана хоть в двадцать шестом веке до нашей эры каким-нибудь шумером, хоть в седьмом веке до нашей эры каким-нибудь жителем Древней Греции, хоть во втором веке каким-нибудь римлянином, хоть в четырнадцатом веке каким-нибудь флорентийцем.

Читатель теперь вопрошал: а как быть с разделением литературы на мужскую и женскую? Одно Маруся понимала точно — никто из мужчин не имеет способности описать женщину в своих произведениях. Говорите: некрасовская женщина? Или говорите: тургеневская девушка? Или может скажете: женщина Толстого? Лучше понять особую сторону писателей, проявляющих интерес к созданию детской литературы. Маруся Климова заметила — лучшие детские писатели непременно оказываются педофилами. Читателю оставалось понять элементарную истину: педофил — это тот, кто любит детей. Другое дело, возникающие в головах у людей изъяны.

Да зачем так много о литературе? Маруся не забывает про оффтоп, то есть пишет на отстранённые темы. Как не рассказать про любовь к кофе? Ну или про страсть к курению? Что, конечно же, плохое пристрастие. Только Климова предпочитала собирать стикеры из сигаретных пачек, порою не брезгуя залезть в уличный мусорный бак, лишь бы собрать всё необходимое для последующего получения награды в виде зонтика.

Таков он — бложик Маруси Климовой.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

По май 1876 года Салтыков продолжал находиться в заграничной поездке. Баден-Баден принёс ему сплошные разочарования, о чём Михаил беспрестанно писал в письмах. Парижем он восхитился. Но так как писать в благожелательном тоне не привык, не стал распространяться далее сухого восторга. Зато Ницца ему более всего не понравилась, к тому же встретившая Салтыкова небывало холодной для данных мест погодой.

В начале января Михаил писал Унковскому, жалуясь на здоровье: «Слабость такая, что сижу на стуле и задыхаюсь». Привёл распорядок дня: после беспокойной ночи встаёт и ждёт чай, потом ждёт завтрак, затем сидит и задыхается до обеда; после обеда — чай; после в постель, где прилагал «неимоверные усилия, чтобы перевернуться с боку на бок». В начале февраля Анненкову — по совету Боткина решил лечить ревматизм салициловой кислотой. Через несколько дней написал Белоголовому — принял салициловую кислоту десять раз, улучшения нет, зато появились понос, шум в ушах и обильный пот. После седьмого приёма вовсе оглох. В Ницце настолько холодно, что по ночам замерзает вода в бассейне.

В конце февраля Анненкову — в Ницце карнавал, все беснуются. В дальнейших письмах Салтыков продолжал жаловаться на здоровье, вспоминал про Тургенева, говорил о росте политического влияния Гамбетты. В середине марта писал Некрасову о новом способе лечения глубоко верующим доктором Чернышевым — божьей помощью и кислородом.

В середине апреля Салтыков вернулся в Париж. Но и Париж встретил его холодной и сырой погодой, о чём Михаил написал Некрасову. То есть далее Франции на юг Салтыков не поехал, вероятно из-за плохих непроезжих дорог. В мае написал Некрасову о знакомстве с Флобером, Золя и Гонкуром, сказав следующим образом: «Золя порядочный — только уж очень беден и забит. Прочие — хлыщи». Белоголовому написал о докторе из Кобленца, тот у него нашёл «четыре смертельные болезни: болезнь правой почки, болезнь левой стороны печени, страдание сердца и общую анемию тела». Пожаловался на астму, отчего отныне постоянно в мыслях о возможности умереть от удушения. Это было последним письмом из Парижа, далее Салтыков планировал вернуться в Петербург через Баден-Баден и Берлин.

Поездка затягивалась. Несмотря на уведомление Каблукова о желании доехать до Петербурга в двадцатых числах мая, имелись затруднения, которыми Салтыков делился уже с Некрасовым. Если в начале поездки квартира в Петербурге никак не сдавалась, то теперь квартирант вовсе не желает съезжать, так как ранее оплаченного срока не собирался освобождать помещение.

Теперь следует сделать шаг назад, так как именно в этом месте читатель возвращается к письмам родственников Салтыкова и к некоторым ранним трудам самого Салтыкова. Разбираться с внутрисемейной перепиской нет необходимости. Разве только акцентировать внимание на посланиях матери. К сыну она относилась благожелательно, хотя из писем Салтыкова именно это не считывалось.

Читатель может ознакомиться со служебными бумагами периода вятской ссылки. Есть два текста. Один касается вятской выставки, другой — волнений крестьян Трушниковской волости Слободского уезда Вятской губернии из-за спорной сенокосной земли (рапорт губернатору от двадцать четвёртого ноября 1852 года). Салтыков выяснил причину — крестьяне в самом бедном положении, земля в их владении посредственного качества, занимаются промыслами, чтобы хотя бы уплатить подати, и то порою не хватает.

Особый интерес может представлять заметка «Краткая история России», написанная для сестёр Болтиных, более касающаяся положения крепостных, какими они были при Рюриковичах.

Есть ещё цитаты из подготовительных трудов Арсеньева для биографии Салтыкова. Для особо интересующихся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1875 году Салтыков отправился в заграничную поездку с целью поправить здоровье. Этому предшествовали письма Некрасову, в которых Михаил выражал сомнение данному намерению, поскольку болен настолько, что ничего не может делать, тем более куда-то ехать. Анненкову Салтыков сообщил о предписании докторов скорее отбыть в Баден-Баден, после на юг Италии. Анненков как раз проживал в Баден-Бадене, поэтому мог присмотреть жильё комнат на четыре-пять. Своё состояние Михаил описал так: «У меня катар и такое сердцебиение, что я почти задыхаюсь. К этому прибавился ещё ревматизм. Я целый месяц лежал без движения и теперь ещё не выхожу из дома», «Мне кажется, что я сейчас умру. До того мучительно бьётся сердце». В том же письме Анненкову высказал мнение касательно начавшего публиковаться произведения «Анна Каренина»: «Ужасно думать, что ещё существует возможность строить романы на одних половых побуждениях», «подло и безнравственно», «коровий роман».

Перед отъездом писал Каблукову о затянувшихся разногласиях с крестьянами, об отсутствии дохода с мельницы, о плохом помоле. Ему же выслал доверенность на получение у нотариуса документов, собрался продать имение в Витенёво.

В начале мая Салтыков уже за границей. Написал Некрасову из Баден-Бадена — ходить не может, будет ездить на колясочке. Через две недели ожидал приезда Тургенева. Выразил мнение о произведении «Подросток»: «Роман Достоевского просто сумасшедший». Унковскому пожаловался на невероятную скуку. В августе писал Каблукову об особо неудачном для него годе: поездка плоха, в Петербурге квартира не сдаётся, в Заозерье с мужиками разлад, и Витенёво лишь требует вложение денег. В том же августе Некрасову сказал — здоров настолько, что может наконец-то ехать дальше. Тогда как Анненкову сказал такое мнение о Баден-Бадене — «благовонная дыра», откуда собирается ехать в Париж, где встретится с Тургеневым, после планируя ехать «оттуда в другую благовонную дыру — Ниццу».

В начале сентября прибыл в Париж, собрался пробыть в города полтора месяца, после заехать в Лион и Марсель, к середине февраля желал добраться до Рима. Некрасову сказал первые впечатления о Париже: «Что видел — просто прелестно». Анненкову — о встрече с Тургеневым: «Живёт, как принц крови». Плещееву: «С Тургеневым виделся шесть раз».

В конце октября Анненкову писал уже из Ниццы, поселился в пансионе у российской барыни. Некрасову сказал — в городе хуже чем в Баден-Бадене, из дома по вечерам вовсе не выходит. Белоголовому уточнил причины, что ему не понравилось в Ницце: «город неопрятный», «садов совсем нет, а есть огороды, в которых растут жалкие апельсиновые деревья», «тени никакой нет, ибо жалкие пальмы… имеют вид веников», «в гостиницах кормят скверно».

В конце ноября написал Некрасову о возможном сотрудничестве Золя и Гонкура с «Отечественными записками». Анненкову рассказал, как читал Золя и Гонкура, даже их возненавидел: «Диккенс, Рабле и проч. нас прямо ставят лицом к лицу с живыми образами, а эти жалкие … нас психологией потчуют», «не едят, не пьют — всё пишут, и зачёркивают, и нанизывают без конца. Это не романисты, а пакостники». В середине декабря прошёлся и по Островскому, в письме к Некрасову высказав мнение о новой пьесе, называя «самой неудачной вещью из всего, что он написал», «совсем непонятная белиберда». А под конец года пожаловался Анненкову: «Погода стоит неприятная, холодная, с ветром, предательская». Добавив о душевной пустоте: «апатия, бессилие, скука».

Знакомясь с такими посланиями Салтыкова, читатель только и может заключить — какого сатирика потеряли другие страны, ведь где не родись Салтыков, писал бы в том же самом духе, каким образом это делал в России.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1871 году активная переписка с Каблуковым касательно хозяйства. Только за январь Салтыков написал пять писем, чаще обсуждая противление Корочкина к уплате полагающихся им средств. В марте вспомнил про сына Каблукова, в этом году заканчивавшего университет, предлагал оказать содействие в трудоустройстве. К декабрю страсти вокруг мельницы будут продолжаться, согласие её выкупить выскажет Михаил Иванов.

Из других писем за год. Частые обращения в комитет литературного фонда. Салтыков ходатайствовал за различных литераторов, оказавшихся в затруднительном финансовом положении. В письме Пыпину выразил претензию на размещение в «Вестнике Европы» критики на «Историю одного города». Сказал, что это не критическая статья, а рецензия, и написана им не историческая проза, тогда как проза о дне настоящем. После о том же писал в редакцию «Вестника Европы». Читатель волен задуматься, насколько ожидания писателя от проделанной им работы должны оным соответствовать. Если бы Салтыков хотел конкретного понимания, должен был писать прямо и по существу. Но Салтыков считал — понятное ему должно быть с такой же точностью понятно всем остальным.

Писал от «Отечественных записок» Жемчужникову. Два стихотворения будут опубликованы, цена за оба — 58 рублей. В литературе «глубокое затишье», жизнь кипит вокруг других сфер, в частности общество следит за нечаевским делом, разделившись на понимающих происходящее и выражающих сомнение. Кто сомневался, тех Салтыков называл «мразью». Дополнительно Салтыков рассказал о продолжающейся против него вражде в лице Шидловского, сохраняющейся с поры нахождения в Туле в качестве управляющего казённой палатой. Пока ещё не знал, сможет ли продолжать литературную деятельность.

Стоит отметить и письмо брату Дмитрию. Салтыков оправдал отсутствие писем тем, что ему «редко выпадает свободная минута», так как он «занят снискиванием пропитания».

Первого февраля 1872 у Салтыкова родился сын Константин. Первым известие об этом получил Некрасов, выраженное своеобразно высказанной радостью: будет публицистом, поскольку «ревёт самым наглым образом». Десятого февраля рассказал о рождении сына Каблукову. А вот в июне у Некрасова попросил ссудить ему двести рублей. В июле благодарил за финансовую помощь, сообщив о худом здоровье брата Сергея, сожалея о том, что брат окружён «шайкой мошенников — родственников его жены». И следом пишет — Сергей умер. Днём позже писал о смерти брату Илье. Эта ситуация была особенно важна для Михаила, поскольку наравне с Сергеем он владел имением в ярославском Заозерье. В дальнейшем по письмам читатель может установить последовавшие семейные разногласия.

Другое важное письмо за 1872 год — к Некрасову. «Отечественные записки» получили первое предостережение. По мнению Салтыкова статья Демерта — «грубая обывательская пустяковина».

В 1873 году вновь письма в комитет литературного фонда с необходимостью проявить содействие нуждающимся литераторам. Девятого января написал Репинскому о рождении дочери Елизаветы. Каблукову — опять же о мельнице. Невзирая на хорошие урожаи, мельница простаивает. Выдал доверенность Родославскому на охранение его авторских прав касательно сочинённых и переведённых им драматургических произведений.

Велась активная переписка с матерью. Сперва Салтыков поблагодарил за подарок для дочери, тут же попросив снять обременение с поместья в Заозерье, из-за которого с 1864 года он не может получать доход. Это поместье теперь стало причиной семейных раздоров, особенно ухудшились отношения со старшим братом — с Дмитрием. В апреле поздравил мать с Пасхой, повторно попросив снять обременение. Рассказал о сыне — страдает кровавым поносом после отнятия от груди. В апреле, на просьбу матери примириться с Дмитрием, сказал — если с ним не видеться, то будет мир. К августу ситуация не улучшилась — члены семьи не желали съезжаться на материнский совет. В октябре Михаил согласился отдать половину имения в Заозерье, поскольку из-за обременения от матери всё равно не может рассчитывать на доход, но отдаст на условии снятия с него обязанностей по всем долгам перед родственниками.

За 1874 год следует отметить всего одно письмо — к Энгельгардту. Салтыков сказал: «Я очень серьёзно болен. У меня порок сердца и кашель затяжной. Иногда думается, что даже хорошо было бы сдохнуть».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее