Александр Штейн «Флаг адмирала» (1950)

Штейн Флаг адмирала

Есть пьесы, которые пишутся не для театра. Вполне очевидно, лучше их воспринимать за киносценарий. Собственно, когда Александр Штейн получил Сталинскую премию за «Флаг адмирала», пошли разговоры об экранизации. Как результат, через несколько лет будут выпущены на экран два дополняющих друг друга фильма — «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы». Но у зрителя возникал вопрос, поскольку вторым сценаристом был Анатолий Виноградов, трагически погибший в 1946 году. Или Виноградов был автором идеи, тогда как Штейн её довёл до реализации? Как бы оно не являлось на деле, непосредственно Александр Штейн — человек, близкий к морю, в годы войны проходил службу на Балтийском флоте. Написать пьесу об Ушакове — достойная цель любого, кто любит уделять внимание примечательным эпизодам истории. И пусть ряд сцен Штейн выдумал, «Флаг адмирала» вышел весьма духоподъёмным произведением.

Рассказываемая история начинается с назначения Ушакова на строительство кораблей в Херсоне, в совсем недавно отвоёванных у Турции землях близ Чёрного моря. В городе бушевала чума, поэтому Штейн показал первый геройский поступок флотоводца, велевшего забыть про опасность погибнуть от заболевания, приказав соблюдать строгие меры предосторожности. Второй важный поступок — наведение порядка среди местных жителей, готовых в панике бежать из заражённого города. После описывается ещё много поступков Ушакова, в результате которых по итогу ему всё равно предстоит уступить дворцовым интригам. Не один правитель сменится за время его службы, постоянно к нему будут предъявляться требования, и, лишь благодаря одерживаемым на море победам, Ушаков сможет защищать честь своего имени. Штейн даже вложил в уста Потёмкина слова, что неважно, какого мнения Ушаков о нём самом, пока он столь блестяще воюет, ему всё будет прощено.

Довольно приятно следить за действиями Ушакова. Он показан с высоты мнения, когда неважно, кто и чем занимается, тогда как для него главнее всего — величие Отечества. Ни цари его не интересуют, ни чины из адмиралтейства, Ушаков ратует за простой народ. И читатель сразу вспоминает «Бориса Годунова» за авторством Пушкина, где по мнению советских исследователей именно народу отводилась главная роль. У Штейна народ всегда присутствует на фоне развивающихся действий. Именно простые люди совершают самые геройские поступки, желая всё того же — величия Отечества. Кто бросается под пули, спасая от гибели самого Ушакова, либо отказывается от прежних идеалов, когда готов был пойти против царской власти, зато теперь готовый положить жизнь, хотя не за них, а именно как за Отечество.

Посчитал Штейн за нужное показать разность в подходе к миропониманию у России и у западных стран. Эта тема стала остро значимой сразу по окончанию войны. А тут — при Ушакове — Россия частью времени в союзе с Британией. И, как всегда происходит, Британия не исполняет союзнических обязательств, если ей это не идёт на пользу. Британия может поступить себе во вред, только бы ещё больший урон понесли её же союзники. Всё это демонстрируется в произведении, когда будто бы происходит встреча между Ушаковым и Нельсоном. Ушаков прямо обвиняет Нельсона в совершаемых злодеяниях, когда Британия подзуживала казнить людей, пошедших с нею на мирное соглашение, или когда британский флот позволял французам маневрировать, чтобы не позволить русской армии одерживать победы на севере Италии.

Получается, Александр Штейн написал пьесу, пропитанную советским взглядом на действительность, который содержал всё то, к чему русские люди стремились до и после, и отразил обстановку в западном мире такой, какая остаётся неизменной на протяжении долгих веков.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Анатолий Суров «Рассвет над Москвой» (1950)

Журнал Смена номер 563

Что не скажи про Анатолия Сурова, сразу припомнят отношение к нему в Советском Союзе. Верха — относились хорошо. Низы — отказывали ему в праве на литературное признание. Есть устойчивое мнение: Суров за жизнь не написал ни строчки. Однако, как бы оно не было на деле, фактически автором пьесы «Рассвет над Москвой» является именно он. И Сталинскую премию за произведение никто у него не оспорил. А раз перед читателем не стоит задача по установлению авторства, то можно вовсе рассмотреть пьесу с нейтральных позиций.

Какая основная проблема затронута в пьесе? Массовое производство однотипных вещей. Данная проблема, несмотря на желание её изжить, сохранится до распада государства. Не было приложено всех к тому полагающихся стараний. Главное — народ обут и одет, располагает всем ему потребным для существования. Зачем тогда создавать лишние затруднения? Вполне окажется, что одного цвета товары будут пылиться, другого — наметится нехватка. Пойдёт перекос потребительского запроса. И даже возникнет конкуренция среди предприятий, направленная не на общее количество произведённого продукта, а на его разнообразие и, может быть, качество. Это всё станет ясно потом. Пока же следовало говорить о сложившейся ситуации, когда массовое производство не удовлетворяет эстетическим чувствам советского гражданина.

Для примера взята фабрика «Москвичка», лидер по производству. Партия должна быть довольна результатами её труда. Объём продукции растёт с каждым годом. Ни одно другое предприятие не способно сравниться с данной фабрикой. Но в том-то и проблема. Людям не нравятся производимые на фабрике ткани. Может когда-то нравились, теперь — приелись. Что стоит разнообразить? Например, добавить интересные рисунки. На этом в пьесе построено развитие основных драматических событий.

Сама фабрика — длительно существующее предприятие, функционирующее с царских времён. Ещё при царе ею владели три поколения одной семьи, теперь они исполняют обязанности управленцев. Перед читателем представлены последние из них: Агриппина Семёновна — уже отошедшая от дел, Капитолина Андреевна — директор, Саня Солнцева — только устроившаяся на производство сотрудница. Между ними редко возникает согласие. Вернее, старшее поколение смотрит с неодобрением на происходящее, тогда как самое молодое — горит новаторскими идеями. При этом они не могут сломить авторитет директора, не считающего нужным вносить изменения в отлаженный механизм. Это можно назвать конфликтом поколений. И будь описываемое действие в предвоенное время, никто бы слова не произнёс против. Но Сталин сказал — советские женщины должны одеваться во всё лучшее, они должны быть самими красивыми в мире. А раз так, тогда непонятно, почему Капитолина Андреевна его не услышала. Значит, не она одна. И дабы донести до населения это наглядно, была написана пьеса «Рассвет над Москвой».

Действующими лицами высказывается идея поточного производства. Каким будет продукт, должны решать не директора. То есть на конечный продукт могут влиять едва ли не все. Вполне очевидно, сами работники предприятия. Кроме них, покупатели. И не только! Поточное производство — оно же конвейер, должно включать сами производственные мощности, и в него следует включить профессии, не участвующие в создании продукции. В том числе необходимо прислушаться к мнению животноводов и аграриев, из результата чьего труда будут созданы ткани. Хорошо бы, стань частью такого конвейера учителя, обучающие тех же мастеров для производства, и всех прочих причастных. Проще говоря, это и является коммунизмом, достижения которого советские граждане так желали достичь.

К какому мнению придут действующие лица? О необходимости следовать наставлениям товарища Сталина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Ило Мосашвили «Потопленные камни» (1949)

Мосашвили Потопленные камни

Отношения России с Турцией всегда были натянутыми. Не перечислить количества русско-турецких войн, случившихся на протяжении последних веков. Очередной виток обострения пришёлся на окончание Второй Мировой войны. Но и после распада Османской империи имелись разногласия. В частности Советский Союз претендовал на обширные земли турецкого государства, некогда относившиеся к грузинским и армянским государственным образованиям, но и к части собственных российских владений по результатам послевоенных мирных соглашений. А кто о том сможет рассказать лучше других? Ило Мосашвили посчитал, что он — как грузин — может написать правдивую пьесу о положении своего народа в пределах турецкого государства, в котором, под воздействием от проводимой политики в лице США, возникли очаги разногласия.

Описываемый период — время после Гражданской войны. Стоило Грузии выразить согласие стать частью государства большевиков, как последовала реакция со стороны властей Турции. Исторически сложилось так, что грузины жили не только в приграничных областях. Да и образ существования Османской империи всегда заключался в привлечении людей из других государств. Иностранные специалисты чаще прочего служили в армии. Имелось много грузин и среди янычар. Теперь же, одномоментно, в 1921 году таких грузин перестали считать за людей. Неважно, имели ли они контакты с большевиками: все подверглись гонениям. Например, моряков могли снимать с кораблей по всему миру, ставя их на положение нуждающихся. Гораздо хуже складывалась ситуация в самой Турции.

О чём именно рассказывает Мосашвили? Об уничтожении всего, связанного с Грузией. Уничтожались храмы, камни которых вывозили в море, где топили. Турки словно хотели стереть любую память о грузинах. Неважно, кем они были прежде, насколько они достойны быть представленными среди прочих народов. Но Ило указывает, с чьей подачи это совершалось. На деле получалось так, будто Турции вовсе не было. Вместо турецкого государства — США. Американские военные находились на турецких землях, считая их за свои. Мосашвили так и говорит за американцев — нет никакой русско-турецкой границы, теперь это граница между Россией и США. Сама жизнь в Турции изменялась в угоду сугубо американцам. Товары из США вымещали местное производство. И был бы разговор о лучшем качестве. Наоборот, в американских сигаретах могла быть капуста, но никак не табак.

К тому Мосашвили и подводил свой рассказ. Неважно, как к грузинам относились в Турции. Нужно вообще забыть о турецких предпочтениях. Не турки высказывали мнение о необходимости уничтожать грузинские культурные свидетельства, и не они испытывали ненависть к грузинскому народу. Скорее нужно говорить, как их к тому побуждали американцы. А ещё лучше сказать, насколько американцам безразличны абсолютно все, кроме них самих, поскольку они не нуждаются в тех, кто не будет удовлетворять их интересам. То есть получи они контроль над Грузией, статус грузин в мире сразу изменится на положительный. Да вот грузины будут ими столь же презираемы, как в описываемой Ило ситуации — оказывались презираемы и сами турки.

Кажется, Мосашвили написал пьесу о конкретном времени. Если же задуматься, его произведение останется современным до той поры, пока будут существовать США. История презрения к грузинам в чётко обозначенный период, лишь способ отразить вариант развития событий. Читатель волен усомниться, увидев частный случай, не применимый к другим ситуациям, даже воспринимаемым за аналогичные. Вполне может быть и так. Но это ровно до той поры, пока читателю не доведётся жить в стране, с которой произойдёт нечто подобное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Владислав Бахревский «Сполошный колокол» (1972)

Бахревский Сполошный колокол

И вновь Владислав Бахревский обратился к годам царствования Алексея Тишайшего. Если он будет продолжать и далее, сможет отразить его правление в мельчайших деталях. Пока же ему было интересно рассказать о псковском восстании. А что тогда происходило? Как эхо отразились на Русском царстве события Смутного времени. По результатам русско-шведской войны предстояло выплатить значительную сумму серебром, частично заменяемую на выплату хлебом. Особенно данная ситуация коснулась Пскова, жители которого посчитали за непозволительное лишение доступа к хлебным запасам, тогда как прежде жили в их избытке.

При фактическом богатстве исторического материала, Бахревский создал художественную интерпретацию тех событий. Усложняло понимание текста неясность целевой аудитории. Кому будет интересно знакомиться именно с такой подачей? Профессиональные историки посчитают за допущение чрезмерных вольностей, рядовой читатель — воспримет всё за излишне усложнённое, юношество и вовсе столкнётся с расхождением в требуемой для них определённой трактовке усреднённого варианта разбора сюжетного наполнения. Кого хотели увидеть в те годы на страницах подобного произведения? Волю народных масс. Но они ровно такие же, какими Бахревский отразил в предыдущих исторических произведениях. Скорее речь шла про авантюристов, предпочитавших существовать без навязываемых обществом рамок, вольных жить в угоду собственных представлений.

Годы царствования Алексея Тишайшего, сколько не говори, были временем бурных событий. Читателю сразу вспоминается соляной бунт и церковный раскол: как самые запомнившиеся эпизоды. Политика государя не считалась с мнением населения. Отчасти то оказывалось связанным с необходимостью восстановления страны. Что оставалось делать, если обязательства вынуждали принимать только такие решения? Касательно того же изъятия хлеба в угоду выплаты внешней задолженности. Поэтому Бахревскому оставалось создать полотно вероятностного восприятия происходившего. Само псковское восстание на страницах — фоновое событие, тогда как перед читателем действуют решительные люди. Например, тот самый Ордин-Нащокин, будущий глава посольского приказа. Или — Донат Емельянов, первостатейный искатель приключений, побывавший везде, испытавший многое, теперь испытывающий судьбу в околопсковских событиях, при этом не придерживаясь чьей-либо правды, скорее пребывающий в постоянном поиске более выгодного положения.

Одно удручало в «Сполошном колоколе» — за сложностью изложения не последовало читательского интереса. Роман увидел свет через публикацию в издательстве «Детская литература». Более о нём никто и никогда не вспоминал. Можно найти самое очевидное объяснение, Владислав Бахревский после написал более значимые произведения, оттянувшие внимание читателя. Такое мнение трудно оспорить. Пусть Бахревский научился писать ладно построенные истории, ещё не достиг желаемого для него уровня. А читатель, если когда-нибудь проникался интересом к творчеству писателя, становился перед выбором: читать или не читать другие произведения автора. Именно таким образом «Сполошный колокол» становится желаемым к прочтению. Не стоит забывать и про жителей самого Пскова, испытывающих интерес к прошлому родного им края. Только и они не сильно стремятся ознакомиться с точкой зрения Бахревского, принимая за надуманное многое из им описанного на страницах произведения.

Можно утверждать точно, именно начиная со «Сполошного колокола» сформировалось определённое представление о должном быть упомянутом в повествовании. То есть отныне Владислав Бахревский не концентрировался вокруг одной темы, широко охватывая всё возможное. Если у Русского царства имелись проблемы, они проистекали не от сложностей внутренней политики, крепко увязанные с происходившими в мире событиями. Поэтому читатель будет видеть в последующих произведениях отражение поступков деятелей из иных государств. И у Бахревского это будет всё лучше получаться. А «Сполошный колокол» необходимо прочитать несколько раз, иначе многоплановость произведения останется просмотренной вскользь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Семён Кирсанов «Макар Мазай» (1947-50)

Кирсанов Собрание сочинений Том 3

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Степан Щипачёв «Павлик Морозов» (1949-50)

Щипачёв Павлик Морозов

Что же поэт? Ты — поэт? Иль не поэт? Или иное должно быть о тебе мнение? Или поэт — не тот бывает поэт, чьё прекрасно творение? Берётся читатель… А видит он что? Подобие поэзии… И всё! Сколько лавров сыскано, как мила советская была власть, но ведь ясно — по важной теме написано, про кулацкую пасть. Про жадных людей написано, коммунистов презиравших. И про детей, за советскую власть от руки отцовой павших. Есть яркий пример — Павлик Морозов, сильный волей юнец. Всякий знает, что сделал отец. Горька участь молодого героя, о которой и взялся Щипачёв рассказать. Но поверь, читатель, о подвиге проще в прозе было узнать.

Что же сделал Морозов? Отца он предал. Вернее, отец людей предавал. Воспротивился Павлик, не по-советски вёл себя родитель, народного достояния явный губитель. Да противился ли? Может по неразумию так говорил. Только итог повествования ясен — Павлик долго не жил. Прочитает читатель, не поймёт изложенный слог. Перечитает, понять уже что-то лучше он смог. Разве только убийство краше описано, остальное — нет. Сказывать там не было о чём — гласит словно ответ. Не так велика поэма, чтения на пятнадцать минут. Причём же тогда Сталинская премия тут? А пусть читатель первоначальную версию найдёт. Надо полагать — иная поэма его немного там ждёт. Славил там автор Сталина, и славил не раз. Там воля Сталина — народу наказ. Боролся за счастье советский народ, светлое будущее каждого ждёт. О том, надо полагать, Щипачёв писал. Теперь же — за иное будто бы примечаем он стал.

Как же так? Почему? Вернувшись к сюжету, вопросит читатель. Отчего отец Павлика страны был предатель? Так сложилось, жизнь никогда не бывала проста. А почему в нём не замечаешь отца? Видимо, дорос сын до срока, когда важнее наука с урока. Стал сын чужим, из семьи будто другой. И потому отцу смел говорить: стой! Что же отец? Принял сына за гадину. Стал грозиться — накинут галстук пионерский на перекладину, повесят сына. Сам повесить станется рад, раз сын родимый — ирод и гад. Так грозился отец, и Щипачёв в кратких строках о том сообщал. Павлик же — угроз подобных не воспринимал.

Юн был герой, если поступал по-геройски. Согласно поэмы поймёшь разве лишь спор. С другими он мог общаться по-свойски. И вот исполнен приговор! Не ожидал читатель. Как же так? Жил юнец, спорил с отцом. Ходил в лес по разной нужде. Пусть ходить мог он даже с ружьём. И вот убит! Предательски убит. Дело громкое. Павлик не забыт. Не стал Щипачёв тему далее развивать, не хотел Степан от и до излагать. Умер, убитый происками отца. И довольно о том! Смертью героя старый уклад отправлялся на слом.

Что же читатель? Думал ли что? Поэма! Поднималась ушедшая будто проблема. Смысл и суть? Для чего вспоминать? Может всё вернулось опять? Колхозы в совхозы, кулаков развелось! Война закончена. Что опять началось? Как не вспомнить события давних лет? Был пионер-герой, каких может и нет. Не сильно Щипачёв утомился, поэму сложив. Разве после кто с тем не сжился, Сталина искоренив. Осиротела поэма. Ну да и что с того? Верно замечает читатель: а ничего! Да забыта поэма, помнят как Павлик некогда поступил. Прочее же — стало неважным. Ясно разве только — слишком мало Павлик пожил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иван Шамякин «Глубокое течение» (1949)

Шамякин Глубокое течение

Каждый человек знает, Великая Отечественная война пришла в Советский Союз через территорию Белорусской Республики. И потому должно быть понятно, основная тяжесть с первых дней коснулась её жителей. Немец прошёл быстро, но потребовалось ещё больше усилий по удержанию местного населения в повиновении. Особо расцвело партизанское движение, изначально действовавшее самостоятельно. Поныне известны случаи громких диверсий, умело проводимых против инфраструктуры, подконтрольной немцам. Но Иван Шамякин взялся писать немного о другом. Он посмотрел на белорусов, как на вынужденных претерпевать лишения, всё более ожесточаясь против врага. Посмотрел и на немцев, увидев в них не жестоких зверей, пришедших стирать людей в пыль, а более ожесточившихся под гнётом оказываемого им сопротивления. Всё это Шамякин описывал, опираясь на слова других, поскольку сам с 1940 года проходил службу в Мурманске.

Перед читателем обычная белорусская деревня. Изредка туда наведываются немцы, всегда с целью обнаружить партизан или им помогающих. В случае обнаружения следовала немедленная расправа. То есть Шамякин представлял ситуацию так, что согласись белорусы терпеть присутствие немцев на своей земле, никто бы не стал сжигать их дома и казнить людей. Наоборот, оставленным для охранения немцам хотелось служить в спокойствии и тишине. Они желали провести дни без участия в боевых действиях. Сам же Шамякин говорит, сколь на деле всё оказывалось иначе. Находясь на белорусских землях, немцы считали, будто на фронте гораздо легче, поскольку тут можно быть убитым в любой момент, да и фактически оказывалось, удержать контроль сложнее, нежели продвигаться на позициях вглубь Советского Союза.

Читатель может не согласиться с подобным мнением. Тогда нужно посмотреть на описываемых немцев в начале произведения. Они улыбаются белорусам, не таят на них зла. Если кто говорил о насилии над женщинами, немецкое начальство тех сурово наказывало. То есть немцы понимали, насколько опасно жестоко обращаться с местными. В последующем Шамякин предложил поступки немцев считать за проявление страха. Они доводили себя до безумия, особенно в случае случайного спасения от снайперской пули. Однажды попав в подобную ситуацию, человеческое в них исчезало, и более к белорусам пощады они не испытывали. Отныне уничтожали всякого, самую малость причастного к партизанам: прилюдно казнили всех родственников. Вследствие этого обоюдная ненависть многократно усиливалась.

Учитывая такие сложности в понимании неприязни между немцами и белорусами, Шамякин добавил в повествование предателей. Без их присутствия произведение осталось бы неполным. Предатели белорусского народа действовали умело. Многие планы не находили развития, вовремя пресекаемые. Особого внимания должен быть удостоен случай, как белорусские партизаны задумали проникнуть в ставку немецкого командования под видом своих, приведя в действие взрывное устройство. Шамякин этот момент рассмотрел со всех сторон. Читателю оставалось пожалеть диверсанта, обречённого принести себя в жертву, приведя приговор немцам в исполнение. И отчасти сочувствовал врагу, вынужденному погибнуть из-за сложившихся против него обстоятельств. Но предателю читатель точно не проявил сочувствия. Касательно данных представителей белорусского народа Шамякин не сделал ничего, чтобы хотя бы как-то понять и принять их мотивацию.

Кто бы не говорил, будто «Глубокое течение» — типичная книга о Великой Отечественной войне и о белорусских партизанах, с таким мнением соглашаться не следует. Позже будут писать о происходивших тогда событиях, используя полагающийся пафос, клишировано. А у Ивана Шамякина показаны прежде всего люди — одни, шедшие порабощать по воле, навязанной им сверху, и другие, добровольно посчитавшие за необходимое отстаивать неприкосновенность родной для них земли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Юлиан Семёнов «Бомба для председателя» (1970)

Семёнов Бомба для председателя

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №4

«Не слишком ли много Штирлица?» — могли спросить Семёнова после публикации «Бомбы для председателя». А Семёнов, не разобравшись в сути вопроса, должен был ответить: «Как видите, Штирлица снова практически нет на страницах». Но вопрос касался очередного произведения вокруг одного и того же внутреннего персонажа, переходящего из книги вот уже в четвёртую книгу подряд. А Семёнов всё-таки ответил верно: Штирлиц вновь скрывается от читателя, заметный разве только в начале и в конце повествования. Главными героями действия стали другие. Например, прокурор Берг, предельно честный человек, желающий пролить свет на тёмные поступки деятелей, вышедших из недавнего мрачного прошлого Германии. Поэтому, кто желает поговорить именно о Штирлице, должен опираться на другие произведения. Сам же Семёнов дал представление читателю — довольно книг о разведчике, пусть эта станет последней.

События происходят в современные для автора дни — в 1967 году. Случается несколько загадочных происшествий. Одно — смерть немецкого гражданина, сына влиятельного предпринимателя. Другое — убийство болгарина, аспиранта при Исаеве. Оба как-то связаны с ростом неонационалистических настроений. Это интересует прокурора Берга. Подключается и Исаев, ведущий собственное расследование. Читателя должен интересовать ход мысли именно Берга. Семёнов представил его больным стариком, постоянно сетующим на проблемы со здоровьем. Он словно бы оживает на страницах, когда всякий разговор сводит к тому, как тяжело ему даётся язва двенадцатиперстной кишки. Допрос следует за допросом, которые изредка разбавляются прочими сценами.

О чём эти прочие сцены? Чаще они переносят читателя в прошлое, как бы продолжая события после «Семнадцати мгновений весны». Гитлер заканчивает жизненный путь, передавая полномочия Карлу Дёницу. Война завершается. Рассказ на этом не заканчивался — следовало повествование про увлечения Гиммлера. Семёнов, как и прежде, оставался верен рваному стилю. Вот на страницах рассуждения о превалировании астрологии над астрономией, о мужской и женской верности, о чём-то ещё. Вновь возникает сцена с допросом, Берг снова жалуется на здоровье, в очередной раз вспоминает Третий Рейх, когда он служил нацистам, отстаивая правду несправедливо обвиняемых. Читатель начинал путаться, не видя сути проводимого расследования. Вспоминал и про Штирлица-Исаева. Куда он потерялся? И к чему всё это должно было быть увязано в одно произведение?

Всё разрешается быстро, практически неожиданно. Умелые действия Исаева спасут положение, а преступники будут выведены на чистую воду. Без каких-либо к тому предпосылок. Читатель начинал понимать, насколько ему знакомый Штирлиц прежде не был столь уверен в своих поступках. Тут он пошёл на отчаянный шаг, применив метод шантажа. А читатель наконец-то понял, почему в название вынесена «Бомба для председателя» (или как первоначально произведение называлось — «Бомба для господина председателя»). Что касалось Берга, к тому моменту уже умершего, то он стал одной из жертв, в череде которых следующей должен был стать Исаев, по воле писателя разгадавший подстроенные против него козни.

Теперь с циклом об Исаеве-Штирлице должно быть покончено. Да и где ему найти применение, если только не случится из ряда вон выходящего события. Впрочем, Семёнов ещё вернётся к данному персонажу. Совсем скоро выйдет сериал по книге «Семнадцать мгновений весны», после успеха которого вне воли придётся вернуться к каким-либо другим событиям, в которых мог себя проявить Штирлиц. Пока же читатель с сожалением закрывал книгу, не найдя в тексте ладного для ознакомления сюжета. Ещё не раз читатель подумает о прекрасных экранизациях по произведениям Юлиана Семёнова, тогда как само повествование от писателя его в который уже раз разочарует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Саша Соколов «Школа для дураков» (1973)

Соколов Школа для дураков

Писать книги может каждый. Их даже будут читать, как бы плохо ты их не написал. И даже будут читать хорошо, чем хуже ты это сделал. А если получится занять собственную нишу, воспользовавшись тем или иным положением, честь тебе и хвала. Вот родился Александр Соколов, подвергся влиянию культурного переосмысления в шестидесятых годах, эмигрировал, став образцом того, чего нет и не могло быть в Советском Союзе. Он был иным. За это полюбили и вознесли, не разбираясь, каким образом он писал. Да и зачем разбираться. Уже многие прознали про Кортасара, писавшего пусть и своеобразно, зато мастерски. Захотелось Соколову, теперь уже Саше, изложить нечто подобное. Благо, ему удавалось строить предложения так, чтобы середина не сходилась с началом, не говоря уже о конце. Вместо ладного повествования получалась полнейшая бессмыслица. Спасло положение описание школы для умственно отсталых, чем следовало бы и ограничиться, стерев всё написанное до того. Потому, к сожалению, под грузом значительной части малосодержательного текста, такое произведение не жалко будет отдать на растопку.

Как же построен текст у Соколова? Например, в одном предложении могут быть использованы слова «написать», «пишу» и «написал». Не говоря уже о различных «тра-та-та» и «па-па-па». Игра со словами и звуками продолжается на протяжении всего произведения. Много бесед, ни к чему не приводящих. Допустим, даётся задание описать что-нибудь. Что описать? Опиши стены. Описал. Опиши цветы. И цветы описал. А что за окном? За окном вокзал. Опиши его. И рельсы опиши. И шпалы иди посчитай. Молодец! Правильно заметил, паровоз говорит: «Ту-ту-ту».

Читатель не в силах понять авторскую идею? С этим никто не спорит. Может и аудитория у книги должна быть несколько иная? Поймут книгу скорее те, про кого в одной из частей Соколов взялся рассказывать, без стеснения называя их дураками. Они всё равно не обидятся. Дураки должны быть выше обид. Удивительно в этом даже то, как книгу берутся хвалить люди, от которых этого вроде бы не ожидаешь, вместе с тем — начинаешь к ним относиться с ещё большим подозрением. Кто хвалил? Андрей Битов. Может в связи с родством душ. Когда сам склонен писать в похожем стиле, не посмеешь обидеть собрата по творчеству. Глядишь, сочтут за очень умного человека. Только очень умные поймут прозу как Битова, так и Саши Соколова.

Нужно всё отставить в сторону. Не смотреть на творческие потуги. Набраться сил, прочитывая читаемые читаемо читающиеся строки, обессиленно с силой вдыхая и выдыхая вдыхаемо-выдыхаемую душно-воздушную до кислотного привкуса кислородную смесь. Или себя заставив поставить представленное иначе, взяв взятое за предвзятое, осмыслив в ином роде-кислороде. Вот так вот! Взять и не взять, бросая отбросив, часть отдав на растопку, оставив часть о школе дураков. Там увидеть, как детей учит уже умерший учитель, как ребята ходят с ним на рыбалку, ведя любопытные для них беседы. И если бы не это, никто бы не посмотрел на книгу Саши Соколова.

Что же Соколов? Он сделал вид, словно написал о душевнобольном человеке. Таким видит он наш мир. Почему тогда не написал, расставив нужные акценты? Или не умел иным образом излагать? Читателю остаётся думать, насколько тяжело понять некоторых творцов, особенно в тех случаях, когда узнаёшь про их способности ладно творить. Да не желают некоторые люди быть похожими на других, при всей присущей им похожести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Владислав Бахревский «Клад атамана» (1971)

Бахревский Клад атамана

Интерес к исторической прозе побудил Бахревского вновь отразить события, возможно имевшие место в годы царствования Алексея Тишайшего. Новым персонажем был выбран мифологический разбойник Кудеяр. Каждый народ искал своего защитника, готовый наделить нужными для того качествами едва ли не кого угодно, притворно представляя за своего радетеля. И с века шестнадцатого пошёл слух о некоем атамане, чья воля настолько сильна, что перед нею склонит голову сам царь-батюшка. Но был ли подобный атаман в действительности? Бахревский поступил проще, сделав звание разбойника Кудеяра переходящим. Когда прежний владелец имени умирал, он передавал его следующему, порою едва ли не случайному человеку. Оттого разбойник Кудеяр продолжал жить, впервые появившийся на устах молвы где-то во времена Василия III, пережив Ивана Грозного, события Смутного времени, благополучно дожив до времён Алексея Тишайшего. Но жить ему оставалось недолго, поскольку начнут появляться другие атаманы, вроде Степана Разина и Емельяна Пугачёва, память о которых затмит его имя.

Читателю может не понравиться построение предложений. Владислав пишет так, словно излагает древнерусским способом, побуждая воспринимать рассказываемое за нечто подлинно героическое. Да и начало у произведения величественное — в Москву прибыл патриарх Антиохийский Макарий вести разговоры с русским царём, но по незнанию русского языка, с трудом говорил на плохо ему знакомом греческом, поскольку родным для него был арабский, и турецким владел сносно. В посольском же приказе был человек особый — Георгий Драгоман, успевший побывать в Валахии, в Турции и в Англии. За некое надуманное прегрешение его бросают в темницу, где один из сидельцев ему раскрыл расположение атаманского клада, заодно передав право на имя разбойника Кудеяра. Так на глазах читателя начинает создаваться отражение желаний простого русского народа. Только не совсем было понятно, что именно не устраивало народ в действиях царя Алексея Тишайшего, тогда прозываемого иначе — Алексеем Михайловичем.

Причину недовольства Бахревский вскоре поясняет. Против царя народ ничего не думает. А думает против бояр, отбиравших последнее. Царь-батюшка и не ведает о творимом ими на Руси. Взросла пшеница при плохом урожае, бояре кроху не оставят. Самую худую лошадь себе заберут. Крестьянину оставалось ложиться и помирать. И как с этим начнёт бороться Кудеяр? По вере народной — сам отберёт у бояр, раздав бедным. На деле же боролся Кудеяр скорее с ветром, так как отобранное стремительно дорожало, становясь вовсе недоступным для крестьянина. Случались и другие несчастья. Ежели война с Польшей, пшеница шла на прокорм армии. Где уж о мужике думать? Что касается ряда успешных действий Кудеяра, они становились допустимыми за счёт внешних действий царской власти, когда не имелось возможности направить войска для усмирения внутреннего бунта. Ещё бы не имелось на страницах мыслей о благородном происхождении разбойника Кудеяра, будто бы им являлся сам Василий Шуйский.

Разумно осмысливать происходящее на страницах не требуется. Бахревский ещё раз попробовал силы, утвердившись во мнении о необходимости и дальше писать подобное. Пока у него это получалось крайне поверхностно. Последующие произведения раскроют талант гораздо полнее. И читать его произведения станет подлинно интересно. Всё-таки имелась у Владислава особенность показать историю со стороны, о которой прежде читатель не задумывался. Даже повествование о Кудеяре — напоминание о словно бы утраченной легенде. Забыли люди такого атамана, мифологизировав уже новых радетелей за торжество справедливости. Впрочем, Бахревский лишь внёс лепту в его осмысление, создав представление, будто Кудеяр продолжал жить, оставшись в тени прочих атаманов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

1 2 3 4 5 6 66