Метка: литература ссср

С тысячу едва ли не минувших лет, о сюжетах тех же самых — в мотивах печальных, пел ещё одну историю Вургун — мобед, для Востока — пожалуй, сакральных. Пел Низами когда-то, Алишер Навои, легенда и сказка древних некогда земель, отражали чувства и думы тогда они свои. Верь теперь ты этому или не верь. Каждый вкладывал личное, будучи словно прав. На разный лад и с разных смотрели сторон. С учётом времени, в интересах держав. А что потомку? Дело в чём? Вот Вургун, Азербайджана поэт, увидел иное в хрестоматийном сюжете: любви между Ширин и Хосровом нет, Фархад у Ширин был на примете. И что скажешь? Остаётся молчать. Такова воля творца — видеть всё так. Да и надо ли иначе теперь былое понимать? Былое — на дне настоящем всегда за колпак.

Беда в другом — в политических реалиях дней. Не о любви следовало тогда говорить. Верен или не верен будешь девице своей, с пониманием иного предстояло ведь жить. Оттого над прошлым словно плотный туман, ведомо сугубо в аспектах политических понимание, нужен с Византией мир — женись на Марьям, а не нужен — к Ирану иди на заклание. Что до любви? Не до любви сильным мира сего. Иными живут представлениями. Живут во имя блага прежде всего, в борьбе постоянной с сомнениями. Но любовь! Любовь несёт надеждам крах. Вторгается и крушит врагов пуще. Так поступай ты потому на риск и страх, оказываясь в событиях гуще. Таков Хосров, чья воля не удел Вургуна: Ширин любить должна другого. Что до красы, хоть будь и юна, не предпочтёт она Хосрова.

Клонил Вургун, смотря иначе. В который раз в строках Шекспир. Так может потому не стало в жизни у Ширин удачи? Тянулись руки плод запретный взять — инжир. Фархада горек путь, он примет смерть. Ширин влюблённая пронзит себя кинжалом. В поэзии крепка пребудет эта твердь — великое сокрыто стало в малом. Таков конец. А что же между? В том следует простить читавшего. К поэзии о вновь одном и том же — невежду. И от таких сюжетов потому уставшего. Разбавит Вургун, рассказав о древнем мире, до арабов как жили, к чему стремился люд, сочинив поэзию, сыграв на стихотворной лире. Кому надо — те и это поймут.

Но как поступил Вургун? Любовь он разбил. Хосрова Ширин всё же любила. Был полководец ей чрезмерно любезен и мил, в думах о нём она дни свои проводила. Фархад любил Ширин, безответно казалось. Развивая мысль, Вургун сильнее любовь Ширин разбивал. А после показал, что от любви той осталось, почему пыл любви столь быстро угасал. С иной Хосров, неважен аспект нужды в том государства. Любить другого предпочла Ширин. Пав по итогу от невольного коварства. Быть может стало то одной из тут надуманных причин.

Ещё один сюжет. Пускай! Не раз напишут о событиях тех дней. Ты хочешь или нет… читай иль не читай. Делись ответно мыслью ты своей. Любой народ хранит предание о том, как юноша любил, любила как его юница, как повстречаться думали тайком и с жизнью думали проститься. Всё прочее — театр! И драма на подмостках. Каких бы не достигли полюбившие друг друга лет. О стариках истории есть и о подростках. И часто гаснет между ними свет. Иначе не могли они прожить. Перевязав стихами пьесу о былом, Вургун сказал, как думал изложить. Такое мы не раз ещё увидим и прочтём.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Написав пьесу об исторических предпосылках определения казаков на территории Сечи, Корнейчук взялся за отражение обыденного для советского гражданина явления — спора вокруг методов о коллективизации. Каким бы образом не происходило укрупнение хозяйств, сколько не имелось при этом разногласий, главным оставался сам принцип. Но как об этом рассказать, не задев чьих-либо чувств? Корнейчук отличался особым пониманием такта, ни в чём не думая идти наперекор обстоятельствам. После даже станут рассказывать, как Сталин лично выразил автору одобрение заразительным смехом. А есть ли ещё ситуации, когда вспоминали не о доходчивых замечаниях Сталина? Только с годами степень восприятия пьесы Корнейчука постепенно понижалась, пока не сошла на нет, вместе с прежней эпохой. Теперь это один из инструментов, позволяющих посмотреть на жизнь времён продолжения становления советской власти, аккурат накануне Великой Отечественной войны.

Современный зритель встречал театральные постановки с воодушевлением. Всё-таки Корнейчук избрал способ комедийно обставить им задуманный процесс отображения коллективизации. Это понятно по фамилиям и прозвищам действующих лиц: Чеснок, Галушка, Пуп, Долгоносик, Редька. Для реалистичности происходящего в повествование была внесена личность Будённого, авторитет которого должен помочь разрешить имевшиеся у действующих лиц споры. Можно не говорить, о чём именно шёл спор. Кажется, будто о несущественном. Только если есть желание избавиться от стереотипов, закладываемых в понимание советской действительности тех самых тридцатых годов, когда случился пик желания избавиться от иных представлений о полагающемся быть при свершившемся расслоении большевиков с последующим противоборством. На сцене в той же мере происходила борьба, пусть и без острого накала. Однако, претензии высказывались обоюдоострые, вполне способные подвести всякое ответственное лицо под расстрельную статью.

Это позже начнут говорить о борьбе лучшего с хорошим. Как в одном колхозе всё хорошо, в другом ещё лучше, и настолько лучше должно быть в абсолютно любом колхозе. Пока же во всех колхозах одинаково хорошо. Именно такое мнение складывается у зрителя, когда он смотрел представленное ему действие, подмечая действительность. Ведь и правда — поставленные рядом друг с другом, колхозы не особо жаловали такое присутствие. Делиться никто ничем за просто так не желал. Продать другому колхозу дешевле не имел желания вовсе. Скорее каждый хотел обогатиться в троекратном размере. Оттого и действие перенасыщено абсурдом. Как же так? Да разве лишь: товарищи ежели бранятся, скорее тешатся. Все понимают важность проделанной работы… Или не все? Тогда пусть зритель смотрит и думает, насколько он прав, либо не прав, в том, что считает для себя более правильным. И уж явно не следует идти путём разногласий. Нужно смотреть на всякий разлад с изрядной долей юмора.

Что же Будённый? Центральная фигура, притягивающая основное внимание. Не самим фактом своего присутствия, он нужен для примирения противоборствующих сторон. Его ждёт каждый из представленных вниманию председателей, все они товарищи по гражданской войне. Прежде, можно сказать, кашу из одного котелка ели. Это сейчас их мир не берёт. Для пущего веселья, и повышения уровня грамотности у зрителя, Корнейчук вмешал за место каши шекспировские страсти в современный для действующих лиц котелок. Тут и невеста, чью свадьбу Будённый обязывался посетить, не согласная с волей отца, уже готовая наложить на себя руки, подобно поступку Джульетты. Тут и раскуривание страниц от книги по изгнанию духов. Да разговоры про Москву, где даже шерсть на асфальте пытаются выращивать.

А к чему это всё было? Потомку уже никогда не понять.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём именно брался сообщить Корнейчук, взявшись отразить исторический выбор Богдана Хмельницкого? При этом надо учесть те методы, по мнению автора, которые были использованы. И насколько следовало забыть о жизни самого Богдана Хмельницкого, чтобы поставить перед ним единственную задачу? Тут бы следовало сказать, что прожить жизнь — это не поле перейти. В случае казацкой Сечи — данное выражение звучит особенно примечательно. Находясь между крупными политическими силами, Сечь оказывалась крепко зажатой, когда требовалось сделать выбор в пользу определённой стороны. Тот же Хмельницкий мог склоняться в сторону Польши, Турции или Руси, в зависимости от обещаемых для Сечи послаблений. По итогу выгоднее всего оказалось перейти под русское управление. Однако, Корнейчук допишет пьесу в 1938 году, ориентируясь на события, происходившие в Советском Союзе в середине тридцатых годов.

В Советском Союзе создавалось представление о внутренних противодействующих силах. Не все хотели видеть государство под управлением Сталина, вследствие чего репрессивный аппарат был задействован в полную меру. Причём, надо понимать, разворачиваться он мог на стойких убеждениях живших тогда людей, считавших за позволительное действовать максимально жёсткими методами. Не требовалось указания сверху. Это всякий раз происходит из одновременно возникающего чувства коллективной необходимости. Как в случае укрепления имевшейся тогда власти, то оно применимо и в случае рассмотрения деятельности происходящего в годы Богдана Хмельницкого. Только при Хмельницком ещё не устоялось представления, будто соглашение с Русью является лучшим из возможных. Но такое мнение возникало из внутренних побуждений большинства, в случае необходимости готового поставить крест на самом Богдане Хмельницком, реши он перейти под власть шляхты. Такой аспект отразил и Корнейчук, когда Хмельницкого сравнили с Иудой уже за сам факт отправки послов к полякам.

Основной мотив в содержании — выявление неблагожелательных элементов. Истинный казак обязательно должен быть православного вероисповедания. Причина понятна — поляки исповедуют католичество. Если кто станет креститься на католический манер, того без долгих раздумий повесят на ближайшем дереве. Это был самый верный способ выявить неблагожелательные элементы, коими считались не только внутренние предатели, но шпионы и лазутчики всех мастей. Проще в этом увидеть не саму рознь во взглядах, гораздо лучше это сравнить со смутой, то есть с подобием гражданской войны. Именно данный аспект Корнейчук отразил в первом действии, чтобы зритель лучше понимал, при каких обстоятельствах жил и действовал Богдан Хмельницкий.

Второе действие — выбор доли для Сечи. Почему именно Русь? Больше из-за понимания меньшего количества расхождений во взглядах. С польскими панами у казаков дела не складывались в виду непримиримого отношения шляхты. Какие Польше не делай предложения — всякий раз казакам указывалось на их место. Поэтому, сделай Хмельницкий выбор в польскую сторону, Сечь станет придатком без права на проявление самостоятельности. А если учесть постоянную польскую раздробленность во взглядах, так называемый — демократизм, Сечь вновь разойдётся во мнениях. В турецкую сторону выбор вовсе не лежал — иная религия и представления о жизни. Оставалась только Русь, которая позволит существовать при уже устоявшихся порядках, толком никакого воздействия не оказывая.

Повествуя, оставалось довести до прямых боевых столкновений. Там для внимания за важное останется прежний мотив — поиск предателей. Кто из соратников договорился со шляхтой? Чьи действия привели к падению морального духа? И прочее. Обязательно найдут виновных, даже не считающих себя за совершивших хоть самую малость нечто непоправимое. Для драматического эффекта в действие добавлена смерть верных людей, сперва подозреваемых в предательстве, на деле павших от чужого навета, когда требовалось переложить вину с собственных плеч.

Александр Корнейчук тем и заключил сложность выбора: турки держали в плену сына Хмельницкого, а поляки жалили подобно змеям.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Знакомясь с произведениями советских классиков, читатель всегда недоумевает. Каким образом удалось настолько изменить ход мысли у людей, чего никак не получалось осуществить прежде? Или всё сказывалось для красного словца? Кетлинская писала «Мужество» как раз в тот момент, когда советское государство подвергалось внутренней трансформации за счёт просеивания старых кадров. Истина гласит: революция всегда пожирает своих детей. А если не сама революция, то приходящие ей на смену. Получалось так, что смена выходила в виде альтруистически настроенных молодых людей, готовых жить в едином порыве со всеми, забыв о собственных нуждах, потому как их главным желанием становится необходимость трудиться на благо страны. Кто шёл в отказ, те подвергались общественному порицанию с последующим забвением. Но так как революция должна была пожрать без остатка едва ли не всех её осуществивших, то требовалась литература вроде «Мужества», где эти элементы будут выявлены и устранены.

Кетлинская с того и начинает повествование, давая представление о новом обществе. Молодёжь ничего не знает о прежде происходившем, сконцентрированная на единственном — на трудах революционеров. Правда читатель всё равно сомневается, насколько молодёжь об этом знает сама, не перенимая со слов других. Советской молодёжи это не требовалось. Их дело — быть всегда в окружении коллектива. Если надо ехать осваивать целину — поедут. Заберутся в самые глухие места. Может показаться, именно такие поступки являются воплощением мужества. Скорее нужно говорить об юношеском максимализме. Кетлинская не могла обойти вниманием момент, всё-таки показав стахановца, посчитавшего необходимость ехать на Дальний Восток за наказание. Скорее сделав это для острастки и в качестве примера всякому, дабы понимали — пока соглашаются быть с коллективом, они всегда востребованы, как единожды скажут слово против, всякая их заслуга будет тут же забыта.

Что надо понять, человеческое общество при лучшем своём развитии неизменно будет стремиться к модели, описанной на страницах «Мужества». Таков оптимальный путь развития, когда общий интерес возобладает над личным. За досадным исключением — в определённый момент произойдёт сбой, стоит личному интересу возобладать над общим. Такого в произведении у Кетлинской не случится. Пока читатель видит общество, готовое обустроить быт в чистом поле, планируя возвести большой город с полагающейся ему для функционирования инфраструктурой. Только вот Кетлинская не станет описывать сам производственный процесс, принявшись наполнять страницы скорее творческой самодеятельностью. Ребятам ведь следует чем-то занять досуг после трудовых смен, пусть и делать это будут на примитивном уровне. Оставалось надеяться, трудились они гораздо лучше, нежели на уровне самодеятельности. Впрочем, советская литература постепенно наполнялась произведениями-инструкциями, где можно было подсмотреть почти все аспекты трудовой деятельности.

Непонятным останется для читателя отношение автора к коренному населению юга Дальнего Востока — к нанайцам. Какую книгу не возьми, всегда нанайцы обставляются за дикий народ, приобщающийся к ценностям прибывших к ним людей. Уже как с двести лет они соседствовали с русскими, взаимно обогащаясь культурно. Позже Николай Задорнов расскажет, как нанайцы успешно породнились с русскими, перенимая быт. У Кетлинской иная точка зрения — породниться придётся заново.

Оставалось рассказать читателю о тяжёлой внутренней борьбе. Революция пожрала своих детей, но эхо тех дней не угасло. Не обойтись без персонажа, горящего мыслями за дело советского государства, которому будут указывать на его прошлое. Одни оправдаются за счёт несознательности, которую перебороли ясным пониманием необходимости жить устремлениями во благо. Другие — подлинные хулители — пойдут на всё, вплоть до самоистязания, лишь бы втереться в доверие, намереваясь устраивать саботажи на производстве. Кто за дело советской правды — заслужит прощение, прочих ждёт порицание… и может даже расстрел, памятуя о жёстких процессах конца тридцатых годов.

Не всё выходило однозначно. Так Кетлинская описала кражу кирпичей ради благого дела. Как же это в духе революционного порыва. Забрать у одних, потому как другим нужнее. Да о том если и думать, то в парадигме борьбы хорошего с лучшим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Вторая Индокитайская война началась в 1955 году, затронув Вьетнам, Лаос и Камбоджу. Активное участие в разраставшемся конфликте проявили США, постоянно наращивая присутствие в регионе. В декабре 1967 года в зону боевых действий в качестве журналиста был отправлен Юлиан Семёнов. Составленные им заметки впоследствии опубликованы. Для советского читателя это стало ещё одной возможностью понять о происходивших во Вьетнаме и Лаосе процессах, узнать о методах ведения войны со стороны США.

Что Семёнов отметил — благоприятное отношение вьетнамцев к советским гражданам. Они уважительно принимали культуру Советского Союза, зная о многом. Во Вьетнаме встречалось обилие переводов русской литературы, была популярна поэзия Симонова, особенно в виде песен на вьетнамском языке. Как популярна и сама советская музыка. Сохранялись пережитки колониальной поры — праздновали католическое Рождество.

Но в заметках Семёнова важно другое — представление о жизни во Вьетнаме. Невзирая на публикации в западной пьесе, американцы бомбили абсолютно всё, совершая ежедневные вылеты. В зоне, куда могли добраться их самолёты, не оставалось вовсе никаких строений, не исключая больницы и школы. Города перенасыщены чёрными отверстиями в земле — индивидуальными бомбоубежищами полтора на два метра. Американцы бомбили по 23 часа кряду. Когда стихала сирена и американцы переставали бомбить, Юлиан беседовал с местными жителями о разном. Поехав в джунгли, увидел стёртые бомбардировками города.

Семёнову дали совет посетить Лаос, чтобы своими глазами увидеть, как американцы его «не бомбят». Пока же он в ночь на тридцать первое декабря спасался от бомбардировки под бананом, оный же и поедая, вследствие чего предновогодний день провёл в знакомстве с восточной медициной, поскольку испытал нежелательную реакцию в виде позывов на тошноту. После Юлиан сообщил, каким образом нужно чистить банан по-ханойски — сперва нужно разломить пополам, после чего очистить.

Рассказывая о Вьетнаме, Семёнов указал на шестьдесят населяющих его народностей. Причём некоторые живут в столь глухих местах, что всего лишь несколько лет назад впервые увидели автомобиль и услышали радио. А про один народ сообщил, как у них не принято стучать в дверь, каким образом поступают пришедшие со злым намерением; друг перед входом сыграет на флейте.

Второго января Семёнов оставил короткую запись — «бомбят с утра до ночи и с ночи до утра». Третьего января погода испортилась, налёты прекратились. Юлиан отправился в горы, где встретился с французским коммунистом, видел мимо проезжавших японских журналистов. Пятого января — наблюдал за боем четырёх «Миг-21» против восьми «Фантомов». Девятого января посчитал количество уничтоженных американцами школ — более трёх тысяч, в которых могло обучаться три миллиона детей. Двенадцатого января указал на отвратительное поведение американского писателя Стейнбека во Вьетнаме.

Пятнадцатого января выехал в Лаос. И сразу увидел, как отказывавшиеся от слов о бомбовых ударах по Лаосу, американцы всё-таки его бомбили. Причём с тем же усердием, с каким бомбили Вьетнам. Если не бомбили, то забрасывали с воздуха листовками, призывая национальные меньшинства перейти на свою сторону, создавая представление о сытой, сладкой и красивой жизни, обещая оным обеспечить всякого. То и дело американцы забрасывали диверсантов, отчего Семёнов не раз боялся с ними столкнуться и постоянно передвигался тайными тропами.

Если читатель поймёт из записей Семёнова о причинах местной розни, то Юлиан не сделал усилий, чтобы объяснить, какой интерес исходит от американцев. Надо полагать, это было понятно без дополнительного напоминания. Но Семёнов не говорит, будто всё было хорошо до американских авианалётов. Жизнь в регионе не складывалась ещё с колониальной поры.

Двадцать третьего января американцы говорили, что бомбят только юг Лаоса, где происходит сообщение с силами ДРВ, при этом Семёнов знал — север страны стали бомбить чаще и сильнее. Двадцать четвёртого января Юлиан встретился с принцем Суфанувонгом, рассказав, как тот уже одиннадцать лет живёт в пещерах и делит с простым народом тяготы войны. Сам Суфанувонг получил образование во Франции, став мостостроителем, после чего наводил мосты в Юго-Восточной Азии. При этом Суфанувонг знает тринадцать языков. Теперь принц говорил, как американцы уйдут — мир сразу восстановится. Двадцать шестого января Семёнов сообщил — Лаос бомбят фосфорными бомбами, газ от которых стелется по земле и проникает в пещеры.

Двадцать седьмого января уехал во Вьетнам, а тридцатого — на китайском самолёте добрался в Пекин, где провёл три дня в изоляции, если и выходя в город, то под присмотром хунвэйбина. И об этом Семёнов говорить совсем не захотел.

Что Юлиан понял о народах Вьетнама и Лаоса — американцам никогда не сломить их дух.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Америка убивает! Так Илья Ильф умрёт через год, после того как вернётся из рабочей поездки. Повинен ли в том американский воздух, фастфуд или обострившееся заболевание? Можно не рассуждать. Это специальная оговорка, без которой читатель не заинтересуется данным текстом. Но предлагается проследить и установить, быть может причина смерти всё-таки будет обнаружена.

Нет надобности размышлять, чем отличалась жизнь в США от жизни в СССР, как от жизни в России или в какой-либо другой стране. У жизни в США есть свои характерные особенности, за тем лишь исключением — эти особенности распространяются по всему миру. Причём по тем же принципам, по которым они успешно функционируют в самих США. Всё до банальности просто: надо создать такие условия, чтобы одна часть общества желала трудиться на благо другой части общества, испытывая при этом минимальный уровень дискомфорта, не побуждаемая к поиску более лучшей жизни. Ильф и Петров так и говорили — что-то может быть совершенно ненужным, если же это хоть кому-то приносит прибыль, то оно будет существовать. Например, трамвай, доставляющий больше неудобства, нежели пользы.

Прибыв в Нью-Йорк, Ильф и Петров сразу пришли к выводу — попали в страну честных людей. Они видели, как на улице лежала стопка газет. Берёшь газету, оставляешь рядом деньги. Если американец дал обещание что-то сделать, то его обязательно сдержит. Продолжая ходить по городу, посещали небоскрёбы, отдавая дань уважения построившим их людям. Посетили Бродвей, ночлежки, трущобы. С удивлением отметили: в местах, где делают бизнес, там мужчины не снимают шляпу в присутствии женщин. Подивились и тому, что на противоположной стороне Гудзона другой штат, где иная налоговая ставка. Продолжая делать наблюдения, отметили подход к питанию американцев, которые не едят, а заправляются пищей, потому как еда лишена вкуса. Могла быть вкуснее? Да те, кто извлекает из этого прибыль, доволен имеющимся уровнем спроса. После побывали на гонках, сочтя за скучное зрелище, куда люди приходят с одним желанием — стать свидетелем крупной аварии. Не понравился им и бурлеск, проходивший по одинаковому сценарию: выходили девушки без талантов, примечательные лишь медленным раздеванием, в чём ничего особенного не было. Довелось увидеться с Хемингуэем, тот пригласил как-нибудь вместе порыбачить, тогда как мечтал посетить Советский Союз, особенно желая доехать до Алтая. После тюрьма Синг-Синг, где посмотрели на электрический стул. Посетили бокс, рестлинг, родео. Лишь затем приобрели автомобиль Форд, причём без печки и радио, сумев только тогда предпринять задуманное ими путешествие.

Чем хороша Америка, так это дорогами. Они ровные и гладкие. Хорош и автомобильный сервис. Отчасти хороша однообразностью, из-за чего любой городок на пути — это словно тот же самый город, отличающийся названием, пусть и не всегда. Можно даже подумать — рассказать будет не о чем. Однако, Ильф и Петров находят интересующие их моменты. Так они встретили продавца попкорна с сочным украинским говором, что уже тридцать лет перебивался с места на место, не сумев обрести постоянного угла. Посетили «умный дом» тех лет, наполненный образцами технического совершенства. И тогда же рассказали о причинах роста американской экономики, главным фактором для которой является высокая покупательная способность у населения. То есть всё можно купить в рассрочку. Более того, если отдать старую модель, получишь скидку на новую. Без какого-либо принуждения. Покупатель видел, насколько новая модель превосходит старую. Так отчего откладывать покупку? А если покупатель не знал о новой модели… Такого быть не могло! С помощью рекламы ему напомнят обо всём, что ему полагается купить. Да ему даже деньги будут выделяться штатом, с тем лишь требованием, чтобы потратил в ближайшее время и в определённой сфере. Безумие? Вовсе нет. Покупатель должен всегда иметь возможность купить! Это главный залог успеха любого бизнеса.

Доехав до конвейера по производству автомобилей Форд, увидели, как всякого работника можно обучить всего за двадцать минут. Этого вполне достаточно, чтобы он освоил тот минимум операций, должные им выполняться в течение рабочей смены. Потому на конвейере была низкая зарплата, и работали там в основном поляки, негры и прочий персонал низкой квалификации. Затем там же посетили музей старой техники, побеседовали с соратником Эдисона, имели встречу с самим Фордом.

Преодолев тысячу миль, доехали до Чикаго — город грязных и вонючих улочек, соседствующих с богатыми домами. В местных газетах преобладали сводки о том, кто кого убил. Столкнулись с «рэкетом». Причём, объясняя это слово, Ильф и Петров пришли к выводу, что он пронизывает Америку со всех сторон. Основное определение — приходят в лавку громилы, требуя им платить за охрану. Или просят проголосовать за нужного кандидата, благодаря чему тебе «точно не станет худо». Даже если тебя один врач отправляет к другому, по итогу получив за то часть его прибыли, то это является таким же «рэкетом».

Не всякий читатель знает, однако Ильф и Петров напомнили, как до тридцатых годов США считали Филиппины частью своей территории, теперь будто бы на добровольных началах предоставив им право на независимость. Рассказывая дальше, посетили концерт Рахманинова, отметив отсутствующее у американцев понимание искусства. Побывали в доме Марка Твена. В Канзасе встретили еврея из Бендер, а в Нью-Мексико — русскую женщину, жившую среди индейцев пуэбло. Проехав ряд достопримечательностей, добрались до Сан-Франциско, единственный город на их пути, мало чем похожий на прочие американские города. И вот последовал рассказ о голливудском кино. Проживая в Москве, доводилось смотреть лучшее из американских новинок, тогда как они тогда не знали, что девяносто процентов снимаемого в Голливуде — шлак, не распространяемый далее Америки.

Оставалось сказать единственное: смотреть на Америку можно, и можно за нею наблюдать, но жить там решительно невозможно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Вставай, страна огромная» — знакомые многим слова. «Сердце, тебе не хочется покоя» — кто не знает этих слов? «Нам песня строить и жить помогает» — носит поныне молва. А кто назвать автора спустя полвека-век окажется готов? Василий Лебедев-Кумач — поэт из песенного стана, человек великой и горькой судьбы. Его радость некогда, ныне как рана. Да не будем излишне грубы. Можно сказать про рифму, верлибр, размер… что угодно. Найти огрехи. Это легко! Важно другое — написано годно. Хватит, пожалуй, того.

Писал поэт изрядно, многих возвышал он: водовозов, лыжников и трактористов. Тех профессий выбрано им подлинно с легион. Мог писать даже незамысловато про туристов. Поэзия о них, удел особого интереса. Не вспомнит ценитель ни одной из написанных поэтом строчек. Они пусты, нет в них и малого веса. Они были к лучшему шагом — в мелкий шажочек. Да ценили Василия за песни в кино, в титрах было указано «Кумач». Под этим псевдонимом писать он начал давно. Может и тогда не ведали, что за рифмач. Но слова, как грому подобны, пела страна: «Легко на сердце от песни весёлой». Для человека приятно удобны, хоть за станком он слушал, хоть внимал вместе со школой. Так Кумач в поэзию ещё громче входил: «Кто с песней по жизни шагает, тот нигде и никогда не пропадёт». Отныне всякий это каждому говорил. А Кумач слова новые ещё не раз после найдёт.

«Как много девушек хороших», и там же — «Как хорошо на свете жить»: из слов настолько же приятных и пригожих, не всякий может песню сочинить. Да о стране, её живописуя, Кумач подумал и изрек, пленительно её рисуя: «Много в ней полей лесов и рек». Сказал — другой такой страны не знает, где человек так вольно дышит, где молодой уверенно ступает, и старика всегда везде любой услышит. Такого поэта дала миру земля, русский дух выше звёзд возвышая: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля» — снова говорил Кумач, в песенном ритме слагая.

За всё это, и может за что-то другое, стихи Кумача выше всего оценив, решение было простое. Наградить премией Сталина — за стихотворные тексты общеизвестных песен. Этим поэтом взято важное, на плечи им взвалено, он радостью к жизни всем интересен. Проще есть, писал на подлинную благость, как «Жил отважный капитан», реализуя свой напор и радость, что «объездил много стран», чья смелость покоряет моря, но порою он становится забывчив, потому как «улыбка — флаг корабля». Оттого каждый капитан поныне улыбчив.

Есть другая песня, чуть позже написанная — в день тяжёлый для страны, звал Кумач биться «С проклятою ордой!». Вскоре ставшей символом трудной борьбы: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Об этом нельзя не сказать, и забывать о том в той же мере не следует, как бы не хотелось и не желалось считать, но не всякий народ дух этот наследует.

Кумач показал, сколь сильна и беззаветна сила людей, пропитанных горечью, счастьем и верою, гордых той самой волей долгой своей, готовых отвесить обидчикам полною мерою. И кто бы как не судил о былом, о поступках не судил самого поэта, в мире не живёт человек настолько простом, и не бывает одного на всё ответа. Важно другое — здесь и сейчас — ковать счастье не отходя от огня. Ценят пусть разное, пока свет горит в глазах, не погас: важна радость каждого дня!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэт Джамбул о чём писал? Помнит ли о том потомок? О чём поэт Джабаев думал, чем дышал? Чей глас как будто небывало громок. Да не писал Джамбул, слагал он песни. Акын казахских был степей. Кому же они были интересны? Каких прославил он людей? Пел жизнь свою, минуло время, ушло в былое как песок, не тяготило его бремя, и слог не был его высок. Шли годы, он давно старик, о чём он пел — то позабыто. Так жить акын привык. Его былое потому сокрыто. Есть строчки малые, они хранимы, без связки сущей, они есть. Для понимания поэта применимы, их полагается учесть. Но тот Джамбул, кой славен стал, родился в год тридцать шестой, когда слагать без устали он стал, расставшись с горькою слезой. Запел акын про счастье республик советских, оды слагал о Сталине разно. Пел в выражениях крайне простецких, обильно и каждый раз однообразно.

Был Казахстан окутан туманом, и вот пришла советская власть. Всяк был над ними словно ханом, всем им пришлось навеки пасть. Пел Джамбул, об этом прознав, в разговоры со всеми вступая. Пел везде, струну верную взяв, ещё раз Сталина вспоминая. Видел Ленина мавзолей, самого Ленина узрел, проникся мыслью снова своей, сколь был Ленин важен и смел. Он словно не умер, живой, лежит спокойный и мудрый на вид, покоится пусть с миром родной, не зря им каждый миг стался прожит. В Сталине ленинский огонь продолжает гореть! Всякий тянулся посетить Джамбула. Может свою ему песню даже пропеть, став гостем юрты его и аула. Тычина гостил, гостил и Калинин, дружен народ советских земель. С ними Джабаев-акын, конечно, единен: одна на всех в Союзе стала цель.

Пел Джамбул обо всём. Пел про метро, как Каганович сам лопатой копал. О смерти Горького пел, сколь великим был сей человек. Псами Троцкого, Зиновьева и Каменева Джабаев назвал, желавших укоротить им так любимого Сталина век. Солнце земли — Сталин для Джамбула-акына. Под знаменем Сталина счастлив народ. Вспомнил и про другого земли русской сына. О Пушкине Джабаев слов хороших найдёт. До всего он тянулся — радио и газеты. Испанским братьям в добрый путь их дела. Всюду помогут, всех прославят Советы. А песня акына всё дальше вела. Чапая подвиг, батыра сего, возвысила песня Джамбула. И ещё много о чём и много чего — слышали гости аула. В годы войны Джабаев петь продолжал, сзывая идти скорее на войну, он и сына вперёд всех отправлял, коль судьба страны на кону.

И за все старания, приложить которые Джабаев сумел, удостоен хвалы, почитания, о чём бы он снова не пел. Помнить будут его, пока песок в былое не уйдёт. Позабудут тогда очень скоро. Переменятся люди, словно новый народ, Джабаева поэзия им станет вроде позора. Такова жизнь, как не живи, и не жил бы лучше никак. Оставь в стороне думы свои, из мрака всё равно идёшь во мрак. Избавлена страна от ига прошлых дней, стремилась постичь счастье новых лет, да нет до того дела у столь же новых людей, у них на всё другой ответ. Пройдут годы, может вспомнят Джамбула, иным посмотрят на жизнь его взглядом. Пока же упрёки — жизнь сама упрекнула. Раз Сталина нет, то зачем им Джамбул, своё имя ставивший рядом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Порыв един, пора тридцатых, а в жизни всё налажено весьма, прошёл тот миг стихов зубатых, и речь всегда теперь пряма. Сбылась мечта, едины люди, счастливо зажил весь народ: довольны, сытые, обуты. Их идеал вперёд ведёт. Но каждый тем отличен от другого, хранит поныне свой язык. То разве плохо? Что такого? Спасибо тем, кто большевик. Тычина рад, лилась строка, семьи единой описал он чувство, считал теперь того за земляка, с кем разделял своё искусство. В стране советской ценен стал поэт, откуда бы он не был родом. Ему пошлёт Тычина ласковый привет, а после породнится с тем народом.

В степях казахских Павел был, кумыс он пил, ловил он ветер, пред ним Джамбул — его хвалил, с утра начав — по самый вечер. И говорил Тычина, то смакуя, о славе партии в горах и над полями, Джамбула искренне обрадовал, волнуя, готовый говорить всегда стихами. Ему Джамбул, как есть Джамбул, любил он как пропеть протяжно, ответно песню растянул, насколько послужить на благо людям важно. В том суть поэта, его жизнь и право, на благо партии встречать рассвет, о деле нужном без боязни величаво — об этом пусть поёт поэт.

Но ведь поэт — до той поры творец, пока он нечто созидает. Писать он должен как храбрец, и сам он это знает. Про торжество пролетариата! Про стяжание побед! И снова — от рассвета до заката — вперёд на много новых лет. А если кто за рубежом, кого опала до земли согнула, кто бит был вражеским мечом, кого судьба во мрак тянула, тех поддержать желал Тычина. Там славен путь борца Барбюса. Неважно, какова причина. Страдалец он под игом западного гнуса. О чём бы Павел не брался излагать во строках, кто бы не находился под его прицелом, всякого должен одолевать страх, если он не славил дела партии первым делом.

Чем Тычина мог читателя удивить? Вставками на грузинском языке. Красиво он умел нужное слово применить. Очень просто. Налегке. Что читателю с того? Вовсе ничего. Подивиться самобытности речи. Хватит сказать, сколь смотрел высоко, сколь плодотворны были его встречи. С Джамбулом говорил, пел казахские песни, и в Грузии находил с кем говорить. Знания языков были ему полезны, умел талант Тычина применить.

Порою уходил он мыслями назад, к ушедшему вернувшись, в прошлое-былое. О Коцюбинском вспоминать был рад, то время помянуть седое. Чему учился, что тогда постигал, «субботы» как доводилось проводить. В строках о той поре и Горький снова оживал. Сплетал Тычина в память дней тех нить. Писал обо всём, ибо счастлив в советской стране. Есть весомый к тому повод. Человек в Союзе ценен вдвойне. Это разве ли не довод?

Да мало стихов, если сборник единственный брать. Наберётся их разве с малый десяток. Кто захочет — другие может читать. А для премии Сталинской — пусть будет краток. О братстве народов наберётся от силы пять, прочие — о прошлом и про Крым, всё равно предстоит изложенное однозначно понять. Да всякому ясно, о чём говорим.

Беда в ином, к чему разговор словно и не подводи. Разве о том, куда не посмотри, о чём не задумайся, к чему не склонись, жизнь проживи ярко и на пользу другим. О тебе потомки скажут — жил он неправильно, его сторонись, к словам его оставайся глухим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Однажды кто-то о чём-то рассказал, так родилась мысль о допустимости этого. После человечество не раз делало попытки установить истину, не имея к тому никаких возможностей. Таковых историй достаточно, вроде всё той же Атлантиды. Есть и много придуманных историй, когда описывается похождение в труднодоступные местности, где будто бы кипит жизнь, к концу повествования обязательно уничтожаемая автором. На протяжении девятнадцатого столетия кто о том только не писал, продолжили рассказывать и в начале следующего века. А куда мог отправиться житель России? Искать нечто, наполненное отголосками древности, можно было среди гор и где-нибудь на просторах тайги, но лучше на одном из островов северного океана. Ещё лучше пусть тот остров словно бы существовал короткое время, на деле являясь наносом почвы на льды, впоследствии исчезнувший в результате таяния. Зато появилась возможность придумать повествование о путешествии в подлинно затерянный мир, где сохранилась жизнь в её реликтовом представлении. Почему бы не поверить Владимиру Обручеву хоть на самый краткий миг?

Нужно именно поверить. Нет необходимости опираться на фактическую допустимость этого. Ведь верит читатель Жюлю Верну, Артуру Конан Дойлу и Райдеру Хаггарду, так отчего такой возможности лишать написанное Обручевым. Правда, в тексте у Владимира излишнее представление о допустимости им показываемого. С чем никак не желается согласиться. В любом случае, читатель знакомится с миром, который в действительности никогда не существовал. Потому нужно просто довериться авторским предположениям. Пускай на Земле Санникова живут мифические онкилоны и дожившие до начала двадцатого века неандертальцы. Пускай там можно встретить мамонтов и прочих древних созданий. Да пускай там хоть бродят динозавры, пожелай оных в тех местах поселить автор. Видимо, идеи дарвинистов тогда не пользовались особым почётом, раз обитатели Земли Санникова десятками тысячелетий не претерпевали изменений.

Где кончается прелесть повествования? К моменту знакомства с онкилонами твёрдая научная основа произведения уступила место вольным фантазиям. Полагается думать разве о том, как российский читатель горько сожалел об отсутствии у него собственных примеров приобщения к чему-то навроде попадания на остров, где живут туземцы в набедренных повязках. Ими должны были быть не воинственные народы в пределах холодных российских просторов, а обитатели мест, приравненных к аналогичным за райские. Пожалуй, Обручев стал первым, кто посчитал допустимость существования чего-то вроде тропиков в водах северного океана. Измыслив это, продолжил развивать повествование в совершенно непонятную для читателя сторону.

Ведь что происходит на страницах? Экспедиция находит Землю Санникова, собирает им требуемый материал для доказательной базы и… решает остаться жить на острове, заведя семейные отношения с онкилонами. После участие в жизни племени, разбирательство с возникающими разногласиями, неспособность повлиять на «пещерные» предрассудки. Дабы поставить точку в растянутом донельзя повествовании, Обручев вспомнил о твёрдой научной основе, сделав предположение, как Земля Санникова могла быть уничтожена. И только тогда позволил экспедиции отправиться в обратный путь, заодно уничтожив всю доказательную базу, бывшую собранной на единственную упряжку.

Читателю оставалось понять самое очевидное — никакого приключения не было. Впечатлительный читатель, конечно же, полностью поверит автору. Так обычно и рождаются легенды. Стоит в будущем, после глобального потрясения, кому-нибудь ознакомиться с текстом «Земли Санникова», как возродится представление о мифическом острове, на котором жили древние существа. Даже сам автор заключает, что члены экспедиции были готовы отправиться обратно и заново собрать доказательную базу, чему помешала русско-японская война. Но читатель никогда не забудет, как на Землю Санникова членов экспедиции принесла льдина, и повторить свой путь тем же маршрутом они никогда бы не смогли.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее