Метка: писатели

Читатель неизменно спрашивает себя: как умер Джек Лондон? Исследователи его творчества придерживались разных точек зрения. Никого из них не устроил ответ жены писателя. Разве мог человек с твёрдыми убеждениями пасть жертвой слабости? Чармиан сказала, что Джек специально изводил организм. Ему строго запрещалось есть мясную продукцию, чем он пренебрегал. Ему становилось всё хуже, а он поглощал мясо в ещё большем количестве. Как итог — Джек Лондон умер при всем кажущимся подозрительными обстоятельствах. Может Чармиан о чём-то отказалась рассказывать, создавая скорее оправдывающую Джека легенду, нежели способствуя истине? Пусть Лондон окажется стремящимся умереть от поедания мяса, но никак не человеком, принявшим излишнее количество обезболивающего препарата. Конечно, подлинно узнать уже не получится. Да и не акцентировала Чармиан на том внимание. Она просто рассказала, чему явилась свидетелем, а также сообщённое ей непосредственно Джеком.

Чармиан и Джек познакомились благодаря литературной деятельности. Лондон в те годы старался встать на ноги, у него наконец-то появился шанс стать писателем с большим влиянием. А она — тогда ещё под фамилией Киттредж — рецензировала некоторые его произведения до выхода из печати. Дальнейшая жизнь складывалась вне близкой связи. Лондон жил браком с первой женой, у него родились дети. Джек имел отношения и с Анной Струнской. К этому Чармиан не приковывала внимания читателя, посчитав более нужным сообщить о том, что было до, и, разумеется, после.

Можно долго повторять — Джек сам о себе хорошо рассказал. Его портрет прекрасно воссоздаётся по оставленным им художественным и нехудожественным трудам. Но о чём-то он умалчивал. Так читателю сообщается о тяжёлом детстве, когда Джек вполне был готов подбирать оброненную на землю еду школьными товарищами прямо у них на глазах. Однажды Лондон и вовсе украл кусочек мяса из корзинки. С десяти лет он постоянно трудился, о чём Джек рассказывал и сам. Да, он трудился порою по тридцать шесть часов. Облегчение пришло, стоило стать ему устричным пиратом. Довелось ему поработать и в рыбачьем патруле. Чармиан лишь вторила за Джеком, некогда говорившем, что никогда он не будет более заниматься физическим трудом, предпочтя ремесло писателя. Что же, читатель знает, как тяжело приходилось впоследствии, ведь чего не сделаешь качественно сам, то криво сделают другие. И в этом будет трагедия жизни Джека тоже.

Чармиан сообщает читателю кратко об экспедиции на Аляску, первом плавании к берегам Японии, а потом и работе военным корреспондентом на театре русско-японской войны. Как раз после возвращения с войны жизнь Джека покаталась под один из постоянно случающихся с ним откосов — первая жена решила подать на развод. Так наступило время для отношений с Чармиан. И читатель ждал каких-то подробностей, но их не было. Тут два варианта — Чармиан об этом умолчала, либо перевод её произведения был выполнен не полностью.

Помимо писательской славы, Джек Лондон не мог благодарить провидение за другое. Во всём жизнь обходилась с ним жестоко. Семейного счастья толком не обрёл, не стал он и толковым социалистом, разругавшись с поддавшимися в популизм деятелями соцпартии. И здоровье его подвело в период подлинного расцвета: он умер в сорок лет. Нет однозначного суждения и о его творчестве. С одной стороны он нетерпим за взгляды, расходящиеся с представлениями о гуманизме. С другой — некоторые работы вошли в золотой фонд литературного наследия. И всё же должно быть ясно — Джек Лондон был разносторонней личностью, чем и остаётся поныне интересен.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Попробуй собрать разбросанное, кем-то объединяемое, будучи изначально разделённым. Таков принцип изучения наследия Мережковского. Активный писатель и исследователь человеческого творчества, Дмитрий распылял внимание, прежде всего лично для себя. Он брался структурировать бывшее ему неизвестным, переосмысливая и созидая на собственный лад. Так выходили из-под пера портреты из всемирной литературы. Особой цельности они не представляли. Тем, кто был знаком с упоминаемыми Мережковским писателями, для тех статьи Дмитрия не представляли интереса. Да и он сам черпал информацию из разных источников, порою опираясь на единственный известный ему факт. И всё же в 1897 году сборник «Вечные спутники» был опубликован.

Подготавливая заметку о «Флобере» в 1888 году, Дмитрий скорее нарабатывал способность отмечать важное. Это если и можно чем назвать, то только набором фактов. К 1889 году, проникнутый произведениями древнегреческих трагиков, он брался за понимание «Сервантеса». Высказавшись изрядно о гениальности «Прометея прикованного» за авторством Эсхила, соизволил перейти к разбору «Дон Кихота». Устав подмечать неточности, пересказал сюжет и сконцентрировался на Санчо Панса, посчитав важным разобраться в смысле существования оруженосца главного героя, найдя в нём достойного любого общества человека, что оного обычно принимать не желает, несмотря на должные быть обретёнными блага.

Оптимальный подход в критических разборах Мережковского отмечается уже с 1891 года. Он рассмотрел портреты «Кальдерона» и «Марка Аврелия». За испанским драматургом Дмитрий отметил переход от религиозных таинств к согласию с мистическими материями, чем позволял возникнуть гению Шекспира. Кальдерон одинаково позволял появляться на сцене высшим мира сего и простым людям. И по традиции Дмитрий разобрал ряд произведений. Говоря о Марке Аврелии, поведал кратко о печальной участи императора, философа и воина в одном лице. Сказал, что тот стремился к благополучию всех, но осознавал, что империя достанется сыну — жадному Коммоду, чему не стал противодействовать. Не забыл Мережковский и о дневнике Марка Аврелия, разобравшись с некоторыми размышлениями.

В 1893 году Дмитрий обратился к рассмотрению «Монтаня». Главное заключение — тот во всём следовал гуманизму. Тогда же составлен очерк «Акрополь», где было сообщено о желании побывать в Афинах, посему поделился мыслями о Греции вообще, особенно отметив Спарту. К 1895 году составил статью «Плиний Младший», основывая суждения на цитировании сохранившихся писем. Определил Плиния, как жившего в худший из периодов цезаризма. Проникнутый идеями гуманизма сам, Мережковский стремился найти тому подтверждение в трудах живших до него. Потому-то его интересовали Монтань, Марк Аврелий и Плиний Младший. Существенно важно увидеть жестокость Марка Аврелия к христианам, но при сохранении человечности. Так и Плиний мог о чём-то судить, из чего Дмитрий делал вывод, что тем самым он говорил о необходимости щадить рабов.

Сборник «Вечные спутники» предваряет «Введение», написанное в 1896 году, Дмитрий верно определил, какое мнение о литераторах прошлого он не имей, иного мнения будут придерживаться последующие поколения. Но он не учёл такое же переосмысление уже его трудов. И будет наглядно определяться предвзятость суждений. Если ему нечто казалось верным, это не означало, что его современникам оказывалась близка такая же позиция.

Вместе с тем, с 1896 года наблюдается провал в критических изысканиях Мережковского. Он судил излишне навязчиво. Взять для примера статью про «Ибсена», где рост читательского внимания обоснован за счёт стремления писателя потакать патриотическим чувствам сограждан. Прочее в статье — попытка разбора произведений, в основном заключающаяся в их пересказе.

В 1914 году выйдет первое полное собрание сочинений Дмитрия, где в первую часть «Вечных спутников» включат статьи «Трагедия целомудрия и сладострастия» за 1899 и «Гёте» — 1913 год. Первая касалась постановки трагедии Софокла. Вторая примечательна напоминанием читателю о увлечённости Наполеона «Страданиями юного Вертера».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что есть человек? Кто он? Откуда? Зачем об этом вообще задумываться? Какая разница, кому ты обязан жизнью? Разве это должно сказаться на совершаемых тобой поступках? Забыть былое и не вспоминать, видя в том утопию человечества — обретение одинакового счастья для всех. Но не так просто это осуществить. Не пытался и Морис Дрюон. Он отчаянно искал следы прошлого, уходя в поисках на просторы Южной Америки и даже находил отголоски былого среди населявших Хазарию иудеев. Стало очевидным следующее: далёкие предки не имеют значения, когда важнее оказывается понимание жизни ближайших тебе по времени поколений. Так, например, для Мориса огромную важность имело самоубийство отца в возрасте двадцати одного года. Имело значение и обстоятельство появления на свет — в Париже под обстрелом немецкой артиллерии. Всё прочее — эпизоды существования, имеющие важность только сейчас, поскольку в дальнейшем они станут всего лишь историей, которой, к сожалению, будут пользоваться потомки для отстаивания уже совершенно иных взглядов.

«Заря приходит из небесных глубин» — первая книга воспоминаний Дрюона, обрывающаяся в самом начале Второй Мировой войны. Становление Мориса прописано обыкновенным детством мальчика, сохранившего в памяти некоторые случаи с ним происходивших событий. Гораздо важнее достижение восемнадцатилетнего возраста, когда Дрюон всё-таки узнал о причинах гибели отца. После этого он уже не переставал думать о самоубийстве, всегда подводя к нему абсолютно все рассуждения. И было отчего задумываться о таком исходе, видя происходившее в стране и мире. Каждый отчётливо понимал рост итальянского фашизма в Европе, вот-вот готовый выродиться в немецкий нацизм. И это на фоне абсурдной политики доживавшей последние годы Третьей республики. Когда требовалось принимать решительные меры, французские политики занимались несущественными законодательными инициативами.

С высоты прожитых лет Дрюон понимал — будущее для него не является очевидным. Он прожил период человеческого существования, наполненный постоянным техническим прогрессом. Некогда казавшееся невероятным — стало обычным явлением. Потому и нельзя знать, каких свершений человек сумеет добиться за следующие сто лет. Оттого Морис сохранял уверенность — доставшееся на его долю останется забытым прошлым, мало кому нужным, стоит случиться хоть какому-то подобию, что ознаменовало середину XX века. В этом Дрюон безусловно прав. Как не помнит потомок о Первой Мировой войне, на самую чуточку лучше зная о Второй. Так следующий потомок, кому предстоит пережить Третью, и вовсе посчитает неважным всё то, что происходило с человечеством прежде.

Всё-таки, как начиналась Вторая Мировая война? Это было странно. Третий Рейх уверенно нарушал установленные против него ограничения, захватывая одну территорию за другой, не встречая сопротивления со стороны западных держав. Всякий политический лидер надеялся на благоразумие Гитлера, якобы он возьмёт нужное ему и тем насытится. Никто и помыслить не мог, будто Третий Рейх поведёт ещё более агрессивную политику. Конечно, на всякий случай меры предпринимались. Только оценить их толк не получается — излишне самоуверенными чувствовали себя западные державы. Нужен яркий пример? Дрюон сам говорит, что проходил подготовку в кавалерийской школе. Он на полном серьёзе собирался скакать во весь опор на танки с шашкой наголо. И это после Первой Мировой войны, печально прославленной неимоверной бесчеловечностью, поскольку на полях сражений применялись боевые отравляющие вещества.

Сам Морис Дрюон на страницах воспоминаний не пытался показать личную важность. Наоборот, читатель должен увидеть слепоту политиков, допустивших развитие истории по наиболее страшному сценарию. Есть на страницах и иные светлые моменты, вроде размышлений о жизни и творчестве Антуана де Сент-Экзюпери. Впрочем, даже Антуан пал жертвой человеческой глупости, исчезнувший, став жертвой жажды людей к самоистреблению.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Кажется, лучше родных о человеке никто не расскажет. Уж они-то должны знать всё, особенно так интересующее читателя. Никакой биограф никогда не скажет истины, обречённый записывать жизнь человека со слов других, а если является современником, то и делится собственными эмоциями. На деле это далеко не так. Насколько не будь близок, ты остаёшься человеком, наблюдавшим со стороны. Единственная твоя особенность — знание о каких-либо событиях, должных создать более полное представление. Но насколько это соотносится с пониманием непосредственно рассматриваемого? Вот, к примеру, Ксения, дочь Куприна, эмигрировавшая с отцом во Францию, прожившая там порядка тридцати пяти лет и вернувшаяся обратно в Россию. О чём она могла сообщить? Сперва о себе, а потом уже об отце, к тому же и не стесняясь говорить, что лучше понимать родителя она начала благодаря прочим исследователям его жизни и творчества. Осталось рассказывать о времени, поделившись воспоминаниями.

Ксения значительное количество лет прожила без гражданства. И даже имей она французское подданство, для французов всё равно продолжала оставаться иностранкой. Париж так и не принял её, хотя о ней говорили. Она — актриса и модель, известная под именем Кисса. Отец терялся на фоне такой дочери, он — как русскоязычный писатель — не мог рассчитывать на читательское к нему внимание. Но он — Куприн, а Ксения — его дочь. Не известный во Франции — он известен в России, а Кисса — наоборот. Может оттого воспоминания Ксении, пусть и с акцентом на отца, построены вокруг её собственного миропонимания, где большее значение придавалось матери — Елизавете Куприной (в девичестве Гейнрих), воспитаннице Дмитрия Мамина-Сибиряка.

У Ксении имелось сожаление. Не она должна была писать об отце, то полагалось сделать её матери. И Елизавета много говорила о желании написать воспоминания об Александре Куприне, чему, вероятнее всего, помешала её гибель в блокадном Ленинграде. Трудиться над сбережением творческого наследия мужа она уже не могла, покончив с собой. Зато мемуары написала первая жена Александра — Мария Куприна-Иорданская — осветив в них молодые годы Куприна, так и не рассказав об его жизни в эмиграции, чему свидетелем она не являлась. Вполне допустимо предположить, что Ксения взялась дополнить созданные Марией воспоминания, заполнив пустоты французским периодом жизни отца.

Но особенно рассказать у Ксении всё-таки не получилось. Она неизменно сообщала со слов других, и без того известное читателю, либо припоминала различные эпизоды приятных для неё моментов, никак не раскрывающих перед читателем Куприна в новом понимании. Александр остался точно таким же, нисколько не подверженным дополнительному изучению. Скорее лучше указать, как своими произведениями, написанными после эмиграции, он сообщил про себя больше, чем то смогли сделать Мария и Ксения. Он сам формировал собственный облик в представлениях читателя, отчего сторонние исследования ему вовсе оказывались без надобности.

Что же, Куприн и поныне — человек открытый, показывавший с ним происходившее, всегда стараясь писать произведения не о выдуманных обстоятельствах, а чему внимал сам, либо имел возможность услышать рассказываемую им же историю от других. То не сразу становится очевидным. Порою требуются дополнительные источники информации. Взять для рассмотрения хотя бы «Гамбринус». Вроде бы в занимательной манере описана судьба еврея-музыканта, развлекавшего посетителей одесского трактира. Но кто бы то знал, что сообщал Куприн обстоятельства жизни реального человека. Установить то помог, в частности, Константин Паустовский, поделившийся сведениями о том в одной из книг-воспоминаний о собственных молодых годах.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Воспоминания об Ахматовой ещё во втором томе приняли размытый вид, в третьем — Анна оказалась отодвинута на задний план. Перед читателем период слома старых традиций, когда требовалось переосмыслить понимание случившегося за последние десятилетия. Не утихали споры вокруг личности Сталина, имело значение и осознание минувшей Великой Отечественной войны. Срок для записок обозначен в три года — с 1963 по 1966 год. Прежде всего имела значение травля Бродского, после возвышение Солженицына и совсем незначительной стала судьба самой Ахматовой. Анна всё же умрёт, так и не став для Чуковской действительно чем-то важным, о чём она изначально бралась рассуждать. Важнее для Лидии стало смотреть на политические процессы, нежели отдать дань уважения человеку, рядом с которым периодически ей доводилось бывать.

Раз Солженицын — значит следует говорить о нём. Личность он для тех лет неоднозначная, сумевший выбиться за счёт ослабления партийной линии. Прежде и помыслить советский читатель не мог, чтобы героем произведения стал каторжник. Теперь же дул ветер перемен. Важен сам факт смелости, тогда как содержание того литературного труда не должно вызывать споров. Солженицын явил собой пример новой информационной составляющей, просто обязанной заполнить книжные полки, учитывая количество прошедших через лагеря людей. «Один день Ивана Денисовича» стал свежим бризом, хотя мог и обернуться для автора ледяным сквозняком. Чуковская отметила, что примелькайся Солженицын в те годы в европейской или американской литературе, тогда ему предстояло повторить судьбу Пастернака.

Второй главный герой повествования третьего тома воспоминаний — Бродский. Вот на него и обрушилась критика партии, причём не совсем обоснованная, как уверяет Лидия. Бродскому ставился в вину его подход к работе, то есть он будто бы недобросовестно переводил иностранных поэтов, пользуясь услугами переводчиков, делавших подстрочный перевод. Сама Чуковская пыталась переубедить общество, называя такую ситуацию нормальной, поскольку все так делают. Даже Анна Ахматова не являлась полиглотом, чего ей вовсе не требовалось. Задача поэта-переводчика — адаптация иностранной поэтики под особенности своего языка. Но Бродского это не спасло. Видимо именно потому, издательство «Художественная литература», бравшееся радовать советского читателя подстрочными переводами стихов от глубокой древности до наших дней, делало это на редкость отвратительно, может быть вполне опасаясь неблагоприятной реакции партии.

Партия не позволяла формироваться мнениям, если они заранее не утверждены. Ежели не одобрялось о чём-то писать, об этом следовало забыть. Оттого Чуковская и удивлялась замалчиванию Великой Отечественной войны. Советские партийные работники словно боялись, что на них ляжет тень, грозящая возникновением нестабильной обстановки. Только с чем это связано? Прошлого, как говорится, не перепишешь. Однако, прошлое как раз можно переписать, а лучше выдержать паузу, чтобы родилось достаточное количество предположений, за которыми уже никто и никогда не найдёт происходившего на самом деле.

Ахматова вновь становится важной ближе к концу повествования, когда она умирала. Её сердце постоянно давало сбои, смерть наступила от очередного инфаркта — четвёртого или пятого по счёту. Вновь не появилось на страницах Льва Гумилёва — сына Анны Ахматовой. Он как бы снова оказался в стороне от происходивших с матерью событий. Не упоминается и судьба наследия. Кому достались авторские права? Кто получил имущество? Может сложиться впечатление, что наследником выступил Гумилёв, однако биографы говорят об обратном, но считая важным сообщить про обиды Льва, не получавшего достаточного количества материнского внимания. В случае Чуковской скорее тому находишь подтверждение, так и не встретив желаемого к лицезрению.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Подойдём к пониманию Эмиля Золя с точки зрения Армана Лану. Золя не нуждается в представлении, если читатель знает о нём хотя бы самую малость, однако раз за разом находятся люди, желающие заново о нём рассказать. Как это сделал Лану? Он пошёл от считаемого главным — от жизнеописания отца, прожившего достаточно, чтобы о нём рассказывали без упоминания заслуг сына. Однако, Эмиль Золя излишне велик на литературном небосклоне, дабы упускать моменты его происхождения. Как бы не жил отец, Золя родился, чтобы в дальнейшем прожить собственную судьбу, наполненную борьбой с противоречиями общества и самого себя.

Франция — раздираемая изнутри страна. Поколение сменяет поколение, не находя поддержки в глазах друг друга. Отцы могут быть настроенными решительно, тогда их дети становятся пассивными, либо наоборот, у пассивных родителей рождаются активные дети. Про семейство Золя так однозначно не скажешь. Впрочем, с юности Золя рос в духе своего времени. Он ценил исторические моменты, гордый за Францию. Он явно не желал перемен, готовый существовать в предоставляемых ему возможностях. И Лану стремился это подтвердить, явно показывая читателю человека — не готового противиться обстоятельствам. Золя вполне любил творчество Гюго и прочих писателей-романтиков, вполне недолюбливавший какие бы то ни было проявления натурализма. И это-то самое интересное. Когда же мировоззрение Золя изменится?

И оно изменится. Жизнь заставит Золя иначе смотреть на действительность. Ему будет трудно, но он станет стараться. Его упорство принесёт успех, но довольно сомнительный, если основываться на мнении современников. Золя писал излишне об ужасном, пускай и придерживаясь всё того же романтизма. Эмиль трудился в жанре натурализма — немного не дотягивающего до реализма. Золя всё равно привносил в произведения элемент выдуманности, тем не менее шокируя читателя правдивостью.

Лану рассказывал про Золя, но не выдерживал линию рассказчика. Читателю приходится становиться очевидцем сцен, словно написанных беллетристом. Эмиль оживал на страницах, думал, беседовал и действовал. Когда пришло время рассказывать о цикле Ругон-Маккары, Арман предпочёл исходить с позиций наследственности, то есть подведя читателя к тому, о чём Золя станет твёрдо говорить лишь ближе к последнему произведению цикла. В целом, обозревая творчество Эмиля, Лану делал это поверхностно. Ежели читатель знаком с произведениями Золя — он заскучает. А если не знаком — ничего не поймёт.

Подробнее Арман остановится на деле Дрейфуса, постаравшись разобраться в мельчайших деталях. Вполне очевидно, Эмиль Золя сыграл в нём не последнюю роль. Тем лучше для читателя, поскольку он может и не знать всех обстоятельств, тогда как Золя действительно болел за положение Франции, ославившейся на весь мир подлостью судейства. Требовалось добиться справедливости, к чему и направлял Эмиль свои помыслы. Поэтому Лану посчитал довольно важным обсудить дело Дрейфуса, возможно считающегося особо необходимым к изучению и у нынешних французов.

Так или иначе, дело Дрейфуса, по основному мнению, привело к гибели Золя. Эмиль стал получать письма с угрозами расправы. И однажды он всё-таки отравился угарным газом. Осталось обсудить, как действовала французская полиция. Вполне очевидно, с тем же отсутствием профессионализма, какой был продемонстрирован при разбирательстве дела Дрейфуса. Оказалось, что проще закрыть глаза на очевидное, нежели пытаться искать истину.

Совсем немного Арман Лану уделил внимания личной жизни Золя. Однако, сделал вполне достаточно. Вполне больше, нежели то делали другие исследователи жизни Эмиля. Читатель сможет наконец-то понять о взаимоотношениях между женой Золя и его любовницей, от которой Эмиль и имел детей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1925 году советским издательством «Книга» выпущен литературный труд «Джек Лондон как поэт рабочего класса» в переводе А. Ариона. С течением времени ныне трудно установить, кем именно являлись Франц Юнг и А. Арион. Никаких выводов предлагается не делать, кроме как рассмотрения по существу. Представленный вниманию труд являет собой подобие расширенного предисловия к содержащимся на его страницах произведениям Джека Лондона. Построение повествования сформировано по принципу максимального цитирования с упором на революционную деятельность писателя. В качестве исходных данных Джек Лондон награждается эпитетом поэта рабочего класса, в том числе ставилась задача увидеть в нём рабочего, писателя и социалиста.

Джек Лондон — американец. Из понимания этого прежде всего и исходил Франц Юнг. А что такое американец конца XIX века? И существовали ли тогда американцы? Возникает сомнение. Не из каких-либо побуждений, призывающих вспомнить историю по заселению континента европейцами. Отнюдь, именно к концу XIX века в США сформировалось особое общество, разделённое на два класса — капиталисты и пролетарии. Они настолько отличались друг от друга, что не получается их объединить по национальному признаку. Эти люди жили во имя разных убеждений и стремились к различным целям. Вроде бы такое разделение не сильно отличало США от ведущих промышленных держав, однако Франц Юнг об этом размышлять не стал. Для него ясно, что США опередили в данном плане весь мир, потому требуется разделять людей не по национальности, а именно по их принадлежности к конкретному классу.

Усвоив это, читатель наконец-то станет понимать, почему Джек Лондон называется поэтом рабочего класса. Вполне очевидно, Джек Лондон — из среды рабочих, он — крепкий середняк своего класса. Он с юных лет проводил дни в тяжёлом труде, практически ни для чего другого не успевая найти времени. Его вхождение в литературу — своеобразное чудо. Тому причина — в той же занятости рабочих, у которых не хватало свободных минут для чтения художественной литературы, к тому же они не располагали деньгами, дабы позволить себе покупать книги. Поэтому в США литература о рабочих не пользовалась спросом. Тогда каким образом Джек Лондон сумел прославиться? Об этом Франц Юнг повествует дальше.

Слава к Джеку пришла не за произведения о пролетариях. Нет, успех ему принесли рассказы и романы, написанные вполне в духе романтизма. И уже потом, когда он стал действительно знаменит, он мог себе позволить писать произведения о текущем положении людей — о тяжести жизни рабочих. Революционный порыв продолжал нарастать внутри Джека, содержание его произведений соответственно изменялось. Он получил возможность громко освещать проблемы рабочего класса. Тогда-то он и стал его рупором, либо поэтом — смотря как нравится читателю. Не яркими красками Лондон красил жизнь, однако и не чернил без лишней надобности.

Новых обстоятельств жизни Франц Юнг читателю не сообщит. Всё это и без того известно. Читатель прекрасно представляет, как Джек с юных лет предавался труду, плавал по морям, бродяжничал, сидел в тюрьме. Исключение — Франц Юнг ссылается на Лондона, утверждая, что однажды Джек твёрдо решил: больше никогда он не займётся тяжёлым физическим трудом, поскольку в нём тогда истощатся человеческие силы, и он ослабнет к пятидесяти года, вскоре умерев. Что же, писательская деятельность оборвёт жизнь Джека Лондона даже раньше — на целых десять лет.

Теперь осталось установить, кем же являлись Франц Юнг и А. Арион. Если кто знает, огромная просьба сообщить.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1852 год — это время смерти не только Загоскина, но и Гоголя. Аксаков ощутил невосполнимую утрату. Его друзья продолжали умирать. И Гоголь был одним из тех, кого Сергей считал наиболее важными деятелями русской литературы. Требовалось задуматься о сохранении воспоминаний, чем Аксаков и занимался до собственной смерти. Результатом его измышлений стал труд «История моего знакомства с Гоголем», открывающий для читателя ряд особенностей жизни сего писателя. Помимо него потомку доступна переписка Гоголя с Аксаковыми, достойная отдельного подробного рассмотрения.

Сергей имел первое знакомство с Гоголем в 1832 году — году издания «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Николай выглядел не совсем хорошо — это можно назвать словом «отталкивающе». Бритые виски не способствовали лучшему восприятию, да и хохол смущал, потому и характеристика дана Аксаковым однозначная: перед ним явил себя хитрый хохол. Вскоре Сергей узнал и о проблемах Гоголя со здоровьем, невзирая на цветущий вид. Эти проблемы станут притчей во языцех. Они о поныне порождают неопределённости с трактовкой жизни Николая, особенно касающиеся смерти.

Литературная деятельность Гоголя переполнена схожей загадочностью. Он писал на важные темы, при этом не ограничиваемый цензурой. Все удивлялись, как удалось осуществить публикацию «Ревизора», но ещё большее изумление вызвала вернувшаяся от цензуры рукопись «Мёртвых душ», где ничего не было зачёркнуто, чего, кажется, ни с кем и никогда не случалось. Аксакову и прочим казалось — тут не обошлось без императора. Впрочем, в данную сторону Сергей размышления не направлял. Он просто выражал радость за друга.

Особое удивление — манера Гоголя писать. Вернее, в какой наряд он облачался. Вполне то может оказаться случайным совпадением. Однако, Аксакову довелось лицезреть Николая в момент творения. Одет Гоголь был по-украински. И ладно бы только это. На голове Николая возвышался кокошник.

Помимо постоянного общения и переписки, Гоголь отправлялся с Аксаковыми в путешествие. Николай постоянно таскал за собой мешок с вещами, нигде его не оставляя. А ежели находил возможность пошутить — обязательно всё обращал в смех.

Сергей — один из тех, кому Гоголь читал второй том «Мёртвых душ». Об этом он рассказал в «Письме к друзьям Гоголя» за 1852 год. И теперь, вместе со смертью автора, Аксаков предложил не ссориться друзьям над могилой, поскольку никто доподлинно не знал Гоголя, раз не всякий соглашается довериться составленному Николаем завещанию. В 1853 году Аксаков написал «Несколько слов о биографии Гоголя». Прошёл год с печальной даты, нашлись минуты вспомнить отошедшего в лучший из миров друга.

Всего и не упомянешь, если бы оно вообще требовалось. Достаточно знать, что «История моего знакомства с Гоголем» сыграла важную роль и высоко ценится даже сейчас биографами Николая Гоголя — таковой она останется навсегда, так как повествует от лица очевидца, знавшего и любившего Гоголя, высоко ценившего его литературные дарования. Другое дело, что творчество самого Аксакова — удел редкого читателя, решившего заглянуть далее «Аленького цветочка». Особенно изысканных произведений он там всё равно не найдёт, зато окажется в окружении обилия из воспоминаний — в них он и найдёт одно из первых жизнеописаний Гоголя, ведь прочие имена ему скорее всего ничего не скажут.

Из прочитанного делаем вывод: каждый писатель заслуживает людей, способных о нём когда-нибудь в будущем рассказать. Таинственность — это хорошо, но всё-таки лучше остаться понятным человеком, нежели быть источником непроверенных слухов. И пусть Аксаков сообщил достаточно, всё же именно он заронил семена сомнения, не позволяя читателю придти к единому мнению.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Оставляйте заметки о прошлом, дабы было о чём после вспомнить. Необязательно вам — эта память нужна и для потомков. Кто ещё расскажет о людях, след которых затеряется в истории? Именно с осознанием этого Аксаков взялся за литературные и театральные воспоминания. Будучи имевшим отношение к какой-никакой культурной столичной и московской жизни, Сергей прямо отметил необходимость говорить о второстепенных литераторах, за счёт чьего недоразвитого таланта позже вырастают первостатейные писатели. Всего воспоминания вместили события с 1812 по 1830 год.

1812 год — это знакомство с Сергеем Глинкой, издателем «Русского вестника». Без стеснения, поскольку скрывать от оставшихся современников уже было нечего, Аксаков отметил несовершенство художественного стиля Глинки. Глинка познакомил с поэтом Шатровым, переводившим псалмы Давида. А тот, в свою очередь, со слепым драматургом Николевым.

К 1815 году Шушерин и Николев умерли. Москва отстраивалась после пожара. Из друзей-литераторов досуг в основном скрашивал Глинка. Вместе они посещали репетиции по произведениям Батюшкова, что умер за три года до издания «Литературных и театральных воспоминаний». Особенно Аксаков отметил игру актёров Мочалова и Синицына.

К 1816 году отмечено знакомство с Державиным, тогда же Сергей впервые встретился с Загоскиным. Зачем-то Аксаков показал нелицеприятные подробности, обычно им нигде не упоминаемые. Дело в такой особенности, где обычно воспринимаемый дружелюбным, Сергей вышел перед читателем в образе надменного человека, способного заранее составлять о людях мнение, толком не имея о них представления. Так и Загоскин, пробовавший силы в драматургии, подвергся жестокой критике, хотя Аксаков толком и не понимал, вследствие каких побуждений он оказался вынужденным быть настроенным негативно. Положение спас сам Загоскин, не искавший причин для ссоры. В том же году снова среди театральных друзей князь Шаховской, но теперь и драматург Кокошкин.

К 1820 году знакомства не ослабли. Среди новых знакомых — князь Иван Долгоруков (писатель). Умелый сочинитель водевилей Александр Писарев, тогда же стал дружен с Аксаковым. Как раз о Писареве Сергей сложит сказ про его горькую судьбу, забравшую из литературы сего мастера пера в возрасте двадцати четырёх лет.

К 1825 году Аксаков на протяжении последних четырёх лет провёл в Белебее. Думал ещё шесть лет числиться невыездным, если бы не смерть императора Александра I, случившаяся неожиданно для всех — царю было сорок восемь лет и на здоровье он не жаловался. Поэтому обязательно требовалось быть на коронации Николая I, а значит и свидеться с прежними знакомыми: Писаревым, Загоскиным и Кокошкиным.

К 1826 году отмечено первое лицезрение Щепкина на сцене. Снова отмечается блеск пьес Шаховского. И традиционно, ибо Сергей держал себя до окончания воспоминаний как мог, описывается поездка с друзьями на рыбалку. Следом за этим Аксаков пытался трудиться в цензурном комитете, но денег там платили мало, собираться приходилось раз в неделю. Тем временем стал исходить кашлем с кровью Писарев, и вскоре мучительно умер.

Так проходила жизнь Аксакова в среде литературных и театральных деятелей. Отдельной строчкой всякий раз упоминался Николай Полевой — недруг Сергея. Не зная, каким образом уязвить Николая, Аксаков предпочёл сослаться на окончание одного из водевилей Писарева, где завуалировано сказано, что нужен людям цветок оранжерейный, надоел им цветок полевой.

Читателю необходимо задать себе вопрос: прав ли был Аксаков, откровенно делясь с читателем воспоминаниями именно на склоне лет? Возразить ему уже никто не мог, как и оспорить его слова. Всё-таки хорошо, когда прошлое не уходит окончательно в тень.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее