Метка: литература ссср

Отношения России с Турцией всегда были натянутыми. Не перечислить количества русско-турецких войн, случившихся на протяжении последних веков. Очередной виток обострения пришёлся на окончание Второй Мировой войны. Но и после распада Османской империи имелись разногласия. В частности Советский Союз претендовал на обширные земли турецкого государства, некогда относившиеся к грузинским и армянским государственным образованиям, но и к части собственных российских владений по результатам послевоенных мирных соглашений. А кто о том сможет рассказать лучше других? Ило Мосашвили посчитал, что он — как грузин — может написать правдивую пьесу о положении своего народа в пределах турецкого государства, в котором, под воздействием от проводимой политики в лице США, возникли очаги разногласия.

Описываемый период — время после Гражданской войны. Стоило Грузии выразить согласие стать частью государства большевиков, как последовала реакция со стороны властей Турции. Исторически сложилось так, что грузины жили не только в приграничных областях. Да и образ существования Османской империи всегда заключался в привлечении людей из других государств. Иностранные специалисты чаще прочего служили в армии. Имелось много грузин и среди янычар. Теперь же, одномоментно, в 1921 году таких грузин перестали считать за людей. Неважно, имели ли они контакты с большевиками: все подверглись гонениям. Например, моряков могли снимать с кораблей по всему миру, ставя их на положение нуждающихся. Гораздо хуже складывалась ситуация в самой Турции.

О чём именно рассказывает Мосашвили? Об уничтожении всего, связанного с Грузией. Уничтожались храмы, камни которых вывозили в море, где топили. Турки словно хотели стереть любую память о грузинах. Неважно, кем они были прежде, насколько они достойны быть представленными среди прочих народов. Но Ило указывает, с чьей подачи это совершалось. На деле получалось так, будто Турции вовсе не было. Вместо турецкого государства — США. Американские военные находились на турецких землях, считая их за свои. Мосашвили так и говорит за американцев — нет никакой русско-турецкой границы, теперь это граница между Россией и США. Сама жизнь в Турции изменялась в угоду сугубо американцам. Товары из США вымещали местное производство. И был бы разговор о лучшем качестве. Наоборот, в американских сигаретах могла быть капуста, но никак не табак.

К тому Мосашвили и подводил свой рассказ. Неважно, как к грузинам относились в Турции. Нужно вообще забыть о турецких предпочтениях. Не турки высказывали мнение о необходимости уничтожать грузинские культурные свидетельства, и не они испытывали ненависть к грузинскому народу. Скорее нужно говорить, как их к тому побуждали американцы. А ещё лучше сказать, насколько американцам безразличны абсолютно все, кроме них самих, поскольку они не нуждаются в тех, кто не будет удовлетворять их интересам. То есть получи они контроль над Грузией, статус грузин в мире сразу изменится на положительный. Да вот грузины будут ими столь же презираемы, как в описываемой Ило ситуации — оказывались презираемы и сами турки.

Кажется, Мосашвили написал пьесу о конкретном времени. Если же задуматься, его произведение останется современным до той поры, пока будут существовать США. История презрения к грузинам в чётко обозначенный период, лишь способ отразить вариант развития событий. Читатель волен усомниться, увидев частный случай, не применимый к другим ситуациям, даже воспринимаемым за аналогичные. Вполне может быть и так. Но это ровно до той поры, пока читателю не доведётся жить в стране, с которой произойдёт нечто подобное.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

И вновь Владислав Бахревский обратился к годам царствования Алексея Тишайшего. Если он будет продолжать и далее, сможет отразить его правление в мельчайших деталях. Пока же ему было интересно рассказать о псковском восстании. А что тогда происходило? Как эхо отразились на Русском царстве события Смутного времени. По результатам русско-шведской войны предстояло выплатить значительную сумму серебром, частично заменяемую на выплату хлебом. Особенно данная ситуация коснулась Пскова, жители которого посчитали за непозволительное лишение доступа к хлебным запасам, тогда как прежде жили в их избытке.

При фактическом богатстве исторического материала, Бахревский создал художественную интерпретацию тех событий. Усложняло понимание текста неясность целевой аудитории. Кому будет интересно знакомиться именно с такой подачей? Профессиональные историки посчитают за допущение чрезмерных вольностей, рядовой читатель — воспримет всё за излишне усложнённое, юношество и вовсе столкнётся с расхождением в требуемой для них определённой трактовке усреднённого варианта разбора сюжетного наполнения. Кого хотели увидеть в те годы на страницах подобного произведения? Волю народных масс. Но они ровно такие же, какими Бахревский отразил в предыдущих исторических произведениях. Скорее речь шла про авантюристов, предпочитавших существовать без навязываемых обществом рамок, вольных жить в угоду собственных представлений.

Годы царствования Алексея Тишайшего, сколько не говори, были временем бурных событий. Читателю сразу вспоминается соляной бунт и церковный раскол: как самые запомнившиеся эпизоды. Политика государя не считалась с мнением населения. Отчасти то оказывалось связанным с необходимостью восстановления страны. Что оставалось делать, если обязательства вынуждали принимать только такие решения? Касательно того же изъятия хлеба в угоду выплаты внешней задолженности. Поэтому Бахревскому оставалось создать полотно вероятностного восприятия происходившего. Само псковское восстание на страницах — фоновое событие, тогда как перед читателем действуют решительные люди. Например, тот самый Ордин-Нащокин, будущий глава посольского приказа. Или — Донат Емельянов, первостатейный искатель приключений, побывавший везде, испытавший многое, теперь испытывающий судьбу в околопсковских событиях, при этом не придерживаясь чьей-либо правды, скорее пребывающий в постоянном поиске более выгодного положения.

Одно удручало в «Сполошном колоколе» — за сложностью изложения не последовало читательского интереса. Роман увидел свет через публикацию в издательстве «Детская литература». Более о нём никто и никогда не вспоминал. Можно найти самое очевидное объяснение, Владислав Бахревский после написал более значимые произведения, оттянувшие внимание читателя. Такое мнение трудно оспорить. Пусть Бахревский научился писать ладно построенные истории, ещё не достиг желаемого для него уровня. А читатель, если когда-нибудь проникался интересом к творчеству писателя, становился перед выбором: читать или не читать другие произведения автора. Именно таким образом «Сполошный колокол» становится желаемым к прочтению. Не стоит забывать и про жителей самого Пскова, испытывающих интерес к прошлому родного им края. Только и они не сильно стремятся ознакомиться с точкой зрения Бахревского, принимая за надуманное многое из им описанного на страницах произведения.

Можно утверждать точно, именно начиная со «Сполошного колокола» сформировалось определённое представление о должном быть упомянутом в повествовании. То есть отныне Владислав Бахревский не концентрировался вокруг одной темы, широко охватывая всё возможное. Если у Русского царства имелись проблемы, они проистекали не от сложностей внутренней политики, крепко увязанные с происходившими в мире событиями. Поэтому читатель будет видеть в последующих произведениях отражение поступков деятелей из иных государств. И у Бахревского это будет всё лучше получаться. А «Сполошный колокол» необходимо прочитать несколько раз, иначе многоплановость произведения останется просмотренной вскользь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что же поэт? Ты — поэт? Иль не поэт? Или иное должно быть о тебе мнение? Или поэт — не тот бывает поэт, чьё прекрасно творение? Берётся читатель… А видит он что? Подобие поэзии… И всё! Сколько лавров сыскано, как мила советская была власть, но ведь ясно — по важной теме написано, про кулацкую пасть. Про жадных людей написано, коммунистов презиравших. И про детей, за советскую власть от руки отцовой павших. Есть яркий пример — Павлик Морозов, сильный волей юнец. Всякий знает, что сделал отец. Горька участь молодого героя, о которой и взялся Щипачёв рассказать. Но поверь, читатель, о подвиге проще в прозе было узнать.

Что же сделал Морозов? Отца он предал. Вернее, отец людей предавал. Воспротивился Павлик, не по-советски вёл себя родитель, народного достояния явный губитель. Да противился ли? Может по неразумию так говорил. Только итог повествования ясен — Павлик долго не жил. Прочитает читатель, не поймёт изложенный слог. Перечитает, понять уже что-то лучше он смог. Разве только убийство краше описано, остальное — нет. Сказывать там не было о чём — гласит словно ответ. Не так велика поэма, чтения на пятнадцать минут. Причём же тогда Сталинская премия тут? А пусть читатель первоначальную версию найдёт. Надо полагать — иная поэма его немного там ждёт. Славил там автор Сталина, и славил не раз. Там воля Сталина — народу наказ. Боролся за счастье советский народ, светлое будущее каждого ждёт. О том, надо полагать, Щипачёв писал. Теперь же — за иное будто бы примечаем он стал.

Как же так? Почему? Вернувшись к сюжету, вопросит читатель. Отчего отец Павлика страны был предатель? Так сложилось, жизнь никогда не бывала проста. А почему в нём не замечаешь отца? Видимо, дорос сын до срока, когда важнее наука с урока. Стал сын чужим, из семьи будто другой. И потому отцу смел говорить: стой! Что же отец? Принял сына за гадину. Стал грозиться — накинут галстук пионерский на перекладину, повесят сына. Сам повесить станется рад, раз сын родимый — ирод и гад. Так грозился отец, и Щипачёв в кратких строках о том сообщал. Павлик же — угроз подобных не воспринимал.

Юн был герой, если поступал по-геройски. Согласно поэмы поймёшь разве лишь спор. С другими он мог общаться по-свойски. И вот исполнен приговор! Не ожидал читатель. Как же так? Жил юнец, спорил с отцом. Ходил в лес по разной нужде. Пусть ходить мог он даже с ружьём. И вот убит! Предательски убит. Дело громкое. Павлик не забыт. Не стал Щипачёв тему далее развивать, не хотел Степан от и до излагать. Умер, убитый происками отца. И довольно о том! Смертью героя старый уклад отправлялся на слом.

Что же читатель? Думал ли что? Поэма! Поднималась ушедшая будто проблема. Смысл и суть? Для чего вспоминать? Может всё вернулось опять? Колхозы в совхозы, кулаков развелось! Война закончена. Что опять началось? Как не вспомнить события давних лет? Был пионер-герой, каких может и нет. Не сильно Щипачёв утомился, поэму сложив. Разве после кто с тем не сжился, Сталина искоренив. Осиротела поэма. Ну да и что с того? Верно замечает читатель: а ничего! Да забыта поэма, помнят как Павлик некогда поступил. Прочее же — стало неважным. Ясно разве только — слишком мало Павлик пожил.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Каждый человек знает, Великая Отечественная война пришла в Советский Союз через территорию Белорусской Республики. И потому должно быть понятно, основная тяжесть с первых дней коснулась её жителей. Немец прошёл быстро, но потребовалось ещё больше усилий по удержанию местного населения в повиновении. Особо расцвело партизанское движение, изначально действовавшее самостоятельно. Поныне известны случаи громких диверсий, умело проводимых против инфраструктуры, подконтрольной немцам. Но Иван Шамякин взялся писать немного о другом. Он посмотрел на белорусов, как на вынужденных претерпевать лишения, всё более ожесточаясь против врага. Посмотрел и на немцев, увидев в них не жестоких зверей, пришедших стирать людей в пыль, а более ожесточившихся под гнётом оказываемого им сопротивления. Всё это Шамякин описывал, опираясь на слова других, поскольку сам с 1940 года проходил службу в Мурманске.

Перед читателем обычная белорусская деревня. Изредка туда наведываются немцы, всегда с целью обнаружить партизан или им помогающих. В случае обнаружения следовала немедленная расправа. То есть Шамякин представлял ситуацию так, что согласись белорусы терпеть присутствие немцев на своей земле, никто бы не стал сжигать их дома и казнить людей. Наоборот, оставленным для охранения немцам хотелось служить в спокойствии и тишине. Они желали провести дни без участия в боевых действиях. Сам же Шамякин говорит, сколь на деле всё оказывалось иначе. Находясь на белорусских землях, немцы считали, будто на фронте гораздо легче, поскольку тут можно быть убитым в любой момент, да и фактически оказывалось, удержать контроль сложнее, нежели продвигаться на позициях вглубь Советского Союза.

Читатель может не согласиться с подобным мнением. Тогда нужно посмотреть на описываемых немцев в начале произведения. Они улыбаются белорусам, не таят на них зла. Если кто говорил о насилии над женщинами, немецкое начальство тех сурово наказывало. То есть немцы понимали, насколько опасно жестоко обращаться с местными. В последующем Шамякин предложил поступки немцев считать за проявление страха. Они доводили себя до безумия, особенно в случае случайного спасения от снайперской пули. Однажды попав в подобную ситуацию, человеческое в них исчезало, и более к белорусам пощады они не испытывали. Отныне уничтожали всякого, самую малость причастного к партизанам: прилюдно казнили всех родственников. Вследствие этого обоюдная ненависть многократно усиливалась.

Учитывая такие сложности в понимании неприязни между немцами и белорусами, Шамякин добавил в повествование предателей. Без их присутствия произведение осталось бы неполным. Предатели белорусского народа действовали умело. Многие планы не находили развития, вовремя пресекаемые. Особого внимания должен быть удостоен случай, как белорусские партизаны задумали проникнуть в ставку немецкого командования под видом своих, приведя в действие взрывное устройство. Шамякин этот момент рассмотрел со всех сторон. Читателю оставалось пожалеть диверсанта, обречённого принести себя в жертву, приведя приговор немцам в исполнение. И отчасти сочувствовал врагу, вынужденному погибнуть из-за сложившихся против него обстоятельств. Но предателю читатель точно не проявил сочувствия. Касательно данных представителей белорусского народа Шамякин не сделал ничего, чтобы хотя бы как-то понять и принять их мотивацию.

Кто бы не говорил, будто «Глубокое течение» — типичная книга о Великой Отечественной войне и о белорусских партизанах, с таким мнением соглашаться не следует. Позже будут писать о происходивших тогда событиях, используя полагающийся пафос, клишировано. А у Ивана Шамякина показаны прежде всего люди — одни, шедшие порабощать по воле, навязанной им сверху, и другие, добровольно посчитавшие за необходимое отстаивать неприкосновенность родной для них земли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №4

«Не слишком ли много Штирлица?» — могли спросить Семёнова после публикации «Бомбы для председателя». А Семёнов, не разобравшись в сути вопроса, должен был ответить: «Как видите, Штирлица снова практически нет на страницах». Но вопрос касался очередного произведения вокруг одного и того же внутреннего персонажа, переходящего из книги вот уже в четвёртую книгу подряд. А Семёнов всё-таки ответил верно: Штирлиц вновь скрывается от читателя, заметный разве только в начале и в конце повествования. Главными героями действия стали другие. Например, прокурор Берг, предельно честный человек, желающий пролить свет на тёмные поступки деятелей, вышедших из недавнего мрачного прошлого Германии. Поэтому, кто желает поговорить именно о Штирлице, должен опираться на другие произведения. Сам же Семёнов дал представление читателю — довольно книг о разведчике, пусть эта станет последней.

События происходят в современные для автора дни — в 1967 году. Случается несколько загадочных происшествий. Одно — смерть немецкого гражданина, сына влиятельного предпринимателя. Другое — убийство болгарина, аспиранта при Исаеве. Оба как-то связаны с ростом неонационалистических настроений. Это интересует прокурора Берга. Подключается и Исаев, ведущий собственное расследование. Читателя должен интересовать ход мысли именно Берга. Семёнов представил его больным стариком, постоянно сетующим на проблемы со здоровьем. Он словно бы оживает на страницах, когда всякий разговор сводит к тому, как тяжело ему даётся язва двенадцатиперстной кишки. Допрос следует за допросом, которые изредка разбавляются прочими сценами.

О чём эти прочие сцены? Чаще они переносят читателя в прошлое, как бы продолжая события после «Семнадцати мгновений весны». Гитлер заканчивает жизненный путь, передавая полномочия Карлу Дёницу. Война завершается. Рассказ на этом не заканчивался — следовало повествование про увлечения Гиммлера. Семёнов, как и прежде, оставался верен рваному стилю. Вот на страницах рассуждения о превалировании астрологии над астрономией, о мужской и женской верности, о чём-то ещё. Вновь возникает сцена с допросом, Берг снова жалуется на здоровье, в очередной раз вспоминает Третий Рейх, когда он служил нацистам, отстаивая правду несправедливо обвиняемых. Читатель начинал путаться, не видя сути проводимого расследования. Вспоминал и про Штирлица-Исаева. Куда он потерялся? И к чему всё это должно было быть увязано в одно произведение?

Всё разрешается быстро, практически неожиданно. Умелые действия Исаева спасут положение, а преступники будут выведены на чистую воду. Без каких-либо к тому предпосылок. Читатель начинал понимать, насколько ему знакомый Штирлиц прежде не был столь уверен в своих поступках. Тут он пошёл на отчаянный шаг, применив метод шантажа. А читатель наконец-то понял, почему в название вынесена «Бомба для председателя» (или как первоначально произведение называлось — «Бомба для господина председателя»). Что касалось Берга, к тому моменту уже умершего, то он стал одной из жертв, в череде которых следующей должен был стать Исаев, по воле писателя разгадавший подстроенные против него козни.

Теперь с циклом об Исаеве-Штирлице должно быть покончено. Да и где ему найти применение, если только не случится из ряда вон выходящего события. Впрочем, Семёнов ещё вернётся к данному персонажу. Совсем скоро выйдет сериал по книге «Семнадцать мгновений весны», после успеха которого вне воли придётся вернуться к каким-либо другим событиям, в которых мог себя проявить Штирлиц. Пока же читатель с сожалением закрывал книгу, не найдя в тексте ладного для ознакомления сюжета. Ещё не раз читатель подумает о прекрасных экранизациях по произведениям Юлиана Семёнова, тогда как само повествование от писателя его в который уже раз разочарует.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писать книги может каждый. Их даже будут читать, как бы плохо ты их не написал. И даже будут читать хорошо, чем хуже ты это сделал. А если получится занять собственную нишу, воспользовавшись тем или иным положением, честь тебе и хвала. Вот родился Александр Соколов, подвергся влиянию культурного переосмысления в шестидесятых годах, эмигрировал, став образцом того, чего нет и не могло быть в Советском Союзе. Он был иным. За это полюбили и вознесли, не разбираясь, каким образом он писал. Да и зачем разбираться. Уже многие прознали про Кортасара, писавшего пусть и своеобразно, зато мастерски. Захотелось Соколову, теперь уже Саше, изложить нечто подобное. Благо, ему удавалось строить предложения так, чтобы середина не сходилась с началом, не говоря уже о конце. Вместо ладного повествования получалась полнейшая бессмыслица. Спасло положение описание школы для умственно отсталых, чем следовало бы и ограничиться, стерев всё написанное до того. Потому, к сожалению, под грузом значительной части малосодержательного текста, такое произведение не жалко будет отдать на растопку.

Как же построен текст у Соколова? Например, в одном предложении могут быть использованы слова «написать», «пишу» и «написал». Не говоря уже о различных «тра-та-та» и «па-па-па». Игра со словами и звуками продолжается на протяжении всего произведения. Много бесед, ни к чему не приводящих. Допустим, даётся задание описать что-нибудь. Что описать? Опиши стены. Описал. Опиши цветы. И цветы описал. А что за окном? За окном вокзал. Опиши его. И рельсы опиши. И шпалы иди посчитай. Молодец! Правильно заметил, паровоз говорит: «Ту-ту-ту».

Читатель не в силах понять авторскую идею? С этим никто не спорит. Может и аудитория у книги должна быть несколько иная? Поймут книгу скорее те, про кого в одной из частей Соколов взялся рассказывать, без стеснения называя их дураками. Они всё равно не обидятся. Дураки должны быть выше обид. Удивительно в этом даже то, как книгу берутся хвалить люди, от которых этого вроде бы не ожидаешь, вместе с тем — начинаешь к ним относиться с ещё большим подозрением. Кто хвалил? Андрей Битов. Может в связи с родством душ. Когда сам склонен писать в похожем стиле, не посмеешь обидеть собрата по творчеству. Глядишь, сочтут за очень умного человека. Только очень умные поймут прозу как Битова, так и Саши Соколова.

Нужно всё отставить в сторону. Не смотреть на творческие потуги. Набраться сил, прочитывая читаемые читаемо читающиеся строки, обессиленно с силой вдыхая и выдыхая вдыхаемо-выдыхаемую душно-воздушную до кислотного привкуса кислородную смесь. Или себя заставив поставить представленное иначе, взяв взятое за предвзятое, осмыслив в ином роде-кислороде. Вот так вот! Взять и не взять, бросая отбросив, часть отдав на растопку, оставив часть о школе дураков. Там увидеть, как детей учит уже умерший учитель, как ребята ходят с ним на рыбалку, ведя любопытные для них беседы. И если бы не это, никто бы не посмотрел на книгу Саши Соколова.

Что же Соколов? Он сделал вид, словно написал о душевнобольном человеке. Таким видит он наш мир. Почему тогда не написал, расставив нужные акценты? Или не умел иным образом излагать? Читателю остаётся думать, насколько тяжело понять некоторых творцов, особенно в тех случаях, когда узнаёшь про их способности ладно творить. Да не желают некоторые люди быть похожими на других, при всей присущей им похожести.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Интерес к исторической прозе побудил Бахревского вновь отразить события, возможно имевшие место в годы царствования Алексея Тишайшего. Новым персонажем был выбран мифологический разбойник Кудеяр. Каждый народ искал своего защитника, готовый наделить нужными для того качествами едва ли не кого угодно, притворно представляя за своего радетеля. И с века шестнадцатого пошёл слух о некоем атамане, чья воля настолько сильна, что перед нею склонит голову сам царь-батюшка. Но был ли подобный атаман в действительности? Бахревский поступил проще, сделав звание разбойника Кудеяра переходящим. Когда прежний владелец имени умирал, он передавал его следующему, порою едва ли не случайному человеку. Оттого разбойник Кудеяр продолжал жить, впервые появившийся на устах молвы где-то во времена Василия III, пережив Ивана Грозного, события Смутного времени, благополучно дожив до времён Алексея Тишайшего. Но жить ему оставалось недолго, поскольку начнут появляться другие атаманы, вроде Степана Разина и Емельяна Пугачёва, память о которых затмит его имя.

Читателю может не понравиться построение предложений. Владислав пишет так, словно излагает древнерусским способом, побуждая воспринимать рассказываемое за нечто подлинно героическое. Да и начало у произведения величественное — в Москву прибыл патриарх Антиохийский Макарий вести разговоры с русским царём, но по незнанию русского языка, с трудом говорил на плохо ему знакомом греческом, поскольку родным для него был арабский, и турецким владел сносно. В посольском же приказе был человек особый — Георгий Драгоман, успевший побывать в Валахии, в Турции и в Англии. За некое надуманное прегрешение его бросают в темницу, где один из сидельцев ему раскрыл расположение атаманского клада, заодно передав право на имя разбойника Кудеяра. Так на глазах читателя начинает создаваться отражение желаний простого русского народа. Только не совсем было понятно, что именно не устраивало народ в действиях царя Алексея Тишайшего, тогда прозываемого иначе — Алексеем Михайловичем.

Причину недовольства Бахревский вскоре поясняет. Против царя народ ничего не думает. А думает против бояр, отбиравших последнее. Царь-батюшка и не ведает о творимом ими на Руси. Взросла пшеница при плохом урожае, бояре кроху не оставят. Самую худую лошадь себе заберут. Крестьянину оставалось ложиться и помирать. И как с этим начнёт бороться Кудеяр? По вере народной — сам отберёт у бояр, раздав бедным. На деле же боролся Кудеяр скорее с ветром, так как отобранное стремительно дорожало, становясь вовсе недоступным для крестьянина. Случались и другие несчастья. Ежели война с Польшей, пшеница шла на прокорм армии. Где уж о мужике думать? Что касается ряда успешных действий Кудеяра, они становились допустимыми за счёт внешних действий царской власти, когда не имелось возможности направить войска для усмирения внутреннего бунта. Ещё бы не имелось на страницах мыслей о благородном происхождении разбойника Кудеяра, будто бы им являлся сам Василий Шуйский.

Разумно осмысливать происходящее на страницах не требуется. Бахревский ещё раз попробовал силы, утвердившись во мнении о необходимости и дальше писать подобное. Пока у него это получалось крайне поверхностно. Последующие произведения раскроют талант гораздо полнее. И читать его произведения станет подлинно интересно. Всё-таки имелась у Владислава особенность показать историю со стороны, о которой прежде читатель не задумывался. Даже повествование о Кудеяре — напоминание о словно бы утраченной легенде. Забыли люди такого атамана, мифологизировав уже новых радетелей за торжество справедливости. Впрочем, Бахревский лишь внёс лепту в его осмысление, создав представление, будто Кудеяр продолжал жить, оставшись в тени прочих атаманов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Родина» | Книга №2

Как не рассказать о том, что на тот момент происходило? Без утайки от читателя поведать о всевозможных проблемах. А можно ли о том писать? На протяжении четырёх лет Анна Караваева работала над новым произведением, ставшим продолжением предыдущего. То есть перед читателем второй том сочинения, должного в будущем получить прозвание «Родина». О происходящем на фронте читатель узнавал тем же образом, как и действующие лица. То есть посредственном стен-газет, газетных и радиосводок. Никто не выражал сомнения в возможности Советского Союза справиться с продолжавшим углубляться внутрь территории противником. Вот уже предстояли битвы за Крым и Сталинград. Получившие ранения, отправлялись на лечение, а кто-то получал распоряжение продолжить деятельность на уральском заводе. Поэтому читатель вновь оказывался в обществе прежде знакомых ему действующих лиц.

Что происходит на заводе? Все желают достигать успехов в производстве. А девчата, сообразуясь с собственным разумением, заявляют о желании создания женской бригады. Надо полагать, такие случаи действительно были. Раз существовали отдельные подразделения из женщин на передовой, почему бы таким не быть в заводской среде? Но не всё так просто делается, предстоит отстаивать правоту личного мнения.

Или другая особенность тылового быта — смерть родственников и знакомых на войне. Вот погибает сын, моральный дух отца падает. Вместо улучшения показателей, отец впадает в депрессию, даже уходит в запой. Во многих ли произведениях того времени озвучивалась данная проблема? Довольно тяжело припомнить. Караваева смотрела на происходившее со своей стороны, предлагая читателю не отрицать подобного. Пусть у других писателей отцы гордятся сыновьями, отдавшими жизнь за правое дело, и такие отцы начинают трудиться ещё больше, подлинно улучшая показатели.

Менее значимое затруднение, всё-таки влияющее на эффективность производства, — общие человеческие нужды. По весне сажать картофель, по осени — выкапывать. Ходить по грибы в сезон. Нужды завода при этом ставились на последнее место. Не совсем в духе соцреализма: заметит читатель. Тогда Караваева ставила на вид действительно значимую проблему — социализацию вернувшихся с войны по ранению с увечьями. Как им быть? Пользы от них ждать не приходилось. Люди находились в подавленном состоянии. Но и с ними требовалось проводить работу. Справиться с управлением некоторыми механизмами можно и одной рукой. Если вовсе нет возможности, читай трудящимся газету, что сэкономит их время на ознакомление с известями о происходящем.

Рассказывает Анна и про молодых людей, в чьих жилах кипит кровь от любовных чувств. Это ведь не менее вредит производству. Для них следует создать пример. Поэтому на страницах парень и девушка, решив встречаться, не могут чувствовать себя спокойными, когда на заводе требуется выполнять план, тогда как они бездельно прогуливаются. Как им поступить в такой ситуации? Счастливыми отправиться на завод, помогая перевыполнять план.

К чему в итоге подведёт Караваева читателя? Деятельность предприятия безусловно важна, как важны и трудящиеся люди. При этом нельзя требовать полной отдачи производству. А если таковая присутствует — не мешать её претворению. Желают работницы создать женскую бригаду, нет видимых причин им в том мешать. Помешаешь, упадёт дисциплина. Закрутишь гайки, пойдёт ропот. Ежели учесть складывавшийся фон, женская бригада ни в чём не уступит смешанным или чисто мужским, как и во всех прочих случаях, когда речь касается советских людей того времени.

Затронув столь много важных для внимания тем, Анна завершала повествование. Далее следовало вести речь о первых годах послевоенной жизни.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Как рассказать об Армении так, чтобы было интересно читателю? И о какой именно Армении рассказывать? Можно погрузиться довольно глубоко в историю, вспомнив первые цивилизации Междуречья, а можно излить поток слов во славу социалистического строя, позволившего Армении добиться высот, словно прежде для неё небывалых. И поскольку Шагинян рассказывает о путешествии по Советской Армении, все её исторические выкладки становятся фоном, важным для внимания в самую последнюю очередь.

Что из себя представляет Армения? Особое место. Там холоднее, если въехать с юга. И там теплее, если приехать с севера. Это уникальное свойство, связанное с особой средней высотностью региона. Как не привести историю про Лукулла, пошедшего походом в здешние земли ранним летом, надеясь иметь прокорм для лошадей и созревший урожай для армии, а заставшего будто бы середину весны. Как не рассказать про озеро Севан? Настолько уникальное, что вокруг него строится вся жизнь живущих в Армении людей.

Про Армению Шагинян писала и раньше. К 1922 году относится первый очерк. Теперь же, всё написанное прежде, объединялось с личным присутствием Мариэтты, предпринявшей путешествие. Касательно личных впечатлений, читатель ожидал рассказ в другом ракурсе. Очевидно, превозносить заслуги в составе Советского Союза необходимо. Читателю понятно, жизнь вообще разительно преобразилась. Хотя, память поколений всегда ограничена коротким промежутком. Как понять, как жили на здешних землях прежде? Только лишь по рассказам стариков. А в более давние времена? Сообразно собственному разумению после прочтения книг по истории. Одно можно установить точно, Армения преобразилась, получив все нужные для того ресурсы.

Действительно, при каких других условиях Армения, Азербайджан и Грузия могли добровольно объединится в единую федерацию, которая стала одной из советских республик? Такое кажется невозможным. Может в глубине веков и было нечто подобное. Но точно не на добровольных началах. Это объединение дало Армении многое. Пусть Шагинян на данном моменте не сильно акцентирует внимание, всего лишь предлагая в качестве причин, почему на момент изложения Армения стала столь развитой республикой. Обязательным Мариэтта посчитала больше рассказать про развитие революционного движения. Что до принятия христианства в качестве основной религии или развития армянской письменности, всё это важно, и этому уделяется некоторое количество страниц, читателю думается, в плане описания именно путешествия не может считаться за уместное, каким образом рассудила сама Мариэтта Шагинян.

Значительная часть повествования — непосредственно путешествие. Как оно излагается? В форме выкладок. Вот есть курорт Джермук, уникальный по своим свойствам. Вот Зангезур, некогда населённый сильными волей людьми. Вот долина Арарата. А вот Ереван, располагающийся словно бы в яме, ниже всего, что есть в Армении. Вот есть армянская кухня. Вот есть мацони. А вот гора на территории самой Армении, не менее важная, нежели Арарат. Внимая такому повествованию, читатель продолжает ощущать нехватку чего-то определённого. Может, не видит самого автора в повествовании. К чему тогда этот историко-географический справочник?

В качестве завершения даётся представление, Армения всегда была частью происходившего в мире. Она рядом с древними цивилизациями Междуречья, часть походов Александра Македонского, эллинская культура посредством последующего римского влияния, самое раннее принятие христианства, византийские дела, противостояние множественным захватчикам с Востока, а теперь — Армения в составе величайшего государства на планете.

Насколько труд Шагинян остаётся востребованным? Если только как историческое свидетельство о состоянии Армении после тридцати лет в качестве советской республики. Переизданий не случалось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее