Метка: литература россии

В 2000 году Лукьяненко опубликовал два небольших рассказа. Самый короткий из них — «Один день в 2100 году…» (он же «Самый лучший день»). Сергей представил свой взгляд на излюбленную писателями тему о том, что возможно будет через определённое количество лет, в данном случае — через сто. Спустя четверть века можно заранее сказать о чрезмерной оптимистичности предположений. Перед читателем будущее, где человечество всё-таки сумело освоить науку перемещения по космосу, а на некоторых планетах люди даже успели впасть в дикарство. Это как если бы люди из Европы уплыли в Америку, и стали там жить подобно древним предкам, занимаясь охотой и собирательством. Но фантазировать писателям-фантастам всегда полезно, поэтому пусть будет и такая зарисовка.

Раз разговор коснулся уподобления человека искусству первобытного общинного строя, Лукьяненко дополнил это идеей контактов с инопланетными цивилизациями, написав рассказ «Переговорщики». Опять же, если бы европейцы приплыли в Америку и стали там вести переговоры с индейцами, переняв присущие им традиции. Так и в космосе — по установленному Сергеем негласному кодексу контактёров — обязанности по налаживанию общения лежат на лицах, осуществивших первый контакт. В предлагаемом случае в космосе произошла встреча двух кораблей, капитаны которых теперь должны найти общий язык. Лукьяненко посчитал — землянам полагается соблюсти ритуал знакомства другой стороны, оголившись и выкрасив половые органы в белый цвет. Развивая тему, с неимоверной для себя весёлостью, Сергей с задором описывал взаимные недопонимания. Только изначально преследовалась другая цель, возникшая от расхожей фразы, будто мужчины произошли с Марса, а женщины — с Венеры. Поэтому «земляне» уже имели контакт с инопланетными цивилизациями, сумев совладать с обоюдным нравом и создав единое общество. А вот встреченные инопланетяне происходили с одной для них — родной — планеты, поэтому на мужчин и женщин они не разделяются. То есть Лукьяненко вновь посчитал за позволительное использовать условность, принимая которую, читатель конечно же соглашался, сколь Сергей правдиво изложил умение людей уживаться.

В 2001 году написано два рассказа. Читателю примечательным покажется повествование с названием «Ахауля ляляпта». Предваряя, Лукьяненко объяснял суть этого словосочетания: это его собственные первые слова. Что до содержания — оно о контакте землян с инопланетным. Но не обязательно касавшееся подлинно инопланетного. Сергей изложил предысторию повествования так: увидел у знакомого непонятное, привезённое издалека. А вдруг это нечто имело внеземное происхождение? Дальше фантазия привела к мысли, как в Южной Америке разбился корабль пришельцев, и на местном рынке появился продавец, торгующий диковинками. Доверчивый читатель с вниманием следил, как группа туристов из России следует по авторской воле, принимая купленную ими лапу за конечность инопланетянина, после пытаются установить детали у продавца, и к чему это по итогу приводит. Менее доверчивый читатель, знающий о влиянии ряда веществ одурманивать людей, скорее склонится к недоговорённости, о которой автор предпочёл умолчать. Но сам по себе рассказ стал дополнением для представлений фантастов об инопланетянах, потерпевших крушение на Земле.

Своеобразным вышел рассказ «От судьбы». Сергей говорил: писал из необходимости дополнить юбилейный сотый выпуск журнала «Если», поэтому получилось нечто, не совсем соотносимое с прочим его творчеством. В данном случае читателю может быть интересно, как вообще рождается идея рассказа. Вот Лукьяненко обязался нечто написать. Откуда приходит требуемый сюжет? Одно дело — общая тема, предлагаемая для осмысления в рамках присущего каждому изложения. А ежели вместо темы будет предлагаться, допустим, страх? Значит, где-то функционирует агентство, позволяющее избавиться от страха. Каким образом? Например, предлагает обменять страх полёта на страх телефонного звонка. Допустим, размен происходит в пропорциях. То есть ты вымениваешь страх полёта, и тебе обязательно поступит телефонный звонок. Или, допустим, ты желаешь обменять страх получить от девушки отказ при предложении брака на страх перед проблемами в течение последующего года, пропорция при этом один к пяти. Задумав это, оставалось написать рассказ.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1998 году Лукьяненко опубликовал два рассказа, в которых использована сюжетная основа из других произведений. Касательно «Аргентумного ключа» Сергей счёл для себя правильным использовать расхожий сюжет о разумном создании из дерева. Хотелось, как писателю, переосмыслить известное творение, имеющее различные толкования, в том числе и считаемые в качестве самостоятельных. Но Лукьяненко — автор книг в жанре фэнтези и фантастики, поэтому и золотой ключик у него стал в повествовании аргентумным ключом. Ведь в будущем создать разумное существо можно будет из другого материала. Второй рассказ — «Ласковые мечты полуночи» (он же «Ласковые сны полуночи») стал иной трактовкой возможного окончания «Хищных вещей века» за авторством братьев Стругацких.

К 1999 году принято относить следующие рассказы: «Вечерняя беседа с господином особым послом», «Дюралевое небо» и «Вкус свободы» (он же «Запах свободы»).

«Вечерняя беседа с господином особым послом» — повествование, которое Сергей назвал шеклианским. Требовалась яркая картинка, большая доля условности и неожиданное окончание. Касательно неожиданных окончаний, от таковых Лукьяненко отталкивался изначально в своём творчестве. Однако, они дружили с логикой. Теперь же за определение неожиданности взята парадоксальность. Грубо говоря, оборвать повествование можно было при каком угодно обстоятельстве. Допустим, землян стоит оставить в качестве примера за их стремление к самоистреблению, дабы с удовольствием увидеть, как они освободят планету от своего присутствия. Лукьяненко выбрал другой вариант, довольно оскорбительный для людей, по меркам космических масштабов оказавшихся в числе отстающих, потому как инопланетные расы научились эволюционировать крайне быстро, буквально за восемьсот человеческих лет они от условной обезьяны переходили к агрессивной космической экспансии. Такое предположение читатель может принять за надуманное автором, где не обговаривается, как этому должно было способствовать влияние более развитой инопланетной расы. Но условность — есть условность. Сергей неспешно развивал повествование, может и сам не зная, к чему сведёт идею колонизации Земли инопланетянами, для которых присутствие землян на планете считалось за излишнее. По ходу повествования сами же инопланетяне дополнительно продвинулись в научных познаниях, отчего Земля им стала без надобности. Но само авторское отображение идеи о резервациях для землян — не такая уж фантастика, если планете предстоит подвергнуться влиянию извне.

«Дюралевое небо» Лукьяненко назвал пародией на самого себя. Это не рассказ, а план повествования для будто бы нового романа, как инопланетная цивилизация подойдёт к осознанию конечности цикла собственного существования, пожелав передать накопленные знания той земной нации, которая первая с ними вступит в контакт. Последуют традиционные для землян эпизоды неуживчивой обоюдной вражды, направленной на стремление доминирования одних над другими. А ведь обратись Лукьяненко к этому сюжету лет через тридцать, то может быть роман им вполне мог быть написан. Ведь данная тема — извечная для человечества проблема, сохраняющая актуальность не менее десяти тысяч последних лет, а и то и более.

«Вкус свободы» — описание идеального для человека будущего, утопия. Жизнь человечества отлажена до последнего момента, никто не работает, все пребывают в неге. Разве такое может быть? Человек не приспособлен для спокойной жизни, он будет искать претворение беспокоящих его внутренних раздоров. Так главный герой повествования, обладающий невероятными обонятельными способностями, решит для себя за необходимое нести пользу обществу. Он обратится в центр занятости, где ему предложат неквалифицированный труд, вроде продажи мороженого или воздушных шариков. Другой работы не существует. Зачем она нужна, если от человека не требуют работать? Но можно получить образование, тогда и кое-какая работа найдётся. Опять же, для облегчения невыносимой лёгкости бытия. А если станет известно об обонятельных способностях главного героя, применять ему оные на радость всем страждущим. Только, отчего-то, главный герой не желает пользоваться основным преимуществом перед другими людьми. Поэтому Лукьяненко подвёл читателя к мысли — в свободном мире самой свободы не существует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1856 году журнал «Москвитянин» прекратил существование, Островский был приглашён в «Современник», поэтому отныне основным адресатом сообщений становился Некрасов. В апреле 1858 Островский просил его свести с книгопродавцами, думая издать часть небольших пьес в составе сборника. В мае через Горбунова желал выйти на графа Кушелева-Безбородко, издателя стихов Майкова. Граф предложил Островскому издаваться в его журнале.

В 1860 Островский в поездке. В июне и июле в письмах Садовскому и Кошеверову рассказывал о впечатлениях о черноте земли за Тулой, восхитительными видами Ельца, зеленью клёнов и пирамидальными тополями Воронежа. Особенно приметил в Воронеже театр, директором которого был местный губернатор — граф Толстой. Далее через Курскую губернию Островский поехал в Харьков, затем дорога до Одессы и до Севастополя. О Севастополе рассказал про печальное зрелище: город разрушен до основания. Островского сопровождал Мартынов, чьё здоровье в пути всё более ухудшалось. В августе писал Фёдорову уже из Харькова о его смерти.

В октябре 1861 Островский выразил обиду за недооценку пьес, вследствие чего отказывался быть драматургом. Фёдорову он писал об этом так: «пьеса моя «За чем пойдёшь…» забракована Комитетом, но не верил этому, как делу совершенно невероятному. Теперь эти слухи подтвердились». Получалось следующее — более слабые вещи пропускают, а эту не допустили. Вследствие чего Островский оскорбился на Комитет. Горбунову сообщил следующее: «совершенно отказываюсь от сцены», «скажите им о моём твёрдом решении оставить театр».

С апреля 1862 писал об очередной поездке Садовскому, Кошеверову и прочим. Писал из Берлина, Майнца, Венеции, Рима, Турина, Парижа и Лондона. Расхождения во взглядах с Комитетом продолжались, Островский видел предвзятое к нему отношение, поэтому в ноябре просил Бурдина представить пьесу «Женитьба Бальзаминова» на обозрение Комитета без указания авторства. В декабре Кошеверову: «Пьеса произвела огромное впечатление».

В ноябре 1864 Одоевскому писал о создании Артистического собрания, как по соображениям Одоевского часть определений взята из устава Английского клуба, обосновывая всё это следующим образом: «нужно поднять нравственный и умственный уровень наших артистов. Не имея возможности сходиться с людьми более образованными, они собираются в замкнутые кружки и под влиянием немецкого элемента становятся более цеховыми, нежели артистами».

В сентябре 1866 писал Бурдину о прежнем желании отказаться от работы с театрами: «Объявляю тебе по секрету, что я совсем оставляю театральное поприще. Причины вот какие: выгод от театра я почти не имею (хотя все театры в России живут моим репертуаром); начальство театральное ко мне не благоволит, — а мне уж пора видеть не только благоволение, но и некоторое уважение; без хлопот и поклонов с моей стороны ничего для меня не делается; а ты сам знаешь, способен ли я к низкопоклонству; при моём положении в литературе играть роль вечно кланяющегося просителя тяжело и унизительно. Я заметно старею и постоянно нездоров. Агафью Ивановну, безнадёжно больную, я не могу оставить даже на один день, и потому ездить в Петербург ставить там пьесы прежде, чем в Москве, ходить по высоким лестницам мне уж нельзя. Поверь, что я буду иметь гораздо более уважения, которое я заслужил и которого стою, если развяжусь с театром. Давши театру 25 оригинальных пьес, я не добился, чтобы меня хоть мало отличали от какого-нибудь плохого переводчика. По крайней мере я приобрету себе спокойствие и независимость вместо хлопот и незаслуженного унижения. Современных пьес я писать более не стану, я уж давно занимаюсь русской историей и хочу посвятить себя исключительно ей — буду писать хроники, но не для сцены; на вопрос, отчего я не ставлю своих пьес, я буду отвечать, что они не удобны, я беру форму «Бориса Годунова». Таким образом, постепенно и незаметно я отстану от театра».

После обилие деловой переписки. Единственное примечательное письмо датируется июнем 1870 года. Писал Бурдину: «Здоровье моё довольно хорошо, хотя я недавно чуть было не умер».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пока Островский продолжал трудиться в «Москвитянине», его переписка с Погодиным не иссякала. Продолжалась она и в 1853 году. Примечательными стали два письма. В сентябрьском Островский писал: «Бедная невеста» прошла хорошо, исполнением я почти доволен, публика совершенно довольна; успех первого представления был едва ли не больше, чем «Саней», актёров вызывали не только после действий, но и в продолжение действий по нескольку раз». На основании такого успеха в декабре писал: «Я, Михайло Петрович, рад всячески служить «Москвитянину», но мне надобно жить чем-нибудь. Теперь для меня деньги очень нужны, мне нужно ехать в Петербург сделать сделку с Театральной дирекцией — это самое важное дело для меня».

За 1853 год примечательны ещё два письма, отправленные Бурдину. В первом, от второго ноября, Островский говорил о росте своей популярности и связанных с этим проблемах: «Во время моей болезни распустили по Москве дикие слухи, что пьесы пишу не я, а кто-то за меня; благомыслящие люди не верят, а злонамеренные им очень рады; если слухи эти дошли уже и до Вас, то постарайтесь им противодействовать, потому что как они ни нелепы, а всё-таки для меня неприятны». Первого декабря: «Новая моя комедия «Бедность не порок», наконец, отправляется к вам в Петербург вместе с сим письмом, а придёт, вероятно, днём позже, потому что отправлена через контору. Уже в чтении эта пьеса имела в Москве такой успех, какого не имела до сих пор ни одна моя комедия. Похлопочите, чтобы мне из цензуры получить ответ поскорее».

Следующие примечательные письма написаны Островским в 1856 году. Приходилось справляться с обретением известности. Так в июне писал Коршу: «Журнальные нападки на меня дошли до крайней степени неприличия. Молчать долее мне нельзя. Покорнейше прошу Вас напечатать в «Московских ведомостях» прилагаемый ответ». Литературное объяснение от Островского заключалось в том, что его начали обвинять в использовании фрагментов чужого творчества, против чего он и решил выступить в ответ на тех же журнальных страницах. Об этом уведомил в письме и Некрасова.

В июле во время поездки случилось несчастье, о чём писал одиннадцатого числа Карзинкину: «Любезный друг Алексей Александрович, пишу тебе из Калязина, т. е. не сам пишу, а за меня пишут, а я лежу без движения. Упавшим тарантасом мне расшибло ногу. Ещё хорошо, что лежу я в порядочном доме, где есть уход и прислуга». Восемнадцатого числа Некрасову: «Тарантасом расшибло мне ногу, и вот уж полторы недели я лежу без движения. Положение больного в отдалённом уездном городе — это ужас! Если бог даст поправиться, я непременно воспользуюсь этой темой». Ему же писал первого августа: «Я всё ещё прозябаю в Калязине». В начале сентября изложил обстоятельства события Оболенскому: «При выезде из Калязина лошади взбесились, и тарантас, в котором я ехал, опрокинулся и своею тяжестью расшиб мне ногу. Нельзя было и подумать ехать в Москву. Не только решиться на дальнейшую дорогу, я не мог переносить и маленького движения. Когда кое-какими средствами в Калязине довели меня до возможности приехать в Москву, хотя и с великими страданиями, уже дело было испорчено. Здешние хирурги нашли важные переломы в ноге, которые не были справлены, и я опять лежу без движения и страдаю». Одиннадцатого сентября Панаеву: «Московские хирурги нашли, что нога моя была переломлена в двух местах и от дурного леченья теперь в весьма опасном положении. Лучший выход, что, может быть, со временем я буду иметь возможность ступать на неё, но всегда останусь хромым. С этой приятной надеждой я лежу на спине без движения и, вероятно, буду лежать долго-долго». Ему же двенадцатого октября: «Поверьте, что я всею душою предан «Современнику» и только совершенная невозможность удерживает меня от исполнения обещания».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Стоит оставить в стороне разговор о позволительности знакомиться с сохранившимися письмами, сколь бы значимым для внимания не являлся человек. Появляется возможность иначе посмотреть на личность их писавшего. Но не все письма сохраняются, и не каждое из них доводится до сведения остальных. Касательно же такового наследия у Александра Островского, иным образом посмотреть не получится. Чаще всего Островский писал по вопросам, связанным с театральной деятельностью. Редко письма имели большой размер. Но раз письма сохранились и теперь их включают в собрания сочинений, то с ними обязательно нужно ознакомиться.

Первое письмо написано восьмого мая 1842 года. Островский уведомлял Клименкова о невозможности явиться на экзамен по болезни. Следующее, интересующее читателя послание, отправлено в феврале или марте 1850. Адресовано оно было Погодину. Островский желал принять участие в работе над журналом «Москвитянин», считая: может принести пользу публикацией произведений собственного сочинения, быть сотрудником. В качестве оплаты просил ежемесячно пятьдесят рублей серебром. В апреле писал Назимову: «Когда я выслушал от Вашего превосходительства замечание г. министра народного просвещения по поводу моей комедии «Свои люди — сочтёмся», первым чувством моим была глубокая благодарность за советы, которыми его сиятельству угодно было почтить меня», «Главным основанием моего труда, главною мыслию, меня побудившею, было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на всяком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание», «Лучшие купеческие фамилии единодушно, гласно изъявляли желание видеть мою комедию и в печати и на сцене. Я сам несколько раз читал эту комедию перед многочисленным обществом, состоящим исключительно из московских купцов, и, благодаря русской правдолюбивой натуре, они не только не оскорблялись этим произведением, но в самых обязательных выражениях изъявляли мне свою признательность за верное воспроизведение современных недостатков и пороков их сословия и горячо высказывали необходимость дельного и правдивого обличения этих пороков (в особенности превратного воспитания) на пользу своего круга».

Из июльского послания Погодину становилось известно — Островский был принят на работу в журнал «Москвитянин». Как в самом первом послании Клименкову, так и в дальнейших посланиях Островский часто жаловался на проблемы со здоровьем. В июле писал Погодину: «Я болен и телом и духом. Страшная зубная боль, у меня всегда сопровождаемая нервным расстройством, в продолжение двух недель совершенно одолела меня». Не имея достаточно средств, Островский в тех же письмах просил одолжить ему денег. Например, сто пятьдесят рублей серебром. В течение ряда следующих лет именно Погодин был основным адресатом, с которым велась внутренняя журнальная переписка. Вот так Островский писал Погодину в январе 1852: «Михайло Петрович, завтра, т. е. в четверг, я Вам сдам «Невесту»; не удивитесь, что я поступаю с ней не по-христиански, а по-азиатски, т. е. хочу взять с Вас калым за неё. До сих пор хоть денег у меня не было, так комедия лежала на столе; а теперь ни комедии не будет, ни денег, на что ж это похоже! Что ж я буду за человек!»

С мая 1852 отношения с Погодиным ухудшились: «Недоразумения у нас с Вами, я думаю, никогда не кончатся, благодаря неясности отношений, моей беспечности, посторонним людям и проч. На то, что Вы мне писали, т. е. получать от Вас 20 руб. в месяц, я не могу согласиться, по совершенной невозможности. Забывая оскорбления, которых довольно в Вашем письме, я могу согласиться только на следующее: Вы мне будете платить по 30 руб. сер. каждый месяц, взявши экземпляры за что Вам будет угодно». Из другого майского письма: «я не могу существовать без 30 целковых в месяц. К тому же, вследствие родительских распоряжений, мне, кажется, придётся покинуть отчий дом, в котором я жил почти 30 лет и который отдаётся внаймы (хотя можно бы ограничиться доходом с 5 и оставить несколько комнат детям). Тогда нам с братом придётся скитаться по квартирам. Прошу Вас, Михайло Петрович, сделайте так, чтобы я знал, что каждое первое число Я имею 30 руб. сер. Последняя моя просьба и последнее Ваше одолжение — это; дайте мне ещё 15 руб. за май, чтобы вышло ровно 30».

Из ноябрьского послания Погодину читатель мог узнать о неоднозначном отношении к Островскому в качестве автора пьес: «Отправлена в Театральную цензуру моя новая пьеса. Если можно, то замолвите о ней словечко кому следует. Против неё, как мне известно, уже начинаются интриги». Опасения подтвердились. В декабре Островский так писал Погодину: «Я получил ужасное известие. По именному повелению, запрещено играть новые пьесы в Москве, а только игранные в Питере». В другом декабрьском письме сообщил: «Дело чрезвычайной важности. По докладу Гедеонова, государь отменил прежнее приказание, т. е. чтобы пьесы прежде шли в Петербурге, а велел оставить по-старому».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Двадцать второго декабря в рубрике «Русские общественные заметки» — о том, что одним можно, а другим то делать возбраняется. Разговор пошёл с отсылки к античному Пандару, чей поступок привёл к началу Троянской войны. И поныне пандары продолжают творить свои дела невозбранно. Например, подцензурный журнал «Дело» публикует неоднозначные суждения. На его страницах оправдывается ложь, показываемая в качестве силы, способствующей концентрации ума. Написано и о том, будто крестьяне не нуждаются в медицинской помощи, а женщинам нужно обратить внимание на поведение пчёл, потому как любовь должна быть сугубо для продолжения рода. На примере тех же пчёл на страницах «Дела» предлагалось избавить общество от бесполезных желудков. На возражения редакция «Дела» отвечала просто — они знают, какой несут вздор. То есть каждый понимает истину по-своему. И одни могут свои мысли считать безвредными, тогда как другим оные мысли следует запрещать. Допустим, произошла драка между француженками и немками в столичном ресторане. В том нет ничего особенного. А подрались бы русские: какова была бы реакция? Учитывая процентное соотношение происшествий на количество жителей Петербурга, то именно французов следует признать за первейших из безобразников. Или другой пример: полякам можно карикатурно описывать Русь, тогда как русским такого в отношении Польши не дозволяется, говори хоть чистейшую правду.

В той же рубрике двадцать восьмого декабря — имеются слухи о хождении листовок с призывом народных масс к возмущению. Оных пока ещё никто не видел. Поговаривают, крестьяне в них рыбу и прочее заворачивают. В России обычно так принято: кто к бунту призывает, того сразу сдают. Будь то хоть в военной среде, либо среди крестьян. Как однажды Шевченко начал нечто подобное внушать мужикам, так те ему тут же связали руки и отвели напрямую к генерал-губернатору. Поэтому автор статьи заключал следующим образом: «дело революционной пропаганды у нас трудное и небезопасное». Только вот случилось для общества непонятное. Любимый народом царь Александр, даровавший послабления, по мыслям питерского чиновника Буташевича-Петрашевского, должен был быть ограничен во властных полномочиях, а в России установлена республиканская форма правления. Надо обязательно отметить, это произошло в пору проведения либеральных реформ: отмена крепостничества и цензуры, гласная судебная система, свобода религиозной совести. Куда уж лучше? Но тут нужно сослаться на прежние статьи, где указывалось на различие между взглядами жителей Москвы и Петербурга. Тот же нигилизм, каким образом не воспринимай его за важное явление, был присущ сугубо столице, не оказав влияния на остальную часть государства. Так и с прочими петербургскими дурными веяниями, не находящими отклика у жителей России.

Двадцать девятого декабря опубликована заметка без подписи «Испания и испанцы». За месяц до того умер Василий Боткин, составивший в сороковых и пятидесятых годах цикл очерков «Письма из Испании». Самое время вспомнить, кто вообще такие испанцы — один из неприметных народов Европы, вроде итальянцев, шведов и южных славян. В представлении многих, в том числе европейцев, Испания — это страна самого грубого невежества, пошлого ханжества и дикого фанатизма. Но знает ли кто, насколько ныне вера в Испании мертва? Духовенство всячески презирается, из шести тысяч монастырей ни одного не уцелело. За последние сорок лет в Испании вспыхнуло пятьдесят народных и военных восстаний против влияния церкви на жизнь государства. В качестве примера приводится содержание некоторых пьес за авторством испанских драматургов.

Тридцатого декабря в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — традиционный ворох сведений. Положительных вестей мало, чаще про воровство, разбои, убийства и несогласия в семейной жизни. Почему так? Одна из причин — падкость хроникёров в совокупности с несоответствием порядков условиям жизни и неустановившимся положением общественной среды. Автор статьи предположил — живёт в переходную эпоху. Дальнейшая тема — женский вопрос. Везде основываются женские школы, курсы и общества для распространения женского образования. Будущие поколения мужчин будут счастливее, потому как ныне женщины недоучены и невоспитанные, отчего неразборчивы в средствах к достижению целей, нередко самых недостойных и вредных. Читателю предлагалась история ушедшей от барона жены. Оказывалось, на самом деле он — граф. Задумав забрать лошадей, его арестовали за кражу оных, заключив на пятьдесят восемь дней. А жена уже успела выехать за границу. Другая история о женской неразборчивости в средствах — как был смертельно ранен крестьянин, в убийстве призналась жена. Выяснилось, муж не был способен на половую близость. Знала бы жена о законе, согласно которому могла получить развод, не отправилась бы на каторгу. Но есть ещё одна беда — в уровне образования. Даже мужчин ничему толком не могут обучить, так и женщины не смогут научиться. О чём приводилась история, как вернувшаяся с постижения знаний — не смогла пожарить картошку на масле.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Третьего и девятого декабря, ознакомившись с книжными новинками, в рубрике «Популярные русские люди» опубликованы два библиографических очерка, представляющие из себя краткий пересказ с комментариями. Первый очерк — «Граф Михаил Андреевич Милорадович». Стоит ещё более кратко пересказать содержание. Все Милорадовичи — сербы, приехали в Россию в начале прошлого столетия. Отец Михаила Андреевича занимал пост наместника Малороссии при Екатерине Второй. Сам Михаил Андреевич учился за границей плохо, даже языков иностранных не усвоил. По молодости считался за ловкого танцора и остроумного собеседника. Снискал военную карьеру при Екатерине, но и при Павле продолжил восходить. В двадцать семь лет дослужил до генерала. В боях проявлял находчивость, быстроту и храбрость, отчего был люб Суворовым. Ничего не боялся, в бою под ним могло погибнуть три лошади, он сам шёл вперёд по зажжённому мосту. При Александре, уже в 1805 году, Михаил Андреевич столь же блистал. Успехи были и в 1806 году. В 1810 назначен киевским военным губернатором. В 1812 вновь в строю. В 1818 стал начальником столицы, особо отличался на пожарах, и при наводнении 1824 года. При всём при этом всегда был в долгах вследствие расточительности. Спокойной старости не встретил из-за драматической смерти при восстании декабристов. Был убит выстрелом из пистолета в бок, когда пошёл на переговоры с бунтовщиками.

Второй очерк — «Алексей Петрович Ермолов». Ермолов по годам родился немного позже Милорадовича. Был таким же лёгким на подъём, по уму — способнее. Но мало образован, в силу отсутствия возможностей. Учился у людей, которые сами были необразованными. Первым важным делом с его участием стало подавление польского восстания при штурме Праги. Затем участие в походах, в войне австрийцев с французами. Вследствие семейных неурядиц оказался в заключении. При Александре вернулся в строй, лишь в 1812 году сумел себя достойно проявить. Но уже с 1806 года проявил себя в качестве артиллериста, разрабатывал методы, перенимаемые другими. С вышестоящими всегда был резок, из-за чего его недолюбливали. С солдатами — наоборот. В 1815 вышел в отставку, спустя время назначен главнокомандующим на Кавказ.

Седьмого декабря в рубрике «Русские общественные заметки» — сперва возвращение к обсуждению темы запретов, предлагая их считать за проявление прежнего самодурства. Вероятно, редакция издания была поставлена перед необходимостью переосмыслить подачу материала, вследствие чего теперь рассказывалось о некоем беллетристе с его рассказом о денщике, делившем людей на «он с барином» и «вся остальная сволочь». Понимая на иной лад, «он с барином» — это новое поколение, а «вся остальная сволочь» — предыдущие. Вот «он с барином» полезли устанавливать собственные порядки, вводя свои запреты и проявляя тиранию мелкого самовластия; начали преследовать староверов за старую веру, но отказав современнику вовсе в таком же праве. Так чиновники признали молитву неуместной для арестантов, продолжая измышлять всё новые абсурдные запреты. Это можно признать за расплодившееся невежество, кое начало встречаться и в среде литераторов, совсем обмельчавших.

Разговор в заметках подошёл к женскому невежеству, являющемуся следствием отсутствия образования для женщин в России. Был случай: муж поколотил жену, та обратилась к мировому судье. Судья приговорил мужа к трём месяцам тюрьмы, вследствие чего семья осталась без кормильца. Жена подала жалобу уже на судью. После чего мужа освободили. Рассказав об этом, автор статьи перешёл к обсуждению запретов, идущих от воли населения. Вышел новый — уже девятнадцатый — том «Истории России» за авторством Соловьёва, касавшегося времени царствования Анны Иоанновны. Дворяне возжелали больше для себя прав, тогда как для царицы — меньше. О чём это если и говорило, то только о том, как «читатель постоянно чувствует, что Россия и самые драгоценнейшие её интересы внутри и за границею были совершенно позабыты теми, кто строил и хотел вершить судьбы её, делая лишь свою придворную карьеру». То есть до блага самой страны дела не было.

Четырнадцатого декабря в той же рубрике — о произведении Тургенева «Странная история», написанном на немецком языке. Автор статьи говорил, для жителя Орла написанное Тургеневым стало за «литературный вздор». Описанный случай в действительности имел место, и он известен каждому жителю города. Лескову приписывается и заметка под заголовком «Курьёзный факт», опубликованная восемнадцатого декабря. Она о том, как различно понимают искусство в Москве и в Петербурге. Если в Москве — успех, то в Петербурге обязательно провал. Но успех в Москве лучше, поскольку тогда успех ожидает и в провинции. Дополнило заметку напоминание о бесправии драматургов, чьи пьесы ставят безвозмездно, не спрашивая разрешения авторов, допуская собственные интерпретации.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Триста девятнадцатый выпуск «Биржевых ведомостей» за двадцать третье ноября, рубрика «Русские общественные заметки», статья без подписи, которую лучше всего будет понять под заголовком «Сим воспрещается». Она о постоянно случающихся в России запретах. Ознакомившись со статьёй, читатель более не станет недоумевать, столкнувшись с очередным запретом. Скорее нужно говорить о данности, присущей русскому народу, вокруг которого столько запретов, отчего они противоречат сами себе. Это не особенность какого-то времени — именно данность, потому как, читая публицистику даже второй половины девятнадцатого столетия, видишь сходство и с тем, что происходит в первой половине века двадцать первого.

Лесков, считаемый за автора статьи, отметил присущую России национальную фразу и вывеску — «Сим воспрещается», примечательную необязательностью исполнения. Невзирая на то, что в девяносто девяти случаях из ста на запреты не обращают внимания, запрещения растут и множатся. Для понимания сути этого приводятся слова профессора гражданского законоведения в Московском университете Фёдора Морошкина, написавшего в 1857 году сочинение «О постепенном образовании законодательства». Морошкин «не раз обращал внимание своих слушателей на то, что законодательство в России так разошлось с жизнью и её требованиями, что, по его словам, у нас давно исчезла всякая возможность жить, не совершая ежеминутно постоянных преступлений».

Например, однажды запретили взятки. Только без взяток никто ничего не хотел делать. Вот высокопоставленное лицо имело купчую на крупное приобретение, а чиновник не пожелал принимать её, отказавшись от мелкой суммы, затребовав за участие сумму в пять тысяч. И чиновник объяснил. Не получая жалования, он должен платить за чины и содержать канцелярию. Поэтому, требуемые деньги он употребит для пользу службы. Если это посчитают подобием платы официанту за хорошее обслуживание, тогда пусть будет так. При этом, высокопоставленное лицо никому не сможет рассказать о даче взятки, потому как лиходателю грозит такое же наказание как и лихоимцу. Аналогично в сфере медицинских услуг. Доктор получает мизерное жалование, хотя ему полагается производить выплату в управу, содержать лошадей, держать при себе фельдшера, платить прислуге и ещё должно остаться на семейные дела.

Запретов подлинно много. Все, упоминаемые в статье, нет смысла перечислять. Вот некоторые из них: запрещены любые спички, кроме бандерольных; запрещены ордена без пряжки, но они дозволялись; студентам запрещалось ходить в фуражках, офицерам — носить калоши, писарям — ездить на дрожках; под запретом ловля рыбы на крючки, продажа алкоголя в торговых банях; крестьянам запрещалось работать на себя по воскресеньям и табельным дням, а помещикам запрещалось заставлять крестьян работать более трёх дней в неделю; запрещалось ездить с колокольчиком, а где-то запрещалось ездить без колокольчика; во флоте и в армии запрещалось ношение усов, а солдатам велели «не дышать в строю». Вполне очевидно, мало кто думал всё это соблюдать.

Если запреты грозили убытками, им вовсе не думали следовать. Так в некоторых малороссийских землях запретили пахать землю своими же — малороссийскими — плугами, они-де тяжелы и несовершенны. Пришлось выписать плуг из Англии. Провели испытания. Результат мужиков не удовлетворил. Даже было сказано: теперь понятно, почему европейцы покупают хлеб в России, мы с их плугами сами скоро начнём искать, где купить хлеб.

Читателю очевидно. О сказанном в 1869 году если и задумались, то ничего с той поры не поменялось. Не может русский народ жить без запретов. Как запрещали, так и будут запрещать. Главное, создать видимость заботы о населении.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Двадцать первого октября в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — россыпь из описания происшествий. Так под Харьковом изнасиловали и убили тамбовских монахинь, что вполне допустимо приписать рукам беглых каторжников. Как и другой случай из Новороссии о бродячем мертвеце, требовавшем от крестьян пищу. Выяснится — им был беглый арестант из Сибири. Далее о благотворящей бестолковости в Одессе, духовной безгласности в Риге, о литераторах-обывателях, о ловеласах на железных дорогах и о прочем.

Двадцать шестого октября в рубрике «Русские общественные заметки» — о судебном процессе над артистом Аттилем, обвинённом в двоежёнстве. История, переполненная драматизмом. Она о мужчине, который в молодые годы женился, после был презираем женой, отказавшей дать ему развод. Как этот мужчина уехал, переменил имя, нашёл подлинную любовь и решил обручиться заново. Это к разговору о том, как прочно положение женщин в обществе, где они будто бы лишены прав. Мужчину продолжала любить вторая жена, готовая с ним отправиться в Сибирь, тогда как первая — законная жена — мужа всячески презирает.

Второго ноября в той же рубрике — о несчастье постоянного заимствования, тяготеющим над русскими. Что другие народы уже давно признали за несостоятельное, переходя к для себя новому, то только лишь берутся опробовать в России. В другой заметке — о распрях между Полевым и Пушкиным. Невзирая на то, как Пушкин отравлял существование Полевого, того всё равно продолжали ценить и уважать. Ещё одна заметка об отправленном в Финляндию продовольствии, в чём финляндцев решила упрекнуть одна из газет.

В той же рубрике девятого ноября — о Шевченко, сказавшем о государстве, где народы на тридцати языках молчат, потому как благоденствуют. Но читателю должно быть понятно молчание, потому как лучше в том государстве вслух не возмущаться. Далее витиеватое изложение о судьях, в стиле Салтыкова-Щедрина. Излагать приходится до того странным образом, отчего проникнуть в суть рассказываемого не смогут даже цензоры. Что уж говорить о прочих читателях. Но речь автором статьи велась к необходимости снять с судей неприкосновенность.

Одиннадцатого ноября в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — о разном. В одном из больших городов некий барон обнаружил ухаживания за его женой со стороны губернаторского чиновника, о чём он хотел распространить информацию в газетах, но не раскрывая своей личности. Чиновник выбил для его жены разрешение жить отдельно от мужа. Сложилась ситуация «полуразвода». В последующем читатель узнает больше подробностей. Вторая заметка о Шамиле, проводящем время в Киеве: живёт хорошо, гуляет, посещает театры. Будто бы говорит, насколько прежде был неправ в своих суждениях о России и русских. Далее про киевских конокрадов, тип новейшего Дон Кихота, панацею от сердечных болей, сезон кумыса в Киеве, голос в защиту женского образования, об утверждении женской лечебницы и родильного дома в Киеве, о кражах в Одессе. И опять про беду от дрожек: в Одессе шлейф платья намотало на колесо, вследствие чего даму стащило на мостовую.

Шестнадцатого ноября в рубрике «Русские общественные заметки» — о событиях прошедшей недели, заслуживающих внимания. Нечто случилось в Вильне. Там не исполняют государев наказ. «Московские ведомости» написали о неисполнении Высочайшего повеления в Вильне, что навредило крестьянам и пошло на пользу панам. Дело касалось наделения крестьян землёй. Незадолго до того новым генерал-губернатором Вильны назначен Потапов, о котором только и известно, когда приехал и когда уехал. Может «Московские ведомости» неправильно понимают происходящее? Потому как это трудно делать, когда неизвестно, что именно происходит в правительстве.

В той же рубрике двадцать третьего ноября примечательная статья о запретах в России, достойная отдельного рассмотрения. Тридцатого ноября — о череде плутовских дел.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Двадцать восьмого сентября в рубрике «Русские общественные заметки» — о бедах, имеющих свойство ходить толпами. Если ветры подули, то везде сразу. Если голод, следом эпидемия. Ежели пожар, то перекинется на другой дом. А если череда убийств, то одновременно в разных городах. И даже множество судебных процессов, связанных с литераторами. Рассуждая об этом, автор подвёл читателя к обсуждению постановки пьесы «Гражданский брак» за авторством Чернявского. А что есть вообще такое — гражданский брак? Это скорее сожительство. Тридцатого сентября в рубрике «Наша провинциальная жизнь» — о чудесах. Слушая разговоры о необычных проявлениях, можешь испытать желание ощутить таковые на себе. Прибудешь к исцеляющему источнику, убедившись в единственном — исцелиться не смог.

Первого октября заметка, начинающаяся со слов «Ближайшее заседание Комитета грамотности», приписываемая перу Лескова. Вскоре будет поставлен вопрос о народном театре. Хватит уже народу засиживаться по кабакам и прочим безнравственным местам. Другое дело, народный театр. Пятого октября в рубрике «Русские общественные заметки» — продолжение обсуждения замысла Комитета грамотности. Невзирая на благость начинания, всем ясно — простолюдин проводит «свободные часы гораздо недостойнее и гораздо гаже». Автор сослался на Гейне, считавшего, лучше для народа построить побольше бань, дабы отмыть от грязи. А если нравственность прививать с помощью театра, то какие представления будут показываться? Далее в заметках приводилось размышление на иную тему — о расточительности чиновников всех уровней, за счёт государственной казны выезжающих за рубеж.

Авторство Лескова устанавливается и для заметки «Pêle-mêle из Казани», опубликованной второго октября, в конце датируемое датой написания двадцать первого сентября. О чём писал Лесков прежде, то он измыслил представить от первого лица. Так автор текста приехал в Казань, где пробыл от силы неделю, себя он характеризует лентяем и верхоглядом, да и сразу говорит — не является писателем. Взял этот автор на себя обязанность написать фельетон, какового в России никто прежде не писал, и писать такое никто бы и не стал. Читатель знакомился с унылыми историями, начиная от того, сколь мертвящая скука царит в Казани. Такая скука, отчего приходится придумывать занятия, вроде такого, как барин донимал лакея, более не имея для себя увлечений.

Ещё одно произведение в виде рассказа, приписываемое Лескову, опубликованное четвёртого октября под названием «Бессребреник» с подзаголовком «Из воспоминаний старого армейца». Ехал герой рассказа по разбитым дорогам, настолько вымотался, что заснул на почтовой станции и проспал пять дней. Когда очнулся, рядом с ним был доктор поляк, живший в здешних местах на государево жалованье. Никакой благодарности за труд он не принимал. Если отблагодарить насильно, того мог более не лечить. А если кто сена втихую к его дому привезёт, так доктор его продаст и вырученные средства раздаст бедным. Но герой повествования решил подарить доктору книгу Аксакова, ценою в пять рублей, соврав, будто цена ей два рубля. Однако, доктор после вышлет переводом разницу в три рубля. Сложено это было произведение, поскольку в Петербурге стали преобладающими рассказы о корыстолюбии питерских лекарей.

Девятого октября короткая заметка, начинающаяся со слов «Долговременное отсутствие новых пьес», именно написанных русскими писателями. Готовятся к постановке пьесы Дьяченко и Стебницкого. Одиннадцатого октября «Парижская хроника», всё так же приписываемый Лескову текст. Некогда важный ко вниманию французский театр сходил на нет, как и прочее, исходившее из Франции. Например, господство моды перешло к немкам и англичанкам, куда более теперь изящным. Или новомодное веянье — шиньон, называемый автором за безобразие. Из-за этого веяния в Европе расцвела торговля женскими волосами. Многие женщины, особенно в Бретани, специально покрывают головы платками, потому как их волосы особо ценят за мягкость, густоту и длину. А какова французская реклама? Даётся пример в виде дистиллята, будто бы найденного в закупоренных сосудах, обнаруженных при раскопке египетских пирамид, и как одна дама, выпив его, стала настолько смелой, что покорила сердце прекрасного мужчины.

Двенадцатого октября в рубрике «Русские общественные заметки» — возвращение к теме бед, ходящих толпами. Понеслась вереница из медицинских скандалов, начатая в Париже с Нелатона, пройдя Австрию и дойдя теперь до Петербурга. Далее в заметках приводилась история про Пушкина, нуждавшегося в двадцати пяти рублях, как к нему пришёл немец-старичок, предложив сто рублей за право писать на бланках своей сапожной ваксы «светлее дня, темнее ночи». Девятнадцатого октября — в той же рубрике — коли кто желает быть любезным Богу, должен ему уподобиться. То есть как говорил Платон: «Бог есть мера всех вещей и мера совершеннейшая». В заметках сказано и о русском народе, не знающем чувства меры. Приводилась информация из «Московских ведомостей» о делах учёных-естествоиспытателей, которую сами учёные встретили с осуждением. Одним показалось — о них рассказали слишком серьёзно. Другие посчитали иначе. Автор добавил — наши учёные ещё азы науки не смогли постичь, потому их покамест рано поощрять.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее