Рубрика: ЖЗЛ/Мемуары

Горький думал создать цикл «Рассказы о героях», куда собирался включить в том числе и прежде написанные очерки. Но фактически на страницах журнала «Наши достижения» на протяжении 1930 года было опубликовано только три очерка. Все они переполнялись от сумбурности изложения. Так — первый очерк — не имел примечательности. Во втором очерке — нечто в духе «Жития одной бабы» за авторством Лескова. Как случилась революция, а баба осталась при хозяине, но решившая стоять за воззрения красных в годы Гражданской войны. Очерк можно воспринять и так, словно главная героиня романа «Мать» наконец-то отошла от тургеневской модели поведения, поступая по собственному разумению. Третий очерк касался возвращавшихся с полей войны, всё равно остающихся ещё юными, при этом считающими себя вправе наводить новые порядки. Скажут в колхозе мужикам — будут трактористами работать. А мужики репу почешут… ведь и действительно, прав вояка.

В пятом номере журнала «За рубежом» за 1930 год опубликован очерк «Терремото»: о человеке, пережившем землетрясение. Как для него прошла пара секунд, ставшая в его восприятии вечностью.

В пятом-шестом номере журнала «Красная новь» — очерк «Иван Вольнов». Воспоминание о крестьянине и сельском учителе, сосланном в Сибирь, после переехавшим в Геную и далее на Капри. Был он особого нрава. В конце жизни спился.

В восьмом номере журнала «30 дней» за 1932 год — очерк «Камо». Горький вспомнил, как в 1905 году имел общение с боевой бригадой, состоявшей из молодых грузин, среди которых был тот самый Камо. Он же — революционер Симон Тер-Петросян.

В январском номере журнала «Наши достижения» за 1934 год — очерк «Об избытке и недостатках». Как иронично сказал сам Горький — «об избытке нищеты и горя в прошлом, о недостатке культуры в настоящем». Внимая повествованию, читатель находил общее со сказкой о каше из топора. Шёл рассказчик с товарищем, попал под дождь, стучал в попадавшиеся по пути дома, никто не впустил. Потом встретили оборванца, тот пригласил к себе. Оказалось, шёл этот оборванец от знахарки домой. Когда пришли, увидели разваливающийся дом. Чая сказали — нет. Угостить — нечем. Зато была некоторая снедь, только вот ворованная — о чём посчиталось нужным сказать. Кто ел, тот себе куски большие в подол сбрасывал. Как тут не вспомнить ещё одну историю? Жили бедные крестьяне, постоянно жаловались на недостаток, но когда понадобилось, всякий на доброе дело нашёл средства.

В шестом номере журнала «За рубежом» за 1934 год — два описательных очерка: «Туман» и «Пейзаж с фигурой». Если содержание первого понятно, то во втором описание увиденного в дороге висельника. В номере за сентябрь-октябрь журнала «Колхозник» — очерк «Шорник и пожар». Основная мудрость — бог каждого наказывает на своей манер, кого за богатство, а кого за бедность.

В январском номере журнала «Колхозник» за 1935 год — очерк «Экзекуция». Несмотря на относительную продолжительность очерка, основное содержание касалось раскрытия определения термина «экзекуция». Под ним понимается не мероприятие по нанесению увечий или с целью причинения физических и моральных страданий, а всего лишь процедура по исполнению судебных требований. В февральском номере того же журнала — очерк «Орёл», столь же водянистый по наполнению. В мартовском номере — очерк «Бык». Когда именно Горький работал над очерком — неизвестно. По одной из версий — оный он мог зачитывать Льву Толстому. Согласно содержания читатель оставался в прежней уверенности, журналу «Колхозник» Горький давал для печати старые тексты, которым он так и не нашёл применения. Так в очерке «Бык» сказ о покупке быка, требовательного к корму. Где-то на страницах читатель узнавал, как баб спаивали водкой.

В 1936 году Горький написал некролог на смерть физиолога Ивана Павлова, опубликованный третьего марта в газете «Правда», озаглавленный как «Из воспоминаний о И. П. Павлове». Горький помнил следующее: когда пришёл к Павлову, хотел узнать, в чём тот нуждается, а тот был твёрд в словах, ничего не требуя, разве только дать ему собак и лошадей. В прочем он не нуждался.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1927 году Горький загорелся идеей объехать Советский Союз. Ему требовалось лично увидеть, какой страна стала под властью большевиков. Или, как говорил сам Горький, что за шесть лет сумел совершить «пролетариат-диктатор». Получилось написать пять очерков, публиковавшиеся на протяжении 1929 года на страницах журнала «Наши достижения».

Номер за январь-февраль вышел с первым очерком. Горький посетил Баку, Тбилиси, Ереван, Владикавказ, Сталинград, Казань, Нижний Новгород и далее поехал в Москву. Там он вспомнил Баку 1892 и 1897 годов, разительно преобразившийся. Таким же образом можно сказать про остальные места. Тональность сообщаемого Горьким возвышенно благодушная. Разве только Горьким упомянут геноцид армян турками, восхищение танцами кавказских народов и упоминание деревни, населённой сектантами-прыгунами, которые утверждали, будто их вера существует со времён царя Давида, имевшего схожие религиозные предпочтения.

В номере за март-апрель опубликован второй очерк. Поездка началась от Курска, далее посещение Харькова и расположенной в его окрестностях колонии для беспризорных. Курск оставил неоднозначное впечатление. Этот город практически не был затронут Гражданской войной, но выглядел потрёпанным. В Курске много старых ветхих строений. Только есть ли смысл говорить о древней истории, начавшейся ещё в девятом веке, если внутренне уже ничего не говорит о былой его жизни? Остальное место в очерке — описание колонии для беспризорных. Горький сказывал добрым словом, не допуская отрицательной коннотации. Ему показали монастырь, переоборудованный под нужды колонии. Все ребята там славные, никто ничем не хвалится, каждому из них дали право всё начать с чистого листа, с условием соблюдения определённых требований. Заправлял в той колонии Макаренко. Очерк был продолжен в номере за май-июнь, считаемый за третий.

Номер за июль-август — четвёртый очерк. Путь пролегал от Ленинграда до Мурманска, с посещением Соловецких островов. Во время поездки к Горькому пришли пионеры, с желанием побеседовать. Имея с ними разговор, Горький понял, сколь замечательными являются дети в Советском Союзе, несущие в своих мыслях и поступках чистое и светлое. Такие дети способны преобразить многое, и не сколько будущее страны, даже её прошлое. Если у пионера отец имеет пагубную тягу к алкоголю, то его ребёнок сделает всё, чтобы отвадить отца от алкоголизма.

Пятый очерк опубликован в двух последних выпусках журнала за 1929 год, полностью касающийся посещения Горьким Соловецкого монастыря. Любопытен очерк тем, что в стране, жители которой перестали верить в бога, оставались места, где вера была сохранена. Правда, для верующих не всё так радужно. Монастырь и прилегающая территория использовались по иному назначению — в качестве трудового лагеря. То есть желалось понять, насколько полезно человеку в заключении заниматься трудом, при этом заключённые располагали относительной свободой передвижения.

Горький думал и далее публиковать очерки, но все последовавшие его публикации назывались иначе, к циклу «По Союзу Советов» они относились условно. За более прочих примыкающим считается очерк «На краю земли», опубликованный в январском выпуске журнала «Наши достижения» за 1930 год. Его содержание касалось мурманских впечатлений. Посетив посёлок Кола, Горький доехал до Мурманска. Говорить Горький продолжил в том же возвышенно благодушном настроении. Всё он видел живущим на одной волне совершаемой в стране деятельности. И куда бы Горький не поехал, везде бы он увидел одинаковую картину возвышенного отношения к необходимости улучшать прежде существовавшее. Очерк более примечателен этимологией названия Мурманска. Считается, будто мурманы — это те же самые норманны. Таким словом называли прибывавших на Русь северных мореплавателей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В декабре 1926 года Горький опубликовал очерк на смерть Леонида Красина. Отмечал в нём энергичного организатора, через которого партия получала деньги от Саввы Морозова. Далее в очерке Горький повествовал уже о собственном знакомстве с Саввой Морозовым, выступавшим на партийных заседаниях. В общей сложности Савва Морозов отдавал на нужды партии треть годового дохода.

В марте 1927 состоялась публикация очерка «Сергей Есенин». Горький помнил первую встречу, словно встретил мальчика, которому самое то было быть подмастерьем. Когда же впервые прочитал его стихи — удивился. Ещё сильнее удивился, слушая авторское прочтение Сергея Есенина, поражавшее внимание.

В апреле — публикация очерка «О Гарине-Михайловском». Случилось так, что Гарин-Михайловский стал высказывать Горькому о том, насколько плохо пишет Хламида, чему Горький даже не думал перечить. Другой случай — Гарин-Михайловский прислал Горькому сразу десять настенных часов. Касательно творчества — Гарин-Михайловский был талантлив во всём: умел увлекательно рассказывать, даже тужурку талантливо носил. И даже после посещения Манчжурии его пригласили к императору, так как государь желал его послушать.

В мае — публикация очерка «Михаил Вилонов». Из воспоминаний Горького не установить размах деятельности Вилонова, признаваемого за активного революционера и организатора боевых дружин. Горький описал жизнь Михаила Вилонова во время пребывания на Капри. Выходило так: Вилонов — рабочий, чьё здоровье подорвано тюрьмами, имевший твёрдые убеждения, умевший вести разговоры на разные темы, в том числе о философии.

В 1927 году Горький опубликовал очерк о Николае Анненском, горевшем революцией, умевшем подмечать многое, неизменно воспринимая с шуткой, никогда не в обиду.

В марте 1928 года — публикация очерка «Из прошлого», он же — «Письмо сталинградским краеведам». Горький вспомнил о работе на железнодорожной станции, где был назначен весовщиком. Описал случай смерти по неосторожности, продолжив о работе по поверке грузов. Описал размах воровства, на которое просили закрывать глаза. Горький сказал, сколь был честен, выступив против таких порядков. Там же видел за работой осуждённых по политическим статьям — все они отличались такой же честностью, не умели и не хотели воровать.

В октябре — короткий некролог на смерть революционера Ивана Скворцова. В декабре — под псевдонимом Самокритик Словотёков — фельетон «Факты». Надо всем говорить правду! Потому как вранья кругом полно, особенно в торговых лавках. Там говорят, будто сыр у них из Швейцарии, а сукно из Англии. Тогда как сыр швейцарский, сукно — английское.

Годом позже, в октябре 1929 года, Горький опубликовал очерк «Рассказ», известный ещё под названием «Сказание». Это практически история-сказка. Жил-был в степи человек, привыкший существовать старым укладом. И довелось ему увидеть людей, пахавших землю. Подумал тогда — экие глупцы. Горький создавал впечатление дикаря, хорошо если не пещерного. После увидел человек, как люди начали собирать урожай, испытав глубокое от того потрясение. Смог ли читатель понять замысел автора? Горький предпочёл обойтись примитивным описанием. Может хотел показать мировоззрение человека, далёкого от цивилизационных достижений.

В феврале 1930 года — публикация очерка «Советская эскадра в Неаполе». Горький видел собственными глазами. Таких матросов бы да на революционные демонстрации. Привлеки таких в своё время Гапон, мог бы иметь успех. Гонор у советских матросов выше всяких других. Только вот на берегу они ведут себя максимально культурно, в отличии от американских и английских матросов — постоянных зачинщиков драк.

В марте — публикация очерка «День в центре культуры». Сумбурно изложенная городская пастораль, некая идиллическая картина, вроде взгляда на будущее, воспринимаемая читателем за заготовку для киносценария.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1924 года умер Ленин. Для Горького — это огромная утрата. Каждый человек должен был сказать своё слово о случившемся. И Горький написал текст, опубликовав в первом номере «Русского современника». В 1930 году текст был переработан, дополненный прежде не упомянутыми обстоятельствами. В черновиках статья называлась — «Человек», впервые напечатанная — «Владимир Ленин», в последующих собраниях сочинений — «В. И. Ленин».

Горький вспомнил о первом знакомстве, состоявшемся в Лондоне. В глаза бросалась картавость Ленина. При первом взгляде не могло быть и речи, будто такой человек может считаться вождём революции. Но стоило услышать Ленина с трибуны, а после пообщаться с ним лично, как впечатление изменялось на противоположное. Только Горький в то знакомство удостоился упрёка. Да, «Мать» — правильная и нужная книга, написанная ко времени. Благодаря этой книге рабочие узнают о том, чего не могли понять. А упрёк мог состоять в том, что рабочим некогда читать книги. Об этом Горький станет разговаривать с Лениным в другое время, обсуждая издание газеты.

После описания знакомства Горький сделал шаг в сторону. Ведь почему он столь важен для дела революции? Именно Горький. Понятно — поднимал необходимые темы. Главное, Горький помогал партии большевиков финансово. Когда театры давали представления по его пьесам, пятьдесят пять процентов от дохода шло на нужды революционного движения. Что было немного не так, к чему Горький подводил внимание. Проценты могли тратиться как угодно, кроме как отчисления непосредственно Горькому и кому-то ещё.

Так каков Ленин на трибуне? Он не говорил подобно Маркову и Люксембург, чьи речи воспринимались за дельные, сразу забываемые. Иное дело Ленин — говорит просто и понятно, без красивых фраз. Пускай картавил, зато каждое слово получалось осмыслить. Горький воспринимал речи Ленина за всегда уместные, тогда как меньшевики считали иначе, укоряя в излишнем философствовании. У меньшевиков мнение всегда отличалось, вследствие чего Горький никогда не участвовал в сборах на нужды революции, если средства полагалось передать как раз меньшевикам. Горький так и написал — он неизменно придерживался линии большевиков.

Отдельно про посещение Лениным Капри. О его заливистом смехе, лёгком нраве, кажущейся простоте. Когда рыбаки с Капри смотрели на Ленина, то говорили — таким может быть только честный человек. Сам же Ленин обсуждал с Горьким разные темы: об ожидаемой на Балканах большой войне, о необходимости поднять рабочих на восстание, о подстёгивании революции извне, о необходимости обучать мужика. Говорили и про русскую литературу, самую пессимистическую в Европе. О чём пишут русские? О страданиях. Например, посидел в тюрьме, значит надо написать об этом книгу.

Горький отметил умение Ленина вникать в технически сложное, чего никогда не афишировал, предпочитая создавать вид внимательного и понимающего дело человека. При этом Ленин не понимал излишних усложнений. Допустим, в литературе он отвергал футуризм. Тот же Маяковский — тяжело к усвоению и непонятно. Ленин вообще считал, будто стихи проще писать, нежели прозу: с чем Горький не соглашался.

Важнее, конечно же, что Ленин непременно отмечал, это использование литературы в качестве инструмента, способного служить нуждам партии. Горький подходил к воспоминаниях о Ленине к данному моменту, делая на нём особый акцент. Тогда как прочее — создание представления о лёгкости и открытости Ленина, всегда сохранявшего интерес к революционной деятельности. Многое из впечатлений Горького упомянуто не было. Достаточно и того, как Ленин относился к литературе, отдавая должное её значению и пользе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В марте 1887 года Салтыков вновь думал о продаже собрания своих сочинений в частную собственность за пятьдесят тысяч рублей, при этом приобретатель должен с 1889 года приступить к изданию полного собрания, при этом оговаривалось о запрете перепечатывать то, о чём сам Салтыков не упоминал. В мае писал адресатам из Серебрянки, куда переехал отдыхать на лето, жалуясь на здоровье, вследствие чего ему очень трудно писать. Говорил о постоянном кашле. Стасюлевичу писал: «Целое лето провёл в неслыханных страданиях и те же страдания ждут впереди с осенним и зимним мраком, с болью сердца и беспричинною тоскою. С 25 августа и по 3 сентября я пробуду в квартире совсем один, и так как все знакомые разъехались, то одиночество будет самое полное. Заняться я ничем не могу; весь я дрожу, голова болит. Недостает, чтоб я сделался сумасшедшим, и, кажется, похоже на то, что это случится. Эта ужасная мысль просто убивает меня, и я всегда всего больше этого боялся». В сентябре — Соболевскому: «Представьте себе, Плещеева я уже более полугода не видал. В газетах тоже помалчивают обо мне, и об моей новой книге — нигде ни слова. Точно я уже давно умер, да забыли похоронить». Самому Плещееву: «Я до того забыт, что ни в одной газете о моей книге — ни гугу».

В феврале 1888 года писал Белоголовому: «Состояние моего здоровья, однако ж, нимало не улучшилось. В особенности же беспокоят почки. Четыре раза я испытал прохождение камней, а о песке и говорить нечего». Ему же в начале июня — собрался отдыхать на даче Розенбаха, что в трёх часах езды от Петербурга по Варшавской железной дороге на станции Преображенская. О здоровье: «Почки замучили меня: моча мутная, как бульон у скверной кухарки». В декабре писал Белоголовому о больных зубах. И это самые примечательные из писем, тогда как прочее — сугубо деловая переписка.

В начале марта 1889 года — Стасюлевичу: «Совсем погибаю». Соболевскому: «Я приступил к изданию моих сочинений. Сам я не занимаюсь этим делом, а обратился к благосклонности М. М. Стасюлевича, который и взял его на себя. И к Вам обращаюсь с просьбой: заявить в «Русских ведомостях» о предстоящем издании, что оно будет состоять (включительно с «Пошехонской стариной») из 9 компактных томов, которые будут окончательно отпечатаны к началу будущего года». В середине марта — Стасюлевичу: «Мне не только не легче, а совсем худо».

В середине апреля — Белоголовому: «Целый день задыхаюсь, сплю и потею. Ослабел до того, что не только ходить, но стоять не могу».

Последним известным письмом считается апрельское послание сыну — Константину: «Милый Костя, так как я каждый день могу умереть, то вот тебе мой завет: люби мать и береги её; внушай то же и сестре. Помни, что ежели Вы не сбережёте её, то вся семья распадётся, потому что до совершеннолетия вашего ещё очень-очень далеко. Старайся хорошо учиться и будь безусловно честен в жизни. Вот и всё. Любящий тебя отец. Ещё: паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому».

При всём обилии сохранившейся переписки, читатель волен ознакомиться с письмами при удобной для него возможности, увидеть и лучше понять Салтыкова. Но нужно предполагать, многие из писем Салтыкова затерялись в безвестности, а добрая их часть — вероятнее всего — уничтожена, хотя бы в силу нежелания адресатов привлечь к себе внимание.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пережив закрытие «Отечественных записок», пересобрав мысли, Салтыков начал печататься, и за его статьи и произведения теперь приходилось отвечать другим. В начале января 1885 года писал Стасюлевичу про ставшее известным ему экстренное заседание совета по делам книгопечатания, касающееся одного из «Пёстрых писем» в «Вестнике Европы». Внимательно относились не только к Салтыкову, такова была политика правительства, закрывавшего издания за «вредное направление». Написал Соболевскому о закрытии газеты «Светоч». В февраля писал Михайловскому о двухмесячном карантине в связи с болезнью сына скарлатиной, дополнил словами о Толстом: «И ведь какой хитрый этот Толстой: на прежнюю свою деятельность литературную, как пёс на блевотину смотрит, а деньги за издание этой блевотины берёт хорошие».

В мае писал Белоголовому — собирается в середине июня выехать в Эльстер. Двадцать первого июня — о прибытии и о проблемах со здоровьем: «почти совсем не ем. Я уже не о смерти думаю, а о том, что очень тяжело». Первого июля находился в Висбадене, гостил у Белоголового. Тринадцатого июля — Стасюлевичу: «Главные мучители мои: одышка, по временам, ежеминутная, бессонница и ослабление самосознания и памяти. Последнего я боюсь, как бы не обратилось в сумасшествие. По временам нападает неимоверная тоска и полная неспособность чем-либо заниматься». Через два дня — Анненкову: «Насилу хожу, задыхаюсь, забываю слова, ничего не могу сообразить».

К августу относится письмо Соболевскому в виде трагедии «Смерть от телеграммы», где доктор Белоголовый, Салтыков и служанка Луиза получают от Соболевского телеграмму о должном быть высланном почтой письме. Что это за письмо? Салтыков ответил: «Которое никогда не посылают». Когда же письмо доходит, оно оказывается пустым. Для трагикомизма Салтыков умирает до его получения, воскрешает при получении, но, видя пустой лист, снова умирает.

Восемнадцатого августа писал Белоголовому о прибытии в Берлин. Ему же двадцать первого августа — вернулся в Петербург. Последнее примечательное письмо за 1885 год датируется сентябрём. Писал Михайловскому о намерении продать собрание всех своих сочинений в полную собственность, планируя выручить пятьдесят тысяч наличными, куда входит всё им опубликованное и подвергшиеся цензурному запрету сказки. Прочее своё творчество Салтыков оценил как: «Всё остальное, мною написанное, яко дермо, желаю предать забвению». А ежели ещё успеет к тому моменту написать что-то, то будет принадлежать издателю. Сам же не думал прожить далее 1887 года.

В первой половине 1886 года переписка крайне скудна. В марте Салтыков уведомил Белоголового — собирается лето провести в финской Новой Кирке, что в восемнадцати верстах от Боткина. В начале июня писал Пантелееву уже оттуда, сказав, что люди могут легко умирать, тогда как он вынужден страдать: «Вот Островский — любезное дело! Вздохнул и умер». Про себя — Белоголовому: «руки дрожат (я каждые три строки отдыхаю), ноги дрожат, конвульсии, жар в груди, в голове, и в заключение беспрерывный понос. Сухой кашель ежеминутно». В начале июля — Пантелееву: «Последние шесть ночей почти не спал, а точно в тумане лежал от 3 до пяти часов в совокупности». Белоголовому: «Я даже застрелиться не в силах, потому что рука так слаба, что спущенный курок не разбивает пистона», рассказал и про сложности отношений с женой, для которой он стался безразличен, она готова ехать куда угодно, не думая о его состоянии. В начале августа — Пантелееву: «Семья моя сегодня уехала в Гельсингфорс на неделю. Так, неизвестно с чего. Остался я один, без всякой помощи, весь в ревматизмах, с ужасной одышкой».

В конце августа вернулся в Петербург. Вёл деловую переписку касательно «Мелочей жизни» и последующих трудов. О политике в письмах не рассуждал вовсе, разве только о публикациях, затронутых цензурными правками и запретами.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с перепиской Салтыкова, читатель отмечал обязательный акцент внимания на проблемах со здоровьем. Но это объяснимо, если адресатом выступал врач, вроде Белоголового. И вот в начале января 1884 года Салтыков написал Гаевскому: «Ты скажешь, может быть, что вот уж восемь лет, как я угрожаю умереть и всё не мру, но, право, уж тут я не виноват и совершенно искренно думаю, что конец недалеко. В течение двух месяцев у меня однажды отнимались ноги и однажды — совсем прекращалось дыхание. Кажется, признаки достаточные».

За прошлые годы Салтыков писал ещё и о том, что сгущаются тучи над ним и над «Отечественными записками». Стало известно об особом положении журнала среди политических заключённых. Это было не просто так, потому как начались аресты сотрудников Салтыкова, вследствие чего журнал вскоре будет закрыт. Об этом Салтыков не раз писал в деловых письмах, но думая, что закроют скорее из-за его собственных статей, нежели по какой-либо другой причине. Так в середине января писал Елисееву: «происшествие, взволновавшее меня, заключается в том, что 3-го января арестован Кривенко. Хоть и есть надежда, что дело кончится благополучно, но до сих пор его не выпускают, и может быть вышлют из Петербурга». О том же в феврале писал Толстому: «Представьте себе, что теперь я в редакции — совершенно один. Редакция из трёхчленной превратилась в одночленную, ибо Елисеев безнадёжно болен и уже 3 года живёт за границей, а Михайловский выслан из Петербурга. Вдобавок, в январе арестовали Кривенко, который отчасти мог заменить Елисеева».

Двадцатого апреля писал Елисееву: «Сегодня в «Правительственном вестнике» напечатано распоряжение о совершенном прекращении «Отечественных записок». В последующей деловой переписке начал давать распоряжения, часть должного быть опубликованным передавал в другие издания, передавал даже подписчиков. Писал Белоголовому: «журнал прекращён не за содержание, а за то, что некоторые из сотрудников его арестованы». В начале мая Анненкову: «Думал, что я на здоровье отечеству пописывал, а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а выходит, что я начальником банды был. И всё это я делал не с разумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссийским дураком», «В городе разные слухи ходят: одни говорят, что я бежал за границу, другие, что я застрелился; третьи, что я написал сказку «Два осла» и арестован». Кавелину написал обиду на литераторов, из которых никто не выразил сочувствия в связи с закрытием журнала, будто бы они забились в угол и думают «как это ещё нас бог спас!»

Что делать в такой ситуации? Белоголовому одиннадцатого мая написал об уменьшении ежегодного дохода на двенадцать тысяч рублей, говорил, как ни один из журналов не возьмёт его в качестве сотрудника. Это было крайне болезненным для Салтыкова, он желал продолжать «периодически беседовать с читателем» — писал Боровиковскому: «при старости и недугах моих я сделался мизантропом и даже любить отвык. Только и любил одно это полуотвлечённое существо, которое зовётся читателем».

В двадцатых числах мая уехал из Петербурга на взятую в аренду дачу на станции Сиверской по Варшавской железной дороге. Оттуда писал Анненкову, говоря о неблагодарности Островского, чьи пьесы пятнадцать лет украшали первый выпуск январских журналов, и Толстого, за месяц до закрытия хвалившего содержание «Отечественных записок»: «могли же они хоть несколькими строками заявить мне — письменно, а не печатно — что понимают нечто. Нет, ни один ни слова. Вот почему мне вспомнился Тургенев, который совсем не так бы поступил». Писал и о себе: «Буду ли печататься и где именно — не знаю». В июле написал Анненкову об угрозах, если где будут печататься сотрудники «Отечественных записок», тогда тот «журнал проживёт недолго». В середине июля Елисееву: «Положим, что я начну писать — вопрос, где печататься. Моя работа журнальная, а какой же можно указать подходящий журнал. «Русская мысль»? — но ведь это чистейшая окрошка. «Вестник Европы» — тараканье кладбище». При этом Вольф пригласил Салтыкова печататься в должном начать выходить с ноября журнале «Новь», но Салтыков отказался. При этом задумался о возможности печататься в «Русских ведомостях», чуть позже с редактором этого издания — Соболевским — Салтыков начнёт активную переписку.

В конце августа вернулся в Петербург, в конце месяца написал Белоголовому о здоровье: «Из комнаты в комнату переходя, задыхаюсь, а чтобы дойти до ватерклозета, раза три отдыхаю; стою упершись в стену и вылупивши глаза. Надо утром видеть, что со мной происходит. А врачи, видя меня, восклицают: какой у вас сегодня прекрасный вид! А я, по крайней мере, раза четыре в день по получасу лаю, как собака».

Примечательным можно считать письмо редактору зарубежной газеты «Дейли Ньюс», где была опубликована заметка бульварного содержания, которое Салтыков опровергал. Он отказывался считать себя главой республиканской партии и отрицал слух о проведённом у него обыске.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с письмами Салтыкова, можно найти ряд интересных ко вниманию слов. Оные обязательно в определённый момент вызовут интерес у читателя. Так в конце января в письме к Белоголовому Михаил жаловался на «драхеншус», под которым медики последующих поколений понимали люмбаго, то есть простреливающие боли в пояснице. В этом же письме — об обязательстве беспрерывно писать: «Точно вечный жид: кончу одно и сейчас же должен начинать другое». При этом же жаловался: «А книги мои, между тем, совсем стали. Вот уж два месяца, как ни один книгопродавец ни одного экземпляра не берёт».

На протяжении 1882 года Салтыков имел прежнюю продуктивную деловую переписку, изыскивая для «Отечественных записок» труды именитых и начинающих писателей. Интерес представляют послания на иные темы, как вроде мартовского письма Тургеневу: «Устал ужасно. Да и ругают меня как-то совсем неестественно. Хорошо ещё, что я не читаю газет и только в «Московских ведомостях» узнаю, что я безнравственный идиот».

Лето провёл на отдыхе в Ораниенбауме. В письмах переполнялся от пессимизма, жаловался на здоровье, говорил о должном вскоре последовать покое в виде смерти, более даже от усталости видеть всё происходящее. О загранице в этом году он и слышать не хотел.

В декабре опять писал Островскому, с просьбой о пьесе для январского номера. В том номере состоится публикация произведения «Красавец-мужчина». Примечателен декабрь и согласием Салтыкова напечатать в «Отечественных записках» очерки «Золотуха» за авторством Мамина-Сибиряка, для чего ожидал получение одобрения от писателя с условием гонорара в виде ста рублей за печатный лист.

1883 год начал с письма первого января Гончарову. Салтыков поздравил с пятидесятилетием служения русскому обществу и литературе. В том же письме сказав про себя «Я в русской литературе — изгой». А в самом конце января писал Боровиковскому о получении «Отечественными записками» второго предостережения. После следующего — последует закрытие журнала. Ему же писал в марте: «Представьте себе, я осужден на непечатание. Штука очень простая. Феоктистов самым наивным образом заявляет: как только в «Отечественных записках» что-нибудь появится Салтыкова, то сейчас же арестовать книжку. Согласитесь, что ни в каком государстве до такой простоты не додумались бы». Из-за этого писал Елисееву «Скучно жить под угрозой, и, право, было бы лучше, если б положение выяснилось окончательно». Продолжая говорить о планируемой женой поездке за границу, собирался в другой путь: «Может быть, на тот свет соберусь. Это единственный просвет».

Случившаяся опала имела разные слухи. В провинции думали, будто Салтыкова выслали из Петербурга. Его спрашивали, куда теперь писать письма. В мае написал Елисееву: «вчера в «Новом времени» (без оговорки) перепечатано было из «Одесского вестника» известие, что я уже проехал через Одессу в Тифлис на жительство».

Однако, в июне Салтыков начал собираться в заграничную поездку, недель на семь, о чём написал Боровиковскому, после в главное управление по делам книгопечатания, уведомив о замещении его Плещеевым. И в конце июня — Михайловскому, думая отказаться со следующего года от редакторства: «Во-первых, с двумя предостережениями журнал издавать совсем немыслимо, а во-вторых, я совсем измучен и физически и нравственно».

Пятого июля выехал в Баден-Баден, о чём написал Елисееву. Двенадцатого июля Боровиковскому: «Теперь пишу к Вам из Баден-Бадена, где бедствую на биваках и благодаря отвратительнейшей погоде всем нутром болен». Девятого августа из Кларана Белоголовому: «весь скрюченный прострелом. Боль невыносимая, ни согнуться, ни разогнуться», «Всё остальное здесь превосходно. Озеро — изумительное, горы — волшебные; отели — похожи на дворцы». Тринадцатого августа Шассену — уже в Париже. Двадцать седьмого августа из Петербурга Ясинскому — вернулся из поездки.

В середине сентября Белоголовому — о приготовлениях к похоронам Тургенева: «Во-первых, тело его повезут со станции по Обводному каналу; во-вторых, военным строго воспрещено всякое участие; в-третьих, такое же воспрещение простирается на университет и вообще учебные заведения. Шум идёт большой; ругательства раздаются в изобилии — это против Тургенева, которого на Пушкинском празднике сам епископ Амвросий называл чистым голубем». Добавив о себе: «Я человек маленький и, конечно, не рассчитываю, по смерти, иметь похороны, сколько-нибудь подобные тургеневским. Но средние похороны, вероятно, будут. Однако, и это мне претит. Непременно куплю себе где-нибудь к будущему лету угол, и когда почувствую потребность умирать, то удалюсь туда. Там умру и велю себя похоронить. Тихо, смирно, благородно. Никого, по поводу моей смерти, не заушат, никого не сошлют в места не столь отдалённые».

В октябре написал традиционную просьбу Островскому — о пьесе для первого номера следующего года. Островский представит для публикации текст произведения «Без вины виноватые».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Первая половина 1881 года — обильная деловая переписка. Так в конце января Салтыков просил Михайловского написать некрологи на смерть Писемского и Достоевского. Его же просил присутствовать на похоронах Достоевского, поскольку сам этого сделать не сможет, причина чего в плохом самочувствии, да и от «Отечественных записок» обязательно должен кто-то быть. В июне уведомил главное управление по делам печати — уезжает за границу, заместителем оставляет Скабичевского.

Пятого июля отправил первое письмо из Висбадена Белоголовому, рассказав об ухудшении самочувствия: «Кашель у меня усилился и какими-то пароксизмами раз шесть-семь в день по получасу. Отделения густые. Перед сном и утром после сна очень тяжко», «Очень мне плохо; с каждым днём всё больше и больше слабею. Исключительное что-нибудь может ещё оживить меня на время, но потом опять хуже». Думал ехать в Париж. Седьмого июля Михайловскому: «Кашляю как никогда, но лечиться не желаю. Просто надоело». Одиннадцатого июля Белоголовому: «Что касается до меня, то, мне кажется, я совсем кончаю карьеру. Главным образом, сердце угнетено, и причина этого явления, сколько могу судить, заключается в акте передвижения, которое всегда действует на меня угнетающим образом», «в течение 9 дней моего пребывания здесь я двух строк выжать из себя не могу», «Боюсь, что помру в Висбадене. Представьте себе, насилу хожу».

Пятнадцатого июля Елисееву: «Устроился я здесь очень хорошо; платим за 5 пансионов, имеем 6 комнат, утренний кофе или чай, обед из 4-х блюд и вечером чай с лёгким (весьма) ужином. Комнаты прекрасные, вид прямо в парк, бесподобный. Платим по 7 марок с рыла по-моему, недорого. До сего числа жили в бель-этаже, а сегодня перегнали в нижний этаж, потому что весь бель-этаж наняли под Лорис-Меликова». Писал и о том, как собирается на короткое время съездить в Баден-Баден и Тун, после отправится дней на двадцать в Париж. Двадцать пятого июля Белоголовому: «С тех пор, как я выехал из Петербурга, я ни от кого из сотрудников и товарищей ни одной строки не получил, хотя писал и к Елисееву и к Михайловскому. Так что не имею ни малейшего понятия о том, что делается в редакции, и в каком положении находится Елисеев». Двадцать девятого июля писал Белоголовому про учреждение в Петербурге Дружины спасения, должной исследовать и истребить нигилизм, допуская даже устранение Гартмана, Кропоткина и прочих.

Четвёртого августа Михайловскому: «Вообще со мной что-то творится. Слова забываю. Хочу сказать: дайте туфли и не могу припомнить слово. Боюсь, чтоб не кончилось худым. И когда пишу, сознаю, что совсем не то слово под перо попало, а настоящего найти не могу. Никогда этого не бывало». Двенадцатого августа Белоголовому в связи с закрытием «Новой газеты» выразил уверенность: «Я почти не сомневаюсь, что и «Отечественные записки» перестанут существовать через 2-3 месяца».

Девятнадцатого августа уже в Париже, согласно письму Шарлю-Луи Шассену. Через два дня писал Лорис-Меликову, рассказав о поездке по немецким землям до Парижа с неисчислимым количеством постоянных пересадок. Тридцатого августа Гаевскому: «все эти десять дней в Париже проливные дожди, сырость, слякоть, а я не остерёгся, ходил в театры и схватил жесточайшую простуду».

Двадцать второго сентября уже в Петербурге, сразу письмо Островскому с традиционной просьбой о пьесе для первого номера в следующем году. Этой пьесой станет произведение «Таланты и поклонники». Тридцатого сентября Елисееву: «Уже 9 дней как пропекаюсь в Петербурге, но не писал к Вам потому, что крайне болен. С самого приезда буквально ни одной ночи более 4-х часов не спал. Одышка, неестественный кашель не дают покоя. Одну ночь положительно думал, что не доживу до утра: совсем задохся», ему же рассказал об удивлении Льва Толстого, будто бы пренебрегавшего чтением русской литературы, пока в его руки не попал журнал «Отечественные записки», тексты на страницах которого принял за превосходные и искренние. Толстой даже выразил намерение печататься именно в «Отечественных записках».

Восемнадцатого октября Салтыков писал Елисееву о визите к министру внутренних дел, передавшему ему мнение государя о непозволительности печатания третьего «Письма к тётеньке», потому как оно неуместно и возбудит много неудовольствий. Было высказано мнение о явной социалистической направленности «Отечественных записок», что сам Салтыков истолковал как «подследственные политические беспрестанно ссылаются на статьи из «Отечественных записок», хотя его мнение было следующим: «усилия нашего журнала направлены к исследованию современного положения народного быта, и что ежели картины выходят неудовлетворительные, то ведь и правительство не находит их удовлетворительными, беспрерывно возбуждая вопросы о помощи народу».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1880 году Салтыков в прежних думах и заботах об «Отечественных записках», кроме того он периодически проявлял заботу о нуждающихся писателях, о чём не раз уведомлял Литературный фонд. В самом Литературном фонде Михаил сроком на один год был выбран членом ревизионной комиссии. Однако, читатель узнавал из январского письма Таганцеву — из-за болезни Салтыков не сможет посетить заседание.

В феврале писал в санкт-петербургский цензурный комитет, просил вернуть экземпляры второго номера «Отечественных записок», взамен гарантируя предоставить новые с внесёнными исправлениями. Пока это была крупнейшая из цензурных правок — четыре статьи порезали, одну заставили убрать полностью. В том же феврале отказал Островскому в публикации рассказа за авторством Невежина, сославшись на примитивность сюжета, добавив о складывающемся положении вокруг журнала и внутри страны: «Очевидно, журнал разваливается сам собой, как разваливается само собой III Отделение, которое всё делало: и слёзы утирало, и шпионов содержало, но одного не совершило: безопасности не достигло». Дело шло к упразднению III Отделения, должное быть заменённым на Департамент полиции при Министерстве внутренних дел.

В марте уведомил Энгельгардта о цензурных запретах для его статей. В мае писал Хвощинской: «На днях Абаза говорил мне: «Ваш журнал внушает к себе в известных сферах чрезвычайное озлобление, поэтому я могу Вам посоветовать только одно: осторожнее!» На что я ему возразил, что у нас есть только одно понятие, прочно установившееся — это: осторожнее!»

За 1880 год читатель может увидеть много сохранившихся писем Салтыкова своим детям — Лизе и Косте.

В июне писал в комитет Литературного фонда с просьбой оказать содействие семье Гаршина, тяжело заболевшего. После писал Недетовскому, сообщив о намерении поехать за границу. Сообразуясь с этим, заранее просил Островского о пьесе для январского номера.

Третьего июля писал из Эмса Лазаревскому, спрашивая разрешение его посетить. Двадцать восьмого июля писал Михайловскому: «Я послезавтра уезжаю из Эмса в Баден-Баден, где пробуду три дня, а оттуда проеду в Тун». Ему же четырнадцатого августа: «Я всё ещё в Баден-Бадене. Сделал экскурсию в Швейцарию, но всюду преследовал меня дождь. А теперь погода прекрасная. В Париж выезжаю в воскресенье, т. е. 17 августа».

Заграничных писем от Салтыкова небывало малое количество. Видимо, теперь Михаил сконцентрировался на материале для «Отечественных записок», подготавливая цикл статей о зарубежной жизни. Можно лишь указать на сентябрьские послания Михайловскому: «В Париже тоскливо и вдобавок воняет. Ходить по ресторанам и видеть, как с утра до вечера покупают и примеряют, тоже не особенно весело», «Здесь каждый день проливные дожди и начинает быть холодно»; Анненкову — «Время я провёл здесь очень скучно, несмотря на превосходную погоду. Только и делал, что писал».

В конце сентября вернулся в Петербург. Кидошенкову сообщил об изрядно накопившихся делах. В октябре писал в комитет Литературного фонда, предлагая избрать в члены оного своего восьмилетнего сына — Константина Михайловича Салтыкова. И его просьба будет поддержана. В октябре писал Островскому — тот ещё не выслал текст пьесы. Но пьеса всё же будет выслана Островским — в январский номер она пойдёт под названием «Невольницы».

Относительно недолгая пора творческой стагнации дала Салтыкову новый материал для произведений. Он уже менее жаловался на здоровье, более сконцентрированный на работе. Можно только предположить, как взявшись за «Отечественные записки» полностью самолично, теперь будет находить новый материал для отражения изменяющихся в стране реалий.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее