Метка: литература ссср

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №7

Проблематика балканских государств остро встала после начала распада Османской империи, постепенно сдававшей позиции, уступая напору Австро-Венгрии и России. Внутренние конфликты привели к взаимному обострению, вылившиеся в постоянную агрессию. Это должно быть интересно для каждого, кто проявит внимание к данному региону. Однако, сложность состоит в том, что очень трудно найти художественную литературу, способную приковать внимание читателя. Не смог об этом рассказать и Юлиан Семёнов. Причина его неудачи — стремительное погружение в события, которые невозможно понять без подготовки. Если читатель в курсе происходившего на Балканах хотя бы с конца Первой Мировой войны до начала следующего большого вооружённого конфликта, тогда такой читатель оценит беллетристику Семёнова. Иной же читатель сможет понять единственное — в случае нападения Третьего рейха на Югославию, должно последовать нападение на Советский Союз.

Семёнов начал повествовать с отвлечённой темы — с журналистских будней. Кому война, а кто-то пишет репортажи с места, находясь в отдалении от любых происшествий, получая нужную информацию посредством общения с причастными лицами. Съехавшись на Балканы, журналисты не ведут непосредственной деятельности, предпочитая драться за сосиски и пиво. Лишь журналисты из Советского Союза имеют выдержку, с презрением наблюдая за безумством западной пишущей братии. А ещё советские журналисты смотрят на политическую карту Европы, представленную преимущественно в коричневых оттенках разросшейся территории под контролем Третьего рейха. И среди прочих оказывается Штирлиц, опять ведущий деятельность по информированию Москвы. Но какая его задача на этот раз? Ему точно не по силам остановить разлад внутри Югославии, грозящий должным последовать развалом.

Пишет Семёнов в прежней манере — быстро, плотно и без определённой цели. На страницах появляются политические фигуры, ведутся беседы. После их место занимают другие фигуры, говорят почти о том же. Можно предположить, Юлиан желал донести до читателя сложность взаимоотношения югославских внутренних образований. Видно участие ведущих сербских и хорватских политических деятелей. Каждый хочет чего-то для себя и для своего народа, готов рассматривать варианты продолжения политики под протекторатом Третьего рейха или Советского Союза. Семёнов всё более наполнял страницы, не давая пояснений происходящему. Читателю оставалось сетовать: коли автор в достаточной мере разобрался в показываемой ситуации, тогда отчего не дал дельных рассуждений по рассматриваемому вопросу? Из-за этого понимание у читателя происходило в моменты появления известных политиков, чьи интересы могли распространяться на Югославию.

Читателю в «Альтернативе» больше прочего интересен Штирлиц. И если довелось дойти до данной книги, значит сохраняется интерес и к творчеству самого Юлиана Семёнова. Удаётся установить следующее: Штирлицу тридцать один год, он занимается исключительно самоедством, в каждом поступке опасаясь быть раскрытым. Штирлица можно вовсе убрать со страниц, содержание произведения от этого нисколько не пострадает. Семёнов использовал его сугубо для связки предлагаемых историй, должных быть связанными одним сквозным персонажем. Но убери из текста Штирлица, интерес читателя мог вовсе не коснуться «Альтернативы». Получалось, Семёнов окончательно стал заложником придуманного им литературного героя, словно не планируя развивать писательский талант.

Самого главного Семёнов не расскажет. Юлиан описывал подготовительную почву для действий Третьего рейха. Югославские политики всё-таки войдут в сферу влияния Гитлера. А что дальше? О том читатель пусть узнаёт из сторонних источников. Тогда ему станет известно, как описываемое Юлианом Семёновым не будет иметь значения, поскольку всё рухнет буквально через два дня после подписания акта о присоединении Югославии к договору между Третьим рейхом, Италией и Японией.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Лукьяненко-студент, увлекающийся фантастикой, пишет «Пристань жёлтых кораблей». Как к молодому автору — к нему особое отношение. Предпринимались поиски, на кого его стиль всё-таки похож. Читателю это может быть малопонятно, потому как проводить аналогии не всегда уместно. Сам же Лукьяненко ссылался на Крапивина. Сергей так и говорил — вновь увлёкся чтением этого писателя. И прочие, неизменно, подводили разговор на такую же тему. Всем виделся Крапивин. Но насколько можно быть в этом уверенным? С годами, когда о Крапивине знает уже не так много читателей, мало кто задумается, будто Лукьяненко мог черпать вдохновение, основываясь на его творчестве. Наоборот, о чём нигде не сказано, зато читателем считывается лучше всего — схожесть «Пристани жёлтых кораблей» с чем-то вроде сюжетной основы «Хроник Амбера» Роджера Желязны. А на деле всё гораздо проще — во всякой литературе можно найти похожее, и делать на том определённые выводы. Но чаще это происходит, если о самом произведении не можешь толком сказать ничего путного.

Вчитывавшиеся в текст, разбирая содержание на составляющие, установили: главный герой попадает в обстоятельства временных коллизий, стремясь внести изменения в одно из событий, благодаря чему удастся остановить ход времени. Но это подсказка сверху. Сам читатель вникает в текст, представленный его вниманию подобием хаотично возникающих ситуаций. Даже кажется, Лукьяненко написал космооперу, где в век высоких технологий продолжают сражаться с помощью холодного оружия. Только представляемый на страницах мир словно застыл в прошлом. Однако, в ходу бластеры и прочее, используемое фантастами для отражения должного происходить в будущем. На первый взгляд — Лукьяненко смешал в кучу эпохи, позволив всему существовать одновременно.

Выясняется другое — есть патруль безвременья. Тут бы передать привет Полу Андерсону, в книгах которого фигурировала похожая структура. У Лукьяненко патруль действует иначе, перемещаясь во времени, стараясь не вмешиваться в происходящее. Всем известно, кем они являются, для каких целей функционируют. Парадокс происходящего в другом. Главный герой мог повздорить с патрульными, а после с ними встретиться ещё раз. Причём, он с ними уже встретился и повздорил, тогда как для патрульных данное событие ещё не наступило. При таких обстоятельствах можно накрутить и перекрутить, вызывая у читателя головокружение. Да вот Сергей ещё не обрёл талант к созданию глубоких историй, ограничиваясь поверхностным представлением описываемого.

Как в таком мире жить? Можно попасть в определённое время, приняв условия существования в оном. Хочешь, живи в подобии средневековья или в веке высоких технологий. Держись при этом вдали от точек временных разрывов, если не желаешь перенестись ещё куда-то. Кто-то выражает несогласие, используя для своей выгоды технологии будущего, применяя их в прошлом. А главный герой решает замкнуть петлю времени, поскольку вскоре с Земли полетит корабль, из-за которого всё описываемое и начнёт происходить: о чём все заблаговременно осведомлены. Старт корабля нужно отложить.

Читатель должен отметить, у Лукьяненко была возможность дать зачин миру временных коллизий. В нём следовало развивать различные сюжетные линии. На выходе получилась бы частично самобытная авторская вселенная, о которой после предстояло сказать много раз. Этого не случилось. Как Сергей прежде говорил — вытянуть замысел до размера романа у него на первых порах не получалось. Старайся Лукьяненко писать обильнее, из-под его пера предстояло выйти водянистому тексту, в котором его талант сочинителя был обязан утонуть. И Сергей продолжал совершенствоваться, придумывая новые обстоятельства для рассказов и повестей.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Что и в какой последовательности было написано из раннего творчества? Повесть «Тринадцатый город» принято относить к 1986 году. Да и сам Лукьяненко говорил, изначально он хотел писать романы, но не имел для того соответствующей возможности. Поэтому «Тринадцатый город» нужно считать недописанным романом. А ещё лучше принять за пробу пера. Ведь на кого-то Сергей равнялся. Чьи именно произведения он мог взять в качестве примерных? Обычно говорят о Стругацких. Читателю может скорее привидеться стиль Станислава Лема. Для читателя то не несёт существенной важности, если сам читатель не склонен считать себя знатоком фантастики определённого периода создания. Гораздо лучше на примере «Тринадцатого города» увидеть стремление Лукьяненко к созданию произведений, основанных на фантастических допущениях.

Есть мнение о том, как лучше всего попробовать силы в писательском ремесле. Нужно взять произведение состоявшегося писателя, переписав его под себя. Полученный результат никому нельзя показывать, с ним следует сразу же распрощаться. Переписывая чужое произведение, можно понять сам механизм создания художественного текста. Впрочем, существуют писатели, продолжающие переписывать под себя, добиваясь широкого читательского внимания. Но писатель, претендующий на большее, обязательно усвоит урок, постепенно вырабатывая собственный стиль. Понимая всё это, проще смотришь на «Тринадцатый город». Пусть и не умея определить, насколько подобные рассуждения могут быть соотнесены с текстом повести.

Нужно говорить о другом, Сергей писал «Тринадцатый город» в духе антиутопии — о том будущем, где человек продолжит думать о необходимости подстраивать общественные интересы под собственные. Дабы это лучше понять, в созданных для человечества условиях оказывается постороннее лицо, воспитанное в другом понимании должного быть. Неся свет, как такому лицу желается думать, он начинает пытаться изменить действительность. Такое воспринимается за обыденный сюжет для фантастического произведения. Сколько было таких героев, бросающихся нести людям доброе и вечное, никак не желая понять причины, побудившие общество сформироваться определённым образом.

Может на Лукьяненко оказала влияние обыденность советского государства, где порицалось любое отклонение от принятого за норму. Сергей довёл это до крайней степени неприятия. Допускается определённое, тогда как прочее порицается, вплоть до остракизма. Каждый член общества должен быть равен другому, причём абсолютно во всём. Насколько такое может быть реализуемо? При определённых порядках — без возражений. Будь желание, в обществе у всех будет один цвет волос, и вполне вероятно — даже рост. Может быть запрет на проявление чувств: кто заплачет, того сразу подвергнут изгнанию.

Раз столь строгие порядки, значит должны быть тому противящиеся. Поэтому Лукьяненко разделил представленное им общество на проживающих в городах и вне их. Вне города человек может плакать и иметь разный цвет волос, и он осведомлён о запретах среди городских жителей. А вот населяющие города — не владеют информацией об ином понимании бытия. И что с этой информацией следует делать? Потому-то и мнится читателю стиль Станислава Лема. Создав ситуацию, писатель обязывается рассуждать над её разрешением, пока не сможет всего уяснить, после чего будет поставлена точка. Исключение тут в том, что у Лема человек исходит из минимума у него имеющихся возможностей, порою он полностью зависим от обстоятельств. У Лукьяненко на планету с такими порядками прилетел землянин на хорошо оснащённом вооружением корабле, угрожая применением силы, вплоть до уничтожения городов, если с его мнением не захотят соглашаться.

Как быть людям? Некогда мир пережил тяжёлую войну, большинство людей ушли под землю, приняв решение пересмотреть смысл человеческих побуждений. Боясь новой войны на истребление, они создали общество, где подавлялось проявление чувств и эмоций. Было вытравлено и понятие любви, благодаря чему удавалось избежать первичного проявления озлобления. Против этого решил выступить землянин, несущий свет освобождения, думая каждому позволить существовать на планете по собственному разумению.

Текст «Тринадцатого города» желается понимать именно благодаря такому ходу рассуждений, отказавшись рассматривать событийность и содержательность. На страницах произведения происходят утомительные телодвижения действующих лиц, не способствующие развитию мысли у читателя. Разве только Лукьяненко подведёт к тому, что на планете всё-таки есть место, где понимают и осознают происходящее, живя без каких-либо ограничений — в том самом городе, чьё существование подразумевается в названии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тогда ещё молодой, едва перешагнувший за двадцатилетие, Лукьяненко горел желанием созидать литературные произведения в жанре фантастики. Годом ранее Сергей уже публиковался. Но форма рассказа — это проба пера. Следовало создать произведение большего объёма. Таковым стала повесть «Атомный сон», она же — «Отложенное возмездие». Судя по основному названию, читатель должен принять описываемое за грёзы наяву. Сергей писал по наитию, может не имея чёткого представления о должном получиться результате. Как и после в других небольших произведениях, Лукьяненко стремился дать неожиданное окончание истории, вызвав тем у читателя ощущение восторга. Потому как, читая «Атомный сон», нельзя отделаться от мысли, словно представляемое вовсе не имеет значения. Автор просто представлял вниманию очередную фантазию на тему разрушенного мира, в котором людям требовалось овладеть навыками по выживанию.

Каким может быть будущее после атомной войны? Допустим, человечество частично одичает, утратив едва ли не всё из ему доступного. Часть задумается о сохранении знаний на прежнем уровне, тогда как другие люди предпочтут воплотить принцип, когда выживать полагается сильнейшему. Эти две стороны сходятся у Лукьяненко случайным образом, где один идёт по пути саморазрушения, понимаемого им дорогой к постижению совершенства, а второй — представлен в качестве осколка былой жизни, думающий об обязанном наступить улучшении. Кто из них окажется прав? Сергей так и не даст ответа на этот вопрос, посчитав придуманное завершение истории за лучшее из им тогда измышленного.

Есть ли необходимость вникать в описываемое будущее? Того не требуется. Лукьяненко показал вариацию человеческого общества, основанного на силе. А так как война случилась несколько десятилетий назад, полной трансформации ещё не произошло. Человечество продолжало существовать по инерции, основываясь на памятных людям событиях. Сергей посчитал за нужное описать сам момент катастрофы, который предпочёл оставить, создав лакуну в развитии повествования. Читатель на это закроет глаза, если не желает запутаться в созданной для него истории.

И какова эта история? Встречаются два одиноких путника, воинственно друг к другу настроенные. По воле авторского желания они продолжают идти вместе. Куда? Значения не имело. Описывая одного из путников, Сергей хранил тайну касательно другого. Кто он? И куда держал путь? Вероятно, Лукьяненко написал концовку перед началом работы над произведением: именно так хочется думать читателю. Остальное стало напластованием. То есть Сергей использовал приём писателей, создающих детективы. Придумал развязку, утаив детали для её преждевременного раскрытия. Только читатель не испытает восторг. Однако, современник Лукьяненко обязательно думал о варианте, когда мир разрушенного будущего не раз подвергнется новому разрушению, даже посредством отсутствия человека на планете. Но может благоразумие возобладает. К чему Сергей и старался подвести читателя.

Как же лучше понять содержание? Нужно предположить самое очевидное. Писатель, или кто-то из описываемых персонажей, ехал в поезде, начитавшись предостережений о последствиях холодной войны. После привиделся сон о постапокалиптическом будущем. Досмотрел ли этот кто-то свой сон до конца? Есть вероятность, всё было додумано по пробуждении. Достаточно самого факта сновидения, прочее стало авторским дополнением. Как развитие событий, происходящих без особой для них надобности, за исключением последних глав, которых могло хватить для написания поучительного рассказа. Тогда бы и нить рассуждений у читателя складывалась иначе. Потому как, оценивая именно содержание «Атомного сна» в целом, показываемое в качестве окончания сновидения становится возникшим из ниоткуда авторским желанием привнести в повествование неожиданность.

В любом случае, повесть не имела окончания. Случившийся эпизод станет одним из событий, которое в том мире никто и никогда не вспомнит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В войну поэт, пусть детский он поэт, писать он будет о войне. Писать о том, чего важнее нет, когда страна его в огне. И будет он, коль слог его всем прежде был понятен, в короткой форме далее творить, опишет он штрихами тех фашистов, что из пятен, советских граждан пожелали вразумить. А дабы громче прозвучал поэта глас, и дабы зримо стало его слово, Маршак писал, как будто не тогда — сейчас. Как будто ничего, увы, не ново. Писал Маршак в большой надежде, во красках сочных, был не сух. Рисуй иное, приставляй написанное прежде, и сохранился словно дух.

Вот «Зимний плакат»: метель, зима, сугробы, уют домашний и тепло очага. Человек советский полон злобы, бить готов пришедшего врага: «Ты каждый раз, ложась в постель, Смотри во тьму окна И помни, что метёт метель И что идёт война». Вот «Железный плакат»: двор, рутина, ничего, в том есть польза. Так считал Маршак. Собирайте больше, пригодится для всего, говорил о том он так: «Лом железный соберём Для мартена и вагранки, Чтобы вражеские танки Превратить в железный лом!»

Вот плакат «Суворовцы-чапаевцы». Что на нём отобразить? Можно ребят, детвору, юношей, взрослых людей. Главное — прогонят они фашиста, будут его бить, о том говорил Маршак в манере своей: «Бьёмся мы здорово, Рубим отчаянно, — Внуки Суворова, Дети Чапаева». Вот плакат «Отомсти», смерть на котором видна. Враг пришёл, оставив тела и разруху. Тяжело приняла то страна, но Маршак вторил согласно присущего ему духу: «Ещё недавно дым змеился над трубой, Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята… За этот детский труп в траве перед избой Любая казнь — дешёвая расплата».

О чём бы Маршак говорить не брался, любой пригодится плакат. Посыл с него звучал, читался, хоть и размером оставался маловат. Писал и на карикатуры поэт, кляня фашистов и Гитлера, омрачая их помыслы, черня им свет, значение имела каждая литера. Но то — порыв чувств, временная мера. Унизить врага, возвысившись в своих глазах. Иная у читателя возникнет вера, когда пред ним плакат, что с подписью в стихах.

Вот «Партизанский плакат»: неприятные лица, слюны капли, а напротив стоят, сжав кулаки; забыли, пожалуй, на те же грабли, ступали самоуверенных тех каблуки: «Днём барон сказал крестьянам: «Шапку с головы долой!» Ночью отдал партизанам Каску вместе с головой». Вот плакат «Дон и Волга»: рек течение, даль, горизонт, солдат уверенный стоит, озирая небо, видя растянувшийся впереди фронт, его словами Маршак говорит: «На свободе Дон и Волга. С братом встретилась сестра. Видно, ждать теперь недолго Первых весточек с Днепра!»

О таком писал Маршак, может о чём другом, чего уже не сыскать. Видно теперь, громко он звучал как, о чём никогда не нужно забывать. В общих формулировках, без какой-либо конкретики, награждён был Маршак за стихотворные тексты к плакатам и карикатурам. Славно звучал Самуил в стихах этих, излагая в присущей ему поэтике, теперь по другим вспоминаемый поводам, по иным литературам. Да и сказать более, нежели тогда сказал Маршак… Какая в том нужда? Говорил поэт не просто о чём-то — про мрак, принёсший горе и много вреда. Самое ценное — злободневная тема. Слова Маршака применимы были и будут. Ведь нападать на Россию из века в век — для Европы система: нападут, откатятся и снова забудут.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, и писать надо про это. Должен быть ясным для каждого путь любого поэта. А если не о войне, так толк в те дни писать? Не смогут граждане тебя тогда понять. И не так важно, красив или ладен твой слог. Опиши всё так, как увидеть ты смог. Пусть не оценят твоих стараний потом. Скажут: из уважения всё же прочтём, посмотрим на тяготы первой поры той войны славной, на долгие годы в памяти по важности главной.

А что же Тихонов? Как рифмовал? Он поэт-песенник, оным задолго до войны стал. Темы важные — «Советский флаг», «Перекличка героев». Хранителем Николай был советских устоев. «Когда весь город празднично одет» — из прежних творений. Читатель смотрел на поэзию такую: нет, Тихонов не поэтический гений. Сил набирался, работая над собой. Зато на голову выше стал с великой войной. Труд оценен, премия вручена. Тяжёлой отражалась в стихах тех война.

Брался писать про Ленинград, за каждого ленинградца крайне был рад. Что до содержания — суть не сообщить ясней. Свидетелем Тихонов явился горестных дней. «В лесах на полянах мшистых» — словно с фронта сводка: отрывисто, ёмко и чётко. О каждом отдельно, послужил кто и чем. Хватало в Ленинграде всяких проблем. Другим стихом в размер теперь Николай попадал. Звучал отныне громко и с умением уже рифмовал: «Растёт, шумит тот вихрь народной славы, Что славные подъемлет имена, Таким он был в свинцовый час Полтавы И в раскалённый день Бородина». В духоподъёмный пафос затем уходя, о важном отныне твердя: «Громя врага и мстя, мы твёрдо знаем, — Она пройдет, смертельная пурга. Последний залп над Рейном и Дунаем Сразит насмерть последнего врага!»

Сентябрь, газета «Правда», сорок первый год. Обо всём этом Николай Тихонов пишет, поёт. Вместе с прочими, встав с ними наравне, говорил о важном — о том, что нужно стране. Довольно и этого, творил в момент нужный. Никто не скажет — слог был натужный. Пусть кто-то забыл, а кто и не знал, внимания на Тихонова не обращал, остался Николай в истории славным поэтом. Был бы разговор лишь об этом. Не раз станет Тихонов лауреатом госпремий, будто действительно — поэтический гений. Ещё важно обстоятельство такое — поэма «Киров с нами» — творение довольно простое.

Ленинград в осаде — «по городу Киров идёт». Это важное замечание смысл поэмы несёт. В структуре прежний Тихонов песенник-поэт, говорит от души, прочего словно бы нет: «В шинели армейской походной, Как будто полков впереди, Идёт он тем шагом свободным, Каким он в сраженья ходил». И тем же слогом о заводе, прозванным именем Кирова: «Здесь нет перерывов в работе, Здесь отдых забыли и сон, Здесь люди в великой заботе, Лишь в капельках пота висок». Да снова на большой порыв побуждая советского гражданина: «И в ярости злой канонады Немецкую гробить орду В железных ночах Ленинграда На бой ленинградцы идут. И красное знамя над ними, Как знамя победы встаёт. И Кирова грозное имя Полки ленинградцев ведёт!»

Такой художник слова удостаивался высшей награды для поэта — Сталинской премии. Он становился нужным для общества отражением своего времени. Война гремела, шли тяжёлые бои, дух народный не угасал. Надо полагать, даже стих Тихонова очень нужным показался, и стал. Впереди ещё свершения, как у народа советской страны, так и у Николая Тихонова новые творения станут ценны.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Михалков для детей стихи писал — это известно. И разве это читателю не может быть интересно? Но сколько в том пользы… вот вопрос. Главное, лишь бы понял, кто не дорос. Потому как в целом мало, особого не сможешь взять. Разве только несколько стихотворений сможешь узнать. Но и того довольно, о чём бы вообще не творил поэт. Ценим ведь за малое, до прочего дела, как правило, нет. А берясь за чтение, кое-что узнаём. С чего, читатель, тогда дело начнём? Пусть из раннего будет упомянуто — стихотворение «А что у вас?» И ответом, конечно же, «А у нас на кухне газ». Или — «а у нас сегодня кошка родила вчера котят». О чём-то ведь стихи такие говорят? Или строчка — «дело было вечером, делать было нечего». Или строчка вот ещё одна — «а из нашего окна Площадь Красная видна, а из нашего окошка только улица немножко».

Не вникая в творчество для детей Михалкова глубоко, ибо вникать в поэзию для юного читателя не так легко, взрослый пройдётся, ища знакомый мотив, в памяти воспоминания о былом освежив. Возьмёт стихотворение «Мой щенок», где море озорства, не признав смысла в содержании сперва, пока не дойдёт до строчки той самой, которую он некогда читал в детстве собственном с мамой: «я не бегаю к врачу — я сама его лечу». Но в том стиль Михалкова поэта, привносить в стихотворение новое развитие для сюжета. Оттого порою стихи Михалков годами писал, безустанно чем-то вновь дополнял.

Ощутимей манера поэта по сказу о «Дяде Стёпе», начатая в тридцать пятом году. Узнавал маленький читатель, что написано было сему великану на его длинном роду. Кто же знал, кто гадал, как сей гражданин, прозванный Каланчою, страдавший от коротких рукавов и штанин, мучимый от того и сего, к чему Михалков возвращался на протяжении последующих лет, описав беды разные человека большого, кому зато море по колено, но более испытывает тщет. Как в кино ходил, его сесть на пол просили. А когда кто тонул, его спасти молили. Продолжит о нём Михалков писать и спустя годы долгие, в годы войны отправит дядю Стёпу на флот, да и после войны на службе в милиции пользу он принесёт.

Подлинно мало, но кое-что есть. «Песенку друзей» можно припомнить, как ехали они в далёкие края. Кому скажи, сразу вспомнят этот стих, выудив на свет его из забытья. Пусть в целом стих выходил на поверку безыскусным, простым. Да то не ясно взрослому человеку, ребёнку стих полон словами, не будет пустым. Михалков сам напевал, со словами играя: «Мы везем с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»

А накануне войны, когда оная в Европе вяло гремела, страна советская песни о пограничниках тогда пела. Кто про девушку, выходившую на берег крутой, а кто-то затягивал сюжет вовсе иной. Мальчишки, те должны «Андрюшку» читать были, взяв его за образец, ведь по сюжету парень-ровесник им молодец. Пришёл в магазин, выбрав в игрушки ружейную забаву. Михалков намекал детям, что послужит им вскоре на славу.

Так и о прочем, о чём бы не брался Михалков писать. Он с детьми разговаривал, с ними речь он желал поддержать. Потому пусть ребятня и решает, насколько стих Михалкова им потребен. Уж верно, ни в чём, абсолютно точно скажем, стих тот не станется вреден.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Трилогия о солдате Иване Чонкине» | Книга №1

При определённом желании можно свести к чёрному юмору любое обстоятельство. Как Джозеф Хеллер уподобил невразумительному образованию американскую армию, написав сатирическую «Уловку-22», так и Владимир Войнович взял на себя смелость опорочить советскую действительность времён начала Великой Отечественной войны. Отчего бы не написать именно таким образом? Пусть за главного героя будет глуповатый парень, обстановка в военных рядах окажется представленной ещё глупее, и столь же глупыми будут остальные действующие лица. На такой почве должно получиться нечто, о чём советские писатели ещё не писали. Благо к тому располагало время, когда авангард хоть и порицался, но сами авангардисты продолжали творить с прежним усердием. Вот и Владимир Войнович ваял нетленное творение, сведя чёрное юмористическое восприятие к опереточному действию.

Если перед чтением ознакомиться с биографией Войновича, увидеть в нём диссидента и противленца сперва советской власти, а потом критика уже российских властей, легко понять, о чём и каким образом Владимир должен был писать. Раскрывая книгу, читатель буквально с первой страницы понимал — автор будет глумиться над советской действительностью. Вместо привычного для советского читателя сюжета о благости всяких начинаний, показывалась бытовая ситуация с посадкой неисправного самолёта на колхозное поле, где за главное считалось продемонстрировать не реакцию местных жителей, тогда как скорее их животных. Например, как свинья отреагировала на посадку самолёта. Когда дело доходило до вхождения в ситуацию колхозников, все они показывались в облике пьяниц, дегенератов и олигофренов. Председатель колхоза выходил человеком с навязчивой мыслью о преследовании его со стороны стоящего выше него руководства. И если Войнович стал давать действующим лицам какую-то характеристику, её ещё не раз обыграет.

Что касается Ивана Чонкина, следом вступающего в повествование. Он такой же дегенерат и олигофрен, подобный всем прочим, о ком пишет Войнович. Чонкин ни к чему не был способен, всё у него валилось из рук, команды он не понимал. К чему подобный гротеск в начале повествования, если в дальнейшем Войнович начнёт лепить из Чонкина невероятно способного и деятельного человека? Того требовал жанр повествования, дабы сперва рассмешить читателя нелепостью главного героя, а после возвеличить, показывая более нелепыми всех остальных. То есть изначально Чонкин не ладил с огнестрельным оружием, зато потом из него выйдет отчаянный боец, способный попасть в глаз белке хоть с какого расстояния. Прежде Чонкин не мог нормально упасть и отжаться, зато в последующем в одиночку одолеет любое количество наступающих на него войск.

Войнович посчитал за нужное постоянно вмешиваться в повествование. Он словно позволял читателю живее чувствовать описываемое. Владимир часто пояснял, почему всё происходит именно так. В нужном месте, по мнению автора, следовал текст о причинах, побудивших сделать Чонкина именно таким. А измыслив это, Войнович решил рассказать подробнее, перемещая взгляд читателя к становлению Чонкина, как он рос сиротой в доме у родственников, после продолжив становление в детском доме, и как в армии он занимался только развозкой дров. Теперь же Чонкин приставлен к самолёту, должный его охранять. Тем временем случится начало войны, про самолёт и Чонкина все забудут, а когда вспомнят — последует абсурдная операция по ловле дезертира.

Так и хочется сказать, когда Войнович лепил образ Чонкина и его окружения, видя в том возможность потешиться над советской действительностью военной поры, то другой писатель, Юлиан Семёнов, создавал образ преданного советской власти человека, готового пойти за неё в огонь и в воду, служа под прикрытием с осознанием имевшейся для него опасности. Неразумно рядом ставить Чонкина и Штирлица. Однако, пусть читатель сам решает, какой образ более мог соответствовать действительности. Либо вовсе о том не задумываться, правильно понимая произведение Войновича, описывающего парадоксальные ситуации, может в какой-то степени и имевшие хождение, только возведённые автором в абсолют.

Замысел у Владимира Войновича был, он его реализовал в первой части произведения. Затем взявшись дополнить ещё одним фрагментом, тем самым — опереточным, когда градус юмора снизился, а разумное осмысление повествования вовсе сошло на нет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сборник «Футбол» разделён на три части.

Первая часть именована как «За морями — за годами и за нашей деревнею». В неё входит повесть «Футбол», достойная отдельного рассмотрения, и следующие рассказы: «Собака на картофельном поле», «Сорниководы», «Житель Пено», «Спартак» деревни Голиково» и «Государственный человек». Что-то уже знакомо читателю, другие же рассказы считаются библиографической редкостью. Как за редкость порою считается рассказ «Спартак» деревни Голиково», прежде публиковавшийся в сборнике «Дюжина». Уже по самому названию рассказ должен был быть включён в сборник «Футбол». Бахревский опять вспомнил первые послевоенные годы, когда в год отмены хлебных карточек ему довелось посмотреть матч «Спартака» из деревни Голиково. Примечателен он тем, как себя нашли на футбольном поле пострадавшие на войне, лишившиеся рук и ног. Теперь передвигающиеся с помощью протезов, футболисты показывали способность заниматься мирскими делами, без каких-либо зримых к тому ограничений. Эти люди буквально становились сильнее в глазах окружающих, видевших в тех, кто им казался калеками вне поля, достойных всяческого уважения членов общества. Слезливости повествованию Бахревский добавил за счёт того, как своё мнение переменила девушка, думавшая отказать парню без конечности. Теперь она преисполнилась противоположных чувств, смотря на парня вовсе другими глазами.

Ещё один рассказ из первой части — «Государственный человек». Занимательная история о пятикласснике, пришедшем к начальнику с претензией, будто тот не выполняет обещания. Тогда начальник назначил мальчика своим временным заместителем, поручив полностью поступать на собственное усмотрение. Что же увидел пятиклассник? Как к начальнику шли с проблемами, решение которых лежало на поверхности. Пришёл человек и жалуется — нечем кормить скотину. А в чём проблема? На дворе лето. Корма скотине должно хватать и на вольном выпасе. И так, кто бы с чем не приходил, мальчик находил для них адекватное решение ситуации. Понял тогда начальник — ему подрастает хорошая смена.

Вторая часть — «Волшебника не подглядишь» — сказочные истории: «Кипрей-Полыхань», «Маленький на воробье (Ойли)», «Кот-в-сапогах с секретами», «Серебряная ложечка для солонки» и «Колокольчик о семи лепестках». Читателю должен был быть уже знаком рассказ «Кот-в-сапогах с секретами», прочее признано за библиографическую редкость, а вот первая и последняя сказки заслуживают чуть более пристального внимания.

Повесть «Кипрей-Полыхань» Бахревский назвал подарком самому себе на день рождения. Рассказывать Владислав начал обыденно, представив вниманию учительницу младших классов, только закончившую обучение, теперь получившую распределение в труднодоступную деревню, куда она ехала всеми правдами и неправдами, в том числе временами вынужденно зайцем. Повествование строилось из типичных представлений о советском колхозе, каковое устоялось в последние десятилетия правления Сталина. Прибывшему человеку все рады, каждый предлагает посильную помощь. Учительница идёт в местный клуб, участвует в танцах и песнях. Все расположены друг к другу. Но важнее показать другое — школу. Там-то учительница узнает тайну деревенских жителей, они умеют обращаться в птиц. А это не по-советски! Учительница выскажет укор, после чего ученики потеряют способность к обращению. Дело в итоге дойдёт до приезда комиссии, должной проверить работу учительницы. И какой из всего этого вывод? Особенно при понимании, что и учительница обретёт крылья.

Сказочный рассказ «Колокольчик о семи лепестках» — сумбурное изложение неустановленных к пониманию событий. Пошла девица в лес, на полянке увидела птицу с человеческим лицом. Узнала, это создание пострадало ввиду определённых событий. Описывая продолжение истории, Бахревский всё свёл к тому, как девица загрустила, заснула, а ночью проснулась и побрела домой.

Третья часть — «Родственник цветам и траве» — состоит из очень коротких рассказов и стихотворений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Возьмём за основу понимание — Бахревский описывает случай из своего детства. А детство его пришлось на годы Великой Отечественной войны. Как это отобразить в воспоминаниях ребёнка? Можно о том упомянуть мельком, потому, сколько бы не говорили о прошлом, восприятие маленького человека останется далёким от обыденности взрослого мира. Или описываемый Владиславом мальчик был ещё слишком мал, чтобы понимать происходившее вокруг него. У этого мальчика есть основная забота — подружиться с мальчишками. Проблема заключалась в единственном — в постоянных переездах. Но ведь Бахревский описывал мальчика двенадцати или тринадцати лет, учившегося в седьмом классе. Значит в нём присутствовала сознательность. Да и война уже как три года должна закончиться. Жизнь казалась за налаживающуюся. Чем занять свой досуг? Лучше футболом. Это то занятие, которое требует минимум подготовки, особенно ежели решаешь встать на ворота.

Такое часто бывает с мальчишками. Они проходят мимо играющих в футбол ребят. Обычно место вратаря всегда остаётся свободным, поскольку мальчишки предпочитают активно играть, находя себя в атаке на соперника. Потому очень просто встать на ворота, оказавшись просто поблизости от играющих. Так происходит и с главным героем повествования. Сразу становится ясно — парень с железной хваткой. Такого пробить почти невозможно. Может Бахревский излишне идеализировал воспоминания, либо удар у мальчишек был плохо поставлен. То для повествования вовсе не имеет значения. Нужно следить за развитием мальчишеской дружбы, где на первое место ставится честность.

Главному герою повезло — проходил мимо честных ребят. Вскоре его позвали на игру против хулиганов. Но жизнь сложна. Дворовые команды не имели постоянного состава. И не было особых принципов отстаивать ворота определённых ребят. Потому, как бы того не хотелось, главный герой мог встать на ворота хулиганистых парней. Ведь и хулиганы на поверку вполне могут оказаться честными ребятами, с которыми можно организовать отряд тимуровцев.

Что до большого футбола, то главный герой посещает матчи профессиональных команд. Ему безразлично, за кого он станет болеть. Главный герой неизменно за красивый футбол. Любая нечестность на поле им воспринимается за непозволительную. Потому, как бы не забивали голы, лишь бы в рамках честной игры. Оттого главного героя могли даже побить, потому как излишне часто он радовался голам команды-соперника, находясь на трибуне болельщиков проигрывающей команды.

Не футболом едино повествование. Это одна из сторон жизни главного героя. Парень он сообразительный, любящий литературу. Посещает библиотеку, беседует там о творчестве Державина и Пушкина. Бахревский описывает и появление страсти к творчеству, на первых порах через написание стихотворений. После Владислав описал трёхдневный поход и экскурсию на завод. Вновь подводя читателя к увлечению главного героя футболом.

Важно в футболе — быть честным. Именно к этому каждый раз Бахревский стремился свести повествование. Всякому бесчестному игроку — позор. Владислав так и говорил читателю — такой футбол не нужен. Читателю оставалось согласиться с автором, так как другого варианта понимания футбола не оставалось. Можно даже добавить бессмертное выражение о том, что участие важнее, нежели победа. С чем согласится редкий футбольный болельщик, как и любой другой болельщик, желающий видеть своих любимцев в числе победителей.

Повесть «Футбол» стала основной для сборника с одноимённым названием, куда вошли прежде публиковавшиеся рассказы и стихотворения в составе периодических изданий и других сборников, включая новые произведения. Сам сборник стал библиографической редкостью, более доступный читателю в фрагментированном виде.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее