trounin.ru

«Сто лет одиночества» писались Маркесом в состоянии острой нужды — так гласит легенда. Он заложил едва ли не всё, накопил огромные долги, посчитав за необходимое в течение восемнадцати месяцев написать небывалого масштаба произведение, затронув многие аспекты жизни в Колумбии. Результат превзошёл все ожидания — «Сто лет одиночества» признали за великое наследие испаноязычной литературы. Но читатель волен в единственном укорить Маркеса — в монолитности произведения. Всё на страницах настолько спаяно, отчего требует разделения на отдельные составляющие. «Сто лет одиночества» — как огромная вселенная, где увязаны в полотно разные события, не позволяющие судить о произведении именно как об едином целом. Нельзя выразить мнение о всём произведении, не разобрав его на части.

Важным аспектом становится вхождение не просто в жизнь Колумбии, но и всей Южной Америки. Можно точно утверждать про читателя как раз Южной Америки, знающего в общих чертах об исторических процессах, происходивших на континенте. Читатель с любого другого континента об этом вовсе ничего не знает. Он располагает кое-какими сведениями о Колумбии, ничего более не понимая. Таким образом Маркес совершил невероятное — раскрыл для мира особенности быта Колумбии. Только вот не сказать, чтобы это сделал в том виде, в каком это хотели бы увидеть сами колумбийцы. Ряд аспектов скорее вызывает смущение.

И всё же, что за государство — Колумбия? Расположено оно на северо-западе Южной Америки, включает в свой состав несколько карибских островов. Но в плане географии читателя будет интересовать ограниченная территория, заключённая на пространстве между горной грядой — Андами — и Карибским морем. Где-то там должен располагаться городок Макондо — обозначенный Маркесом за место действия. Или Макондо располагался ближе к Панаме. Существенной важности то для повествования не имеет. Главное найти на карте город Риоача, откуда переселенцы потянулись вглубь Колумбии, решив остановиться в одном из местечек.

Ещё одна особенность Колумбии — богатый на разнообразие состав населения. Стоит ли об этом говорить касательно произведения? Маркес дал представление — это не влияет на происходящие события. Наоборот, в том заключается счастье Колумбии, имеющей возможность разносторонне развиваться. Беда лишь в политических представлениях, разделённых на два враждующих лагеря, между которыми всегда вспыхивают самые настоящие войны. В том лишь проблема Колумбии — в невозможности иметь единое направление развития. И Маркес это отразит на страницах произведения, поскольку гражданская война окажет прямое воздействие на описываемое на страницах.

Имея потенциал к развитию, Маркес показал обратную сторону любого процесса. Как бы всё не шло к успеху, в определённый момент всё будет подвергнуто уничтожению через возникающее у людей сомнение в необходимости продолжения выбранного пути. А это порождает совсем другие вопросы, связанные с необходимостью уповать на достигнутое благо. В той же Колумбии всякая напряжённая ситуация приходит к разрядке, длящейся такое количество времени, пока не наступает пора подвергнуть имеющееся сомнению. Можно сказать, это отражение фаталистического восприятия бытия на государственном уровне. И ежели всё это так, то когда-нибудь действительно случится ураган, должный уничтожить не просто отдельные человеческие социумы, а полностью стереть память о них.

Потому «Сто лет одиночества» — это история о том, чего никогда не происходило, но о том, что всегда и везде имеет место быть. Не так важно, использовал ли Маркес действительные эпизоды из прошлого страны, или просто своеобразно их переосмыслил, он в мельчайших подробностях изложил жизнь одного семейства, рождённого из необходимости родиться, и умершего — в силу неизбежного конца для всего сущего.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Скотт Вестерфельд предложил историю для любознательного юного читателя, любезно предупредив — всё им выдумано. Но происходящее всё-таки опирается на ряд исторических деталей, переосмысленных автором. Насколько такое допустимо, даже в качестве фантастического предположения? Ведь предложенная Вестерфельдом точка зрения даже не является альтернативной версией истории, поскольку он выдумал абсолютно всех действующих лиц, оставив отсылки только к семейству покойного австрийского эрцгерцога, среди которого не оказалось настоящих наследников, помимо одного вымышленного. Да и представленный вниманию мир — смесь технологий прошлого и когда-нибудь должного наступить будущего. То есть Скотт желал показать противостояние эпохи пара веку генной инженерии. Что из этого вышло? По «Левиафану» того установить не получится, так как это первая часть повествования, выпущенная автором в качестве самостоятельного издания.

Если вникнуть глубже, Вестерфельд предложил смотреть в будущее взглядом из прошлого. Эпоха пара у него имеет разительное отличие от классического варианта, скорее склоняясь к мех-фантастике, основанной на применении боевых роботов. Тогда всю авантюрную составляющую с семейством покойного австрийского эрцгерцога следует считать похожей в общих чертах, потому как Скотт мог измыслить выдуманное для Европы государство, где это всё может когда-нибудь произойти. В любом случае, это всё детали, усложняющие способность понять излагаемое автором. Достаточно того, что читатель должен стать очевидцем столкновения между сторонниками двух путей развития, пусть и довольно тупиковых, потому как не допускающих симбиоза или какого-либо другого развития.

Так почему Вестерфельд писал для юного читателя? Это понятно по подаче материала. Скотт не спешит, подолгу останавливаясь на определённом, никак не развивая повествование. Именно такой способ изложения становится интересным для подрастающих поколений. Они готовы вникать в описываемое, сугубо из проявления внутреннего интереса. Взрослый читатель такую подачу не оценит. Но не оценит именно в качестве литературного произведения. Можно сказать с твёрдой уверенностью, Вестерфельд писал «Левиафана» под дальнейшее создание по нему анимации или публикации в виде комикса. Читателю постоянно кажется, как в очередной описываемой сцене используется взгляд с нестандартного для восприятия угла, либо всё сопровождается яркими звуковыми эффектами. Даже легко сказать, чей стиль в произведении более всего прослеживался, столь же трепетно относящегося к связанным с паром и генной инженерией технологиям.

Но всё это слова в общем. Всем этим привлекается именно юный читатель. Всё прочее — для юной читательницы. Такая будет сопереживать как сыну покойного эрцгерцога, так и девушке на живом летающем корабле. При всей неспешности Вестерфельд всё сделал для описания характерных особенностей. И в плане подобного лучше довериться тем, кто считает развитие отношений в художественной литературе за главное. К сожалению, в «Левиафане» читатель лишь знакомится с действующими лицами, кому суждено однажды сойтись при бедственных для друг друга обстоятельствах. Почему приходится сожалеть? Не всякий читатель решится продолжать знакомиться с произведением, учитывая уже усвоенную картину придуманного автором мира, тогда как пропадает желание следить за развитием его мысли дальше.

В заключении Скотт Вестерфельд решился сообщить, из каких побуждений он исходил, предлагая историю с выдуманными действующими лицами. Да и не сообщи он такого, мало какой читатель осведомлён о судьбе детей австрийского эрцгерцога. Всё равно описываемое выдумано. Однако, читатель обязательно должен задуматься, воспринимая ему сообщаемое за дополнительную возможность поразмыслить о судьбе человечества, каждый раз разделяющегося по какому-либо принципу. И может когда-нибудь действительно произойдёт столкновение роботов и продукта генной инженерии. Даже кажется, нечто подобное уже происходит.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Можно было бы сказать — литература всегда под стать своему времени. И так уж получается — взятое ко вниманию время не богато на хорошую литературу, либо вкус у экспертного общества чрезмерно испорчен. Иначе следовало поступить гораздо разумнее. Отказать всем номинантам, совершив невозможное, объявив лауреатом Букеровской премии за 1995 год, допустим, Ричарда Олдингтона с его романом «Смерть героя», пусть и бывшего опубликованным в 1928 году. Так поступить всяко лучше, нежели пестовать нечто вроде «Дороги призраков» за авторством Пэт Баркер, построенном на повествовании будто бы вокруг схожих мотивов, только в крайне примитивных формах, должных вызвать отторжение у всякого здравомыслящего читателя.

Заявленная Пэт Баркер тема — ужасы войны. Говоря точнее, ужасы Первой Мировой войны. О том же писал Олдингтон. Но Олдингтон — очевидец, тогда как Баркер — желающая сочувствовать людям того времени. Да, Олдингтон писал осуждающе о многом, помимо войны, как и Баркер. И писал довольно нелицеприятные для общества своих дней вещи. Что же Баркер? В данном плане стала «выше». Непонятно зачем, её действующие лица оказались бесконечно похотливыми людьми, для кого отсутствие половой близости в течение нескольких месяцев настолько значительно, отчего они готовы спать с кем угодно, вплоть до животных.

Ведь не может читатель знакомиться с текстом, оставаясь безучастным к своеобразно подаваемым сценам… Может стоит относиться к ним спокойно, если бы такая подача не воспринималась за совершаемую специально. Не успев начать читать, видишь описание спермы на бедре, пускающих ветры людей, слова про тугую мошонку и сморщенный член. Даже родители если чем и интересуется у сына, то сугубо состоянием его яиц. Разве только скажешь — писатели из Британского содружества зациклены на теме секса. Если убрать из книги всё так или иначе его касающееся — останется ознакомительная брошюра. Что никак не согласуется с заявленной автором темой. Какая может быть беда от войны? Если автора больше интересует описание сцены с засовыванием пальца в анус во время описываемых любовных утех.

Чем же тяжела для Баркер война? Неподготовленными людьми. Поэтому она описывает страдания астматика, кому не следует находиться среди воюющих. А где ему лучше находиться по её мнению? Наверное в свинарнике, разбираясь со стремлением к удовлетворению похоти. Да и неважна война вовсе. Она если и случается, то ближе к концу повествования. Читатель ещё успеет понаблюдать за действием где-то в диких краях, населённых людьми, продолжавшими жить первобытным строем. Увязывать ли всё это в единое понимание происходящего? Не следуют. У Баркер с самого начала повествовательная линия идёт пунктиром, проваливаясь и возникая в малосвязанных друг с другом моментах.

Так почему «Дорога призраков» вызвала такой всплеск интереса? Или проблема в чём-то другом? Выбирали из представленного. А там среди авторов значились Ансуорт, Картрайт, Рушди и Уинтон. Значит, написанное Баркер посчитали за лучшее, таким образом сложились обстоятельства, вынуждающие теперь читателя интересоваться творчеством именно Пэт Баркер, сколь бы досадным для него то не становилось обязательством. Потому и следовало сделать исключение для премии, вовсе отказавшись выбирать лауреата, сочтя каждого за недостойного, а то и, действительно, воздав должное Олдингтону.

Или, всё-таки, следует посмотреть на произведение от Пэт Баркер более серьёзно? Привести хотя бы его краткое содержание? Этого не требуется. Оно действительно об ужасах войны, потому как на войне убивают людей. Но оно же и об ужасах литературы западного образца, где людей уподобляют похотливым животным.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сын революционера, сам революционер, не принятый революцией, отторгнутый российским и советским обществом, Александр Грин решил идти по пути наименьшего сопротивления, выбрав стезю писателя, отображая жизнь далёких и неведомых мест. За это его отвергали при жизни, пытались подвергнуть забвению после смерти. Грин должен был отображать действительность нового государства. А он, обжёгшийся в годы революционного пыла, предпочёл более не писать об его окружавшем. Гораздо лучше создавать истории, за которые никто не сможет счесть сторонником тех или иных взглядов. Пусть лучше считают за сторонника романтизма, должного быть утраченным в свете зародившегося соцреализма. Только не подумали современники Грина об основной стороне его творчества — он писал ради увлечённых чтением. И так уж получилось, что знакомиться с творчеством Александра Грина лучше в подростковом возрасте, самом лучшем времени для восприятия подобной литературы.

Человек тяжёлой судьбы, Грин познал горечь существования, отсидев в тюрьме и отбыв в ссылке, тяжело переболев, не раз находился на краю гибели. Имея тяжёлый нрав, не особо дружелюбный, склонный злоупотреблять, всё равно притягивал к себе людей. Как бы его не сторонились, старались держаться поближе. Потому он легко сходился с людьми, хотя не прочь был оставаться в одиночестве. Судьба ему словно благоволила, невзирая на преподносимые трудности. Грин должен был сломаться, а его вновь ставили на ноги.

Даже литератор из Грина вышел не сразу. Его ранние рассказы — сумбурные изложения, тяжёлые для восприятия. Он брал количеством, изредка создавая подлинно интересные сюжеты и обстоятельства. На него продолжали возлагать надежды, хотя перспектив он не подавал. Кто же знал, как, уже в годы установившейся советской власти, Грин попытается примириться, творя в духе фантастических допущений. Казалось, он нашёл верный путь для успеха. И вновь сорвался, уходя творчеством в далёкие и неведомые места. На нём опять хотели поставить крест. Кто публиковал его рассказы — получал тюремные сроки. Но лишь незадолго до смерти Грин вновь смирился, решил писать про будни трудового народа, показал и себя в качестве пострадавшего от революционной поры. Не хватило буквально пары лет, чтобы Грин сумел предотвратить последующую за его смертью травлю.

Удивительным во всём этом кажется рассказ о Грине. Знакомый читателю по романтическим образам, он ничего подобного собою не представлял. Мрачный фантазёр, как его следовало называть. Творец тех же мрачных начал, часто приписываемых русской литературе вообще. К тому же, романтик. Хотя скорее нужно считать именно за человека тяжёлой судьбы, нашедшего спасение в создаваемой им литературной действительности.

Но кто знает о творческих изысканиях Грина? В малой степени — практически каждый, в чуть большей степени — единицы, а полным знанием его творчества никто и никогда не сможет похвастаться, учитывая количество им написанных рассказов. При этом, Грин не стремился к крупной форме, оставив небольшое количество повестей. Именно поэтому о его творчестве особенно трудно рассуждать, поскольку именно крупная форма порождает мысль, тогда как рассказ — отражение авторских наблюдений. А кому нужен пересказ, если читатель сам может ознакомиться с содержанием?

Что же следует сделать читателю? Взять в руки данный труд, представляющий возможность охватить всё творчества Грина. Самое главное, нет ни лишнего восхваления, ни чрезмерного осуждения, творчество писателя рассмотрено сторонним взглядом. Грин показан таким, каким он являлся. А особенно внимательный читатель найдёт довольно удивительные для себя вещи. Например узнает, в каком рассказе храбрец Бильбо искал золотое сокровище на дне водоёма.

Почему бы не написать книгу о прошлом Великобритании? О временах, когда король Артур уже умер, а народы острова живут в Тёмных веках, причём буквально. Над этими народами всё сильнее сгущались тучи. Они уже не такие воинственные, какими выступали против римлян. Но каждый народ готов доказывать право на власть. В любой момент может произойти столкновение между бриттами и саксами. К тому же ходят слухи о норманнах, заинтересованных поживиться за счёт войны. Что до того простым людям? Простые люди всегда живут в темноте собственного невежества, кому сгущающиеся тучи никогда не бывают ведомы. Эти люди не помнят ничего из прошлых дней, прозябая в нуждах повседневности. Такие люди буквально живут в норах скудоумия, никак не способные пробиться к свету. И вот о них Исигуро решил рассказать читателю. Да рассказал так, отчего через два года за «раскрытие пропасти, таящейся под нашим иллюзорным чувством связи с миром» Исигуро был удостоен Нобелевской премии.

Говоря в общем — всё так. В частном — совершенно иначе. Кадзуо описал некий мир, герои которого будто бы живут на острове Великобритания, сами являясь представителями бриттов. И эти герои абсолютно невежественные. Они настолько никчёмны, отчего возникает мысль об их слабости ума. Это два старика, чей разум повернулся вспять, возвращаясь к детскому восприятию реальности. Они понимают единственное: взаимную привязанность, называемую ими любовью. Есть ещё одно обстоятельство — сын, проживающий где-то в другом поселении. Только старики о нём ничего не знают, постоянно сомневаясь в воспринимаемом ими за действительное. Вот к этому сыну Кадзуо и отправит героев повествования, показав читателю мир, каким он мог быть аккурат после смерти короля Артура.

Что там за пределами норы? Погружённая в хмарь обыденность. На каждом шагу необычные явления. Шли старики с опаской, потому как вдруг их съедят огры. Или над ними устроят проказу эльфы. Или обманет лодочник, разлучив при переправе. Или ещё какое обстоятельство послужит причиной бед. А может окажется, старик мало помнит о прошлом, так как ему отшибло память в бою. Может он был среди рыцарей Круглого стола? О чём бы не повествовал Исигуро, ни к чему читателя так и не подведёт. Оставит с ожиданием наступления неизбежного забвения, словно ничего не происходило, сочинённое ради грустной песни в питейном заведении. Этакий «Беовульф» на пасторальных щах.

Получается, Исигуро создал повествование из полностью придуманных им обстоятельств, восхищённый представившейся возможностью воспользоваться неясностью происходившего в Тёмных веках. Вместо того, чтобы взять в качестве примера хорошо поставленный сюжет из сохранившихся сказаний, Кадзуо рассказал в присущей ему манере стороннего наблюдателя, показав единственное — с момента публикации самой первой книги он нисколько не изменился. Такая же банальность, раздутая до будто бы важности, притом абсолютно никчёмной.

В действительности, смотря на написанное Исигуро, увенчанное «Погребённым великаном», читатель вынужден развести руками. Позади две книги о Японии, одна о дворецком, ещё одна в духе потока сознания, псевдодетектив, антиутопия, зарисовки о музыкантах, и вот теперь — вольная фантазия на тему британской истории. Каким должен сложиться образ писателя? Очень сложно понять, каким следует воспринимать Исигуро, говоря о нём в общих чертах. Разве только упомянуть туман, преследующий его из произведения в произведение, за исключением «Остатка дня», по которому его значение и будет всегда определяться.

Пора ли ставить точку? Рано. Исигуро не останавливался на достигнутом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Требовалось ли повествовать касательно гольдов и китайцев? Задорнов сделал это однобоко. Не ратовал никто из них за свою правду, всячески склоняясь к необходимости быть ближе к русским. Они стремились разговаривать на русском языке, брать в жёны русских девушек, охотно принимали православие. А если бы Николай повествовал не про берега Амура, а про побережье Берингова пролива, то местные жители у него были бы в той же мере покладистыми? Складывается впечатление, что автору было не так важно, о ком он повествует, тогда как ему требовалось создать определённое представление. В первой книге он описывал сообразительных крестьян-переселенцев, чьей находчивости следует подивиться. Теперь же рассказывал про всячески угождающих русскому населению народах. Но может они и были в действительности покладистыми, готовыми принять любую власть, какую над ними не поставь.

Русские на страницах уже твёрдо стояли на ногах. Они более не живут в землянках, выкорчевали деревья, осушили водоёмы, создали благоприятные условия для сева пшеницы. Вот-вот должны найти песчинки золота. Всё для них складывается благополучно. Беда лишь в двух моментах: к ним стали проявлять интерес власть имущие и религиозные деятели. Но русские с возвращением этого в свою жизнь давно примирились, тогда как гольды согласились на аналогичное без каких-либо сомнений. Читатель только и видит стремление каждого гольда быть полезным. И самое главное для них — женитьба на русских. Чтобы сделать это, нужно выслужиться, добившись в чём-либо успеха. Чаще всего приходилось проявлять охотничьи навыки, отправляясь в долгие походы, возвращаясь с большим грузом из звериных шкурок. Задорнов не забывал описывать гольдов за дикарей, способных находиться долгое время вне общества, голыми руками разделывать мясо, после чего его съедать сырым.

Как к гольдам относились русские? С ожиданием личной прибыли. Если к ним несли шкуры, они делали вид, будто в тот момент им без надобности, стараясь скупить по самой низкой цене. Что до самих гольдов, их это устраивало. Николай так и говорит — гольды сразу согласились на присутствие русских вдоль Амура, лишь бы они с ними торговали. Впрочем, аналогично поступили китайцы, бывшие столь же покладистыми, честными на слова и поступки людьми. Если касательно гольдов читатель мог ещё как-то поверить, то в части китайцев, особенно зная классическую китайскую литературу, читатель точно не соглашался с автором.

Ближе к концу второй книги на Амур потянулись каторжане, добрые и не менее честные люди, достойные всяческого восхваления. Задорнов не нашёл никого другого, кто принесёт вести из России. Вслед за ними потянулись попы, менее добрые и не столь честные, готовые едва ли не огнём и мечом проповедовать слово божье, отрезая гольдам косы и отбирая бубны у шаманов. Чем бы не были плохими для Николая попы, они всё же несли свет на Амур, начав учить гольдов грамоте. После пришла на Амур медицина, чему гольды вовсе не противились, с превеликим желанием прививаясь от оспы.

Таким образом, по мнению Николая Задорнова, складывалась пора прихода русских переселенцев на Амур, встреченных благоприятными для них условиями. Дело уже читателя, насколько он готов поверить именно в такую трактовку тогда происходившего процесса. Остановимся ещё и на мнении, информацию Задорнов составлял по результатам бесед с потомками, с которыми общался в качестве журналиста, так как имел намерение отразить историю возникновения села Пермское, впоследствии ставшее городом Комсомольск-на-Амуре.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Амур-батюшка» — это две книги, написанные с 1937 по 1940 год, как гласит датировка в конце произведения. Первая книга была опубликована в 1941, вторая — в 1946, под одной обложкой — в 1949. Сам автор постоянно работал над текстом, переписывая главы, убирая или дописывая. Читатель обязательно отмечал возвеличивание крестьянского быта. Крестьянин у Задорнова — всегда сообразительный, способный подстроиться под обстоятельства, готовый перенимать всё новое. Этим его крестьянин отличался от представленного образа в классической русской литературе, где показывался в качестве тёмного невежи. Потому читатель волен сам определиться, как следует считать более правильным.

Слог у Задорнова кажется за лёгкий. Перебирая словами, он погружает читателя в знакомство с содержанием. Но такое мнение касается вводных глав, когда не требовалось опираться на фрагментарность повествования. В каждой главе Николай опирался на определённые моменты, их же всячески описывая, никуда не смещаясь. Если дело касалось охоты на медведя, ничего другого не произойдёт. Животных вдоль Амура живёт много, поэтому в ряде прочих глав Задорнов описывал охоту на иных зверей. Как и касательно рыбной ловли. Николай словно не желал упускать из внимания мельчайшую деталь быта.

В первых главах представлена особенность России — крестьяне жили под гнётом поборов. Кто хотел освободиться от этого, получал возможность отправиться на освоение Сибири или Дальнего Востока. Таких обещали освободить от рекрутской повинности и предоставить им возможность обустраивать быт вне ограничений. Задорнов мог в первой книге рассказывать о дороге, потому как идти было тяжело и голодно, приходилось наниматься в работники к уже обустроившимся. Николай не стал этого делать, разве только позволив поведать историю казака, знавшего о происходившем прежде освоении земель, в том числе и об отношениях между Россией и Китаем.

Главное же — организация поселения. Получая земли вдоль Амура, герои повествования остепенятся, возведут землянки, обустраивая быт по мере возможностей. Россия о них словно забудет, тогда как им теперь предстояло жить в окружении маньчжуров и гольдов. Причём, преимущественно речь будет касаться гольдов, теперь именуемых иначе — нанайцами. Этот народ проживал близ Амура, Уссури и Сунгари.

Что дальше? Подробное описание быта, разделённое на главы. В первой книге речь касалась преимущественно русских переселенцев, их взаимодействии с гольдами, об отсутствии конфликтов, но при постоянном недопонимании. Где русские видели необходимость в сельском хозяйстве, там для гольдов нет смысла, так как они привыкли жить ведением рыбного промысла.

Ознакомившись с десятью главами, испытывая интерес к произведению, читатель сталкивался с авторским охлаждением, отныне переходящим во фрагментарное изложение. Это понятно из-за отсутствия связи с внешним миром. До мест поселений русских не было ни у кого дела. К ним не проявляли внимания ни другие русские, ни даже китайцы. Потому и гольды жили в тех местах схожим размеренным ритмом, теперь отчасти разрушенным под воздействием переселенцев. Задорнов не показывал в гольдах агрессивных черт, когда русские требовали их уйти с реки, отбирали у них сети или каким-то иным образом высказывая недовольство.

Задумав большое произведение, Задорнов не спешил развивать повествование. Это не книга для любящих событийность. Не будь отсылок к историческим процессам, «Амур-батюшка» сошёл бы за описание жизни древних людей, решивших найти для себя новое место обитания, где они встретились с людьми другой культуры, стремясь с ними ужиться, заодно налаживая собственный быт. Если смотреть на содержание первой книги именно с такой стороны, это убережёт от разочарования. А так как быт русских переселенцев будет описан от и до, Задорнов переходил ко второй книге, описывающей быт гольдов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Сделав шаг в сторону изучения творчества Достоевского, Вересаев совершил полный разворот, перейдя к изысканиям касательно художественных работ Льва Толстого. И увидел для него казавшееся за очевидное — различный подход к пониманию мира. Если у Достоевского мрак абсолютно во всём, хоть в самом лучшем из возможного, то у Толстого — положительное понимание всего, в том числе и не должного за такое восприниматься. Набрав нужных цитат, Вересаев строил повествование, убеждая себя и стремясь донести мысль до остальных. Придя к ещё одному очевидному выводу: читатель Достоевского никогда не сможет понять читателя Толстого.

Но Вересаев сам всё понимал на собственный лад. Даже можно сказать — подходил с позиций, которые приписывал Толстому. Викентий видел положительные черты в том самом Альберте, из одноимённого рассказа. Тот пропащий человек, кого некоторые члены общества желали поставить на путь истинный, всячески от того отбивавшийся, вышел в понимании Вересаева светлым человеком, пусть и бывший пьяницей, зато остававшийся счастливее и добрее его окружавших. Якобы Толстой возвеличил Альберта в присущей тому низменности. Пожалуй, читатель Достоевского увидел бы в Альберте именно беспробудного пьяницу, понятие жизни которого может трактоваться ясно и однозначно. Или у Левина, персонажа из романа «Анна Каренина», всё всегда и везде хорошо, ко всему любовь, отсутствие недопонимания. Да хоть взять Холстомера, коня из одноимённого рассказа, кого жизнь подвела к неизбежной участи быть отправленным на бойню, который чувствовал необходимость быть зарезанным, потому как виноват перед молодняком уже фактом своей старости. Даже в таком моменте Вересаев видит у Толстого положительные моменты восприятия.

Таким образом, о чём бы Викентий не брался рассуждать, во всём благость происходящего. Словно не о творчестве писателя рассказывал, а зачитывал понимание сути жития кого-нибудь из древних святых, считавших всякое ниспосылаемое на них затруднение за проявление божеской милости. То есть нет никакого мрака, лишь возможность приобщиться к постижению бытия через обязательно должные присутствовать в жизни страдания. Будто Толстой писал именно в таком духе. И всё это становится понятным благодаря приводимым Вересаевым цитатам. Опять же, понимаемых за таковые самим Вересаевым. Читатель Достоевского их поймёт с противоположным смыслом.

В значительной части Вересаев ничего не доносил, больше пересказывая содержание разных произведений, особенно останавливаясь на романе «Анна Каренина», постоянно к нему возвращаясь. В той же бесконечной мере продолжая противопоставлять Достоевского Толстому. Для чего читателю внимать именно такому построению мысли? Да и хотел ли текст такого рода прочитать сам Лев Толстой? Увидеть благостное восприятие себя, проникнувшись исходящей добротой от его работ. Или всё же сам Вересаев писал из побуждения занять одну из сторон, должных в ту пору существовать? Скорее это мнение самого Викентия, имевшего знакомство с рядом произведений Толстого, на основе которых он и старался делать выводы. А читатель пусть сам решит, в какой степени он пожелает согласиться.

Как же поступить читателю Толстого? Воспринять мысли Вересаева за дельные? Или выразить сомнение? Будет хорошо, ежели с трудом Викентия читатель хотя бы ознакомится, найдя силы для чего-то ещё, кроме чтения многих томов сочинений Льва Николаевича. Не говоря уже про обилие исследований творчества Толстого. Исключительная особенность труда Вересаева — его труд был написан ещё при жизни Толстого, пускай и на излёте его жизни.

Нужно сделать следующий вывод — читайте произведения Льва Толстого, наполненные благостным восприятием, и тогда непроглядность мрака покажется за дымку, отгораживающую нас тонкой пеленой от созерцания лучшего из доступного человеку.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

По май 1876 года Салтыков продолжал находиться в заграничной поездке. Баден-Баден принёс ему сплошные разочарования, о чём Михаил беспрестанно писал в письмах. Парижем он восхитился. Но так как писать в благожелательном тоне не привык, не стал распространяться далее сухого восторга. Зато Ницца ему более всего не понравилась, к тому же встретившая Салтыкова небывало холодной для данных мест погодой.

В начале января Михаил писал Унковскому, жалуясь на здоровье: «Слабость такая, что сижу на стуле и задыхаюсь». Привёл распорядок дня: после беспокойной ночи встаёт и ждёт чай, потом ждёт завтрак, затем сидит и задыхается до обеда; после обеда — чай; после в постель, где прилагал «неимоверные усилия, чтобы перевернуться с боку на бок». В начале февраля Анненкову — по совету Боткина решил лечить ревматизм салициловой кислотой. Через несколько дней написал Белоголовому — принял салициловую кислоту десять раз, улучшения нет, зато появились понос, шум в ушах и обильный пот. После седьмого приёма вовсе оглох. В Ницце настолько холодно, что по ночам замерзает вода в бассейне.

В конце февраля Анненкову — в Ницце карнавал, все беснуются. В дальнейших письмах Салтыков продолжал жаловаться на здоровье, вспоминал про Тургенева, говорил о росте политического влияния Гамбетты. В середине марта писал Некрасову о новом способе лечения глубоко верующим доктором Чернышевым — божьей помощью и кислородом.

В середине апреля Салтыков вернулся в Париж. Но и Париж встретил его холодной и сырой погодой, о чём Михаил написал Некрасову. То есть далее Франции на юг Салтыков не поехал, вероятно из-за плохих непроезжих дорог. В мае написал Некрасову о знакомстве с Флобером, Золя и Гонкуром, сказав следующим образом: «Золя порядочный — только уж очень беден и забит. Прочие — хлыщи». Белоголовому написал о докторе из Кобленца, тот у него нашёл «четыре смертельные болезни: болезнь правой почки, болезнь левой стороны печени, страдание сердца и общую анемию тела». Пожаловался на астму, отчего отныне постоянно в мыслях о возможности умереть от удушения. Это было последним письмом из Парижа, далее Салтыков планировал вернуться в Петербург через Баден-Баден и Берлин.

Поездка затягивалась. Несмотря на уведомление Каблукова о желании доехать до Петербурга в двадцатых числах мая, имелись затруднения, которыми Салтыков делился уже с Некрасовым. Если в начале поездки квартира в Петербурге никак не сдавалась, то теперь квартирант вовсе не желает съезжать, так как ранее оплаченного срока не собирался освобождать помещение.

Теперь следует сделать шаг назад, так как именно в этом месте читатель возвращается к письмам родственников Салтыкова и к некоторым ранним трудам самого Салтыкова. Разбираться с внутрисемейной перепиской нет необходимости. Разве только акцентировать внимание на посланиях матери. К сыну она относилась благожелательно, хотя из писем Салтыкова именно это не считывалось.

Читатель может ознакомиться со служебными бумагами периода вятской ссылки. Есть два текста. Один касается вятской выставки, другой — волнений крестьян Трушниковской волости Слободского уезда Вятской губернии из-за спорной сенокосной земли (рапорт губернатору от двадцать четвёртого ноября 1852 года). Салтыков выяснил причину — крестьяне в самом бедном положении, земля в их владении посредственного качества, занимаются промыслами, чтобы хотя бы уплатить подати, и то порою не хватает.

Особый интерес может представлять заметка «Краткая история России», написанная для сестёр Болтиных, более касающаяся положения крепостных, какими они были при Рюриковичах.

Есть ещё цитаты из подготовительных трудов Арсеньева для биографии Салтыкова. Для особо интересующихся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1875 году Салтыков отправился в заграничную поездку с целью поправить здоровье. Этому предшествовали письма Некрасову, в которых Михаил выражал сомнение данному намерению, поскольку болен настолько, что ничего не может делать, тем более куда-то ехать. Анненкову Салтыков сообщил о предписании докторов скорее отбыть в Баден-Баден, после на юг Италии. Анненков как раз проживал в Баден-Бадене, поэтому мог присмотреть жильё комнат на четыре-пять. Своё состояние Михаил описал так: «У меня катар и такое сердцебиение, что я почти задыхаюсь. К этому прибавился ещё ревматизм. Я целый месяц лежал без движения и теперь ещё не выхожу из дома», «Мне кажется, что я сейчас умру. До того мучительно бьётся сердце». В том же письме Анненкову высказал мнение касательно начавшего публиковаться произведения «Анна Каренина»: «Ужасно думать, что ещё существует возможность строить романы на одних половых побуждениях», «подло и безнравственно», «коровий роман».

Перед отъездом писал Каблукову о затянувшихся разногласиях с крестьянами, об отсутствии дохода с мельницы, о плохом помоле. Ему же выслал доверенность на получение у нотариуса документов, собрался продать имение в Витенёво.

В начале мая Салтыков уже за границей. Написал Некрасову из Баден-Бадена — ходить не может, будет ездить на колясочке. Через две недели ожидал приезда Тургенева. Выразил мнение о произведении «Подросток»: «Роман Достоевского просто сумасшедший». Унковскому пожаловался на невероятную скуку. В августе писал Каблукову об особо неудачном для него годе: поездка плоха, в Петербурге квартира не сдаётся, в Заозерье с мужиками разлад, и Витенёво лишь требует вложение денег. В том же августе Некрасову сказал — здоров настолько, что может наконец-то ехать дальше. Тогда как Анненкову сказал такое мнение о Баден-Бадене — «благовонная дыра», откуда собирается ехать в Париж, где встретится с Тургеневым, после планируя ехать «оттуда в другую благовонную дыру — Ниццу».

В начале сентября прибыл в Париж, собрался пробыть в города полтора месяца, после заехать в Лион и Марсель, к середине февраля желал добраться до Рима. Некрасову сказал первые впечатления о Париже: «Что видел — просто прелестно». Анненкову — о встрече с Тургеневым: «Живёт, как принц крови». Плещееву: «С Тургеневым виделся шесть раз».

В конце октября Анненкову писал уже из Ниццы, поселился в пансионе у российской барыни. Некрасову сказал — в городе хуже чем в Баден-Бадене, из дома по вечерам вовсе не выходит. Белоголовому уточнил причины, что ему не понравилось в Ницце: «город неопрятный», «садов совсем нет, а есть огороды, в которых растут жалкие апельсиновые деревья», «тени никакой нет, ибо жалкие пальмы… имеют вид веников», «в гостиницах кормят скверно».

В конце ноября написал Некрасову о возможном сотрудничестве Золя и Гонкура с «Отечественными записками». Анненкову рассказал, как читал Золя и Гонкура, даже их возненавидел: «Диккенс, Рабле и проч. нас прямо ставят лицом к лицу с живыми образами, а эти жалкие … нас психологией потчуют», «не едят, не пьют — всё пишут, и зачёркивают, и нанизывают без конца. Это не романисты, а пакостники». В середине декабря прошёлся и по Островскому, в письме к Некрасову высказав мнение о новой пьесе, называя «самой неудачной вещью из всего, что он написал», «совсем непонятная белиберда». А под конец года пожаловался Анненкову: «Погода стоит неприятная, холодная, с ветром, предательская». Добавив о душевной пустоте: «апатия, бессилие, скука».

Знакомясь с такими посланиями Салтыкова, читатель только и может заключить — какого сатирика потеряли другие страны, ведь где не родись Салтыков, писал бы в том же самом духе, каким образом это делал в России.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее