Рубрика: ЖЗЛ/Мемуары

При всём обилии сохранившихся писем, пусть и дошедших до нас частично, малая их часть достойна внимания. Но всё же важна, особенна для исследователей жизни Салтыкова. Например, как узнать про деятельность в быту, кроме возможности это понять через переписку с Каблуковым? Так в 1868 году Михаил просит оставить положенное количество птицы на племенное разведение, огорчался неспешной уплатой крестьянами арендной платы. Даже грозился вырыть канаву, чтобы ограничить крестьянам доступ на церковную землю. Именно как хозяйственник Салтыков должен представляться за распределителя, причём неумелого. Земли и постройки поместья он предпочитал сдавать в аренду, тогда как сам ездил туда сугубо с целью отдыха. В 1869 укорил Каблукова за присланных ему слишком тощих индеек, требуя в следующий раз хотя бы самую малость откармливать перед отправкой. Просил поддерживать имение в порядке, особенно в части ремонтных и строительных работ. Говорил не жалеть денег на оплату труда, лишь бы делали качественно. Особое внимание в переписке к мельнице, приносившей малый доход. Поговаривали, потому как дурно мелет. Проявил жалость к крестьянам-погорельцам. Во второй половине года спрашивал — убрали ли овёс, унавозили ли то под убранным овсом место. Велел сеять рожь в заовражье и перепилить сушь на дрова, после продать.

За тот же год писал Некрасову. Вычитал похвалу у Тургенева в «Воспоминаниях о Белинском» — положительные слова о своём творчестве, а именно о сатире. Сам Некрасов находился за границей, был во Франции и Швейцарии. Оттого Салтыков выразил ему зависть, сказав, что рад за него, так как он находится «вне литературных наших помой». Посетовал на Антоновича, предъявившего ему ультиматум на рецензию в «Отечественных записках». Но чуть позже написал — «не показывают особенных признаков жизни», зато в «Космосе» называли его «шелухою, летающей по воле ветров». Пересчитал подписчиков «Отечественных записок» — их 5612. Однако, «у нас материала много, но всё материал средний, т.е. самый скучный. Не знаем, как его сбыть». Добавил про редакцию издания — Курочкин «топором тяпает», Буренина режет цензура.

Стоит отметить письмо Жемчужникову, желавшему опубликовать в «Отечественных записках» поэму, которую Салтыков, Некрасов и цензура сочли за неугодную. Салтыков так ответил — не соотносится с «современной русской действительностью». Причина пояснялась за мнение Жемчужникова о Каткове и Скарятине, не имевших быть достойными против направленных по их адресу слов. Катков «теперь — это простой маниак», а Скарятин — «это такая гнида, о которой не только говорить, но и мыслить неудобно».

Из других важных ко вниманию писем за 1869 год. Ходатайство к Лазаревскому за племянника, выпускника-гардемарина, чтобы его определили на корабль, отправляющийся в кругосветное плавание. В последующем письме выразил благодарность за оказанное содействие. К Гаевскому обратился с просьбой довести через Орлова до министра юстиции о стоящем три месяца без движения деле жены его брата — иск госпожи Ломакиной к Шубинскому.

В 1870 году письма в основном вокруг «Отечественных записок». Обыкновенно нарратив касался изменчивости времени, для которого не им теперь творить. Прочее — сугубо рабочие моменты. На протяжении года писал Каблукову касательно мельницы, которую использовал Корочкин, но денег платить как надо не пожелал. Тогда как мельница требует вложений, каковых у Салтыкова не имелось. Примечателен ответ Тургеневу. Тот просил выслать экземпляр «Истории одного города», от которой был в восторге. Разумеется, Салтыков переслал с удовольствием. Прочие письма интереса не представляют. Год получился бедным на важные ко вниманию послания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если перед вами незнакомый человек, то достаточно послушать его мысли о других, как всё с той же степенью окажется применимо и к нему самому. Вот есть Маруся Климова, в миру Татьяна Кондратович. Личность своеобразного склада ума, нонконформист. О чём бы не бралась судить — всё ей не так. А так как её главный интерес касался литературы — и в оной всё не так. Да и не только. Всё не так во всех людях, когда либо живших прежде, продолжающих жить и должных появиться на свет потом. Основная характеристика от Климовой — все они «дегенераты», «уроды» и «неучи». Кого не возьми — что классики, что современники, что ей знакомые. А вот женщин в качестве писателей Климова вовсе не упоминает. Разве только единожды, и то без персоналий. Надо ли говорить, кем после этого читатель начнёт считать саму Татьяну Кондратович? Уж точно не за умную и талантливую красавицу. Зарядившись отрицательными эмоциями, читатель назовёт Марусю Климову ни к чему непригодной, особенно к писательству.

Может лучше обстоит дело с иностранными писателями? Вовсе нет. Кого не возьми из гонкуровских лауреатов — все они «дегенераты» для Климовой. Есть счастливые исключения, но то предмет личной гордости. Ведь не скажет Татьяна, как бралась переводить на русский кого-то из «уродов» и «неучей».

Данный труд не стоит считать за историю русской литературы. Это именно авторское восприятие ею узнанного. О ком знает, о том расскажет. Для неё русская литература начинается с Дантеса, потому как он ни слова не написал. Ломоносов, Тредиаковский и Державин — не доросли до писателей. Сумароков вовсе не упомянут. К Пушкину только презрение. Гоголь? Не смешите. Достоевский, Набоков, Чаадаев, Фонвизин, Радищев? Мимо. Туда же Фета, Тютчева и Чернышевского. Толстой — «лохматый старик». Тургенев стрижен под горшок, потому напоминает ей бабушку, и к тому же явно маньяк. И так далее, и тому подобное. То есть Татьяна Кондратович бралась рассуждать о людях, опираясь не на их труды, а на сложившееся по другим принципам мнение. Например, достаточно было портрета, чтобы выразить негодование.

Кого ещё посчитать за «редиску»? Циолковского, Чайковского и участников пятидесятого Каннского кинофестиваля. Да кого угодно, о ком не было упомянуто на страницах. Будем считать, автору не хватило места. Иначе развернулась бы по полной, пройдясь по личностям, сжирая без остатка хоть самых святых отцов.

В порыве желания говорить на страницы выливалось абсолютно всё. По телевизору экранизация Достоевского, Татьяна тут же записывает на бумагу возникающие по данному вопросу мысли. Вдруг захотелось вспомнить собственное детство, как пошла в школу.

Что же читателю делать? Как быть с предложенным ему мнением? Никак. Можно сочинить нечто подобное. Как не хотелось ходить на занятия, чем не нравились те или иные предметы, сколько вам стоило мужества находить силы. Как вы смотрели в окно, сколько в среднем за урок насчитывали ворон. Что давали в столовой на обед, какова на вкус оказывалась сосиска в тесте. И много ещё о чём можно рассказать. А потом озаглавить труд навроде «Моя история становления образования в России». Можно опубликовать под псевдонимом Бублик Горячев, Жарен Цыплёнков или Иуда Скариотский.

Стоит ли так поступать? Зависит от вашего желания предстать «дегенератом», «уродом» и «неучем» в глазах окружающих. Независимо от того, насколько качественным будет ваше вложение в литературу, некоторые личности посчитают именно так, согласно имеющегося у них внутреннего убеждения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

У Людмилы Варламовой, литературоведа, есть ряд работ, касающихся жизни и творчества Александра Грина. Есть и краткая биография, датировку которой установить затруднительно, если взять только публикацию за 2014 год. Участвовала Людмила и в составлении обобщающих трудов, вроде воспоминаний Веры Калицкой или произведений самого Грина. Интерес Варламовой построен на позитивном отношении к писателю. Даже трудно будет понять, почему Грин заслужил отрицательное к нему отношение. Разве только такое: не соответствовал духу времени, требовавшему писать произведения о происходившем, тогда как Грин предпочитал романтические образы. Но именно литературоведческие изыскания Варламовой касательно именно биографии Грина можно отложить в сторону. И если у читателя имеется желание только восхищаться Грином, тогда труд Людмилы Варламовой им будет принят с благожелательностью.

Кем же был Александр Грин? Рыцарем мечты. Дав писателю такой образ, Варламова повторила путь прочих исследователей его жизни, приступив к пересказу «Автобиографической повести». Из чего следует, как будет правильно любому писателю создать описание собственного детства, включая этап взросления, чтобы оставить нужное восприятие себя. При неимении других источников, всё будет воспринято за правдивое изложение. Продолжая рассказывать об отце, Варламова пробудит в читателе до того им не воспринимаемое. Раз отец Грина был поляком по происхождению, то отчего нигде и никогда никем не затрагивалась тема допустимости именно польских включений в особенности творчества Грина, накладываемых через соответствующее мировоззрение? То самое стремление выделиться, показав инаковость. Такая мысль только возникает, тогда как проще рассказать про полную культурой Вятку, нежели опровергать что-либо другое.

Однако, склонность Грина к бунту всегда находит отражение. Самое яркое воспоминание — школьный стих, послуживший причиной для исключения из школы. Сомнительного качества детское творчество обязательно всеми цитируется, по сути ничего не доказывая, кроме подростковой склонности быть жестоким к окружающим.

Повествуя далее, Варламова касается революционной деятельности, симпатий к арестам, знакомства с первой женой. И ни слова об отрицательных моментах, вроде попытки застрелить другую девушку, к которой у Грина имелись тёплые чувства. Ведь, как не думай, а подлинно полной биографии Грина всё же не существует, кто-то о чём-то постоянно недоговаривает. Годы после заключения и до переезда в Крым — будто не самое интересное в жизни Грина. Но и Крым — не самое явное для читателя.

Что до опалы Грина, Варламова её не показала. Просто его творчество не соответствовало текущей повестке, вследствие чего оно не было востребовано. Тогда почему практически всё, написанное Грином, было опубликовано при его жизни? Достаточно понять — Грин не соответствовал. Потому читателю следует додумывать самостоятельно.

Оставалось рассказать про то, как поздно было обнаружено онкологическое заболевание, не оставившее шансов на надежду о выздоровлении. Поведать о смерти Грина. И о том, как Грин не застал ни последовавшей травли, ни затем случившего всплеска интереса, тогда лишь обретя заслуженную славу.

При всех недоговорённостях, творческий путь Грина кажется за изученный. Несмотря на отсутствие подлинно крупных произведений, Грин запомнился большинству единственным — «Алыми парусами». Все прочие слова, допускающие или опровергающие значение Грина для литературы, не имеют вкладываемого в них смысла. Достаточно будет и того, чтобы каждый ознакомился именно с «Алыми парусами», тогда как прочее будет прочитано при появлении соответствующего интереса. Но относиться нужно с пониманием положительных и отрицательных качеств, не делая из Грина ни романтика, ни мрачного фантазёра. Нужно лишь понять, почему Грин предпочёл писать о далёком и неясном, тогда как его произведения всегда о близком и понятном.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Может пока ещё от неопытности, всё-таки за плечами Варламова до жизнеописания Александра Грина была лишь биография Михаила Пришвина, Алексей продолжил идти дорогой прежних исследователей жизни и творчества писателя. Его главное отличие — в объёме повествования. На деле, если убрать пересказы творчества Грина, могло получиться в меру компактное изложение, вполне пригодное для ознакомления. Но Варламов демонстрировал умение, за которое его биографии впоследствии и будут недолюбливать, сваливая в кучу всё им найденное, как уместное, так и неуместное. Окажется, гораздо проще ознакомиться с трудами Калицкой, Прохорова, Ковского или Михайловой, чтобы получить о Грине гораздо более взвешенное мнение. А уж про то, что сам Грин потрудился на славу мифотворчества о собственном становлении — и говорить не приходится. Правда, Варламов постарался отделить действительность от вымысла, к чему не стремились авторы прежних исследований.

Алексей посчитал за самое важное в Грине — его восприятие современниками. Грин всем казался за высокого человека, каковым он и являлся — метр и семьдесят семь сантиметров. Но начать следовало с другого — о манере Грина прорабатывать детали, планируемые им к использованию в рассказах. Об этом Варламов расскажет много после, словно мимолётно. Если требовалось описать сцену, где необходимо душить человека, то Грин, без объяснения, накидывался на знакомого ночью с намерением понять, как происходит процесс удушения. Либо мог задумать, кого зарубить топором, что после находило отражение в каком-либо произведении. Пожалуй, именно с этого бы и следовало начать биографию — о Грине, как об испытателе, привносящим на бумагу далеко не сугубо одни лишь фантазии о неких придуманных им местах.

Пройдясь верхом по судьбе отца, сосланном в Вятку за участие в польских революционных делах, Варламов рассказал о юных годах Грина, опираясь на «Автобиографическую повесть», мимо которой не проходит ни один исследователь. Даже интересно, не напиши оную Грин, детство и первые годы становления были бы окутаны пеленой неизвестности? В чём-то Алексей сомневается, в том числе и касательно самой Вятки. Не он один пытается уличить Грина в несоответствии его восприятия родных ему мест. Читатель волен усмехнуться, подумав, как за полвека до того о скучной жизни в Вятке рассказывал Салтыков-Щедрин. Неужели всё и правда там изменилось в лучшую сторону к моменту рождения Александра Грина? Кому по данной части следует поверить?

Стоило дойти до начала творчества — Варламов растерялся. За какой край следовало ухватиться? Сразу перенести внимание к тридцатым годам — времени всплеска негатива к творчеству Грина? И через это показать противление общественного мнения его произведениям? Варламов так и поступил. Неважно, как именно относились непосредственные современники. Есть даже вероятность — вовсе никак не относились, толком не ведая, кем был этот Грин, и о чём именно он писал. Однако, Варламов рассказал, как в последние годы жизни, в миг в действительности наступившей литературной опалы, Грин мечтал о получении Нобелевской премии, благодаря чему сумеет справиться с бытовыми неурядицами.

В плане разбора творчества Алексей чрезмерно часто ссылался на труды Вадима Ковского. От себя добавил сравнение с творчеством Михаила Булгакова, посчитал даже так, будто Булгаков заимствовал сюжеты у Грина. По хорошему, раз идёт рассказ о жизни писателя, допускалось обойтись без подробного разбора произведений. Зачем пересказывать содержание крупных работ? На тот случай, ежели случится катаклизм, когда о творчестве Грина будет известно сугубо по сохранившимся сведениям из биографии от Алексея Варламова?

Данный труд действительно содержит элементы, будто бы лишние. Например, пересказ исследования о религиозной составляющей «Алых парусов». Как и подробный рассказ о жизни последней жены Грина, вплоть до её смерти. Но раз Варламов посчитал за уместное всё им рассказанное, хуже от этого не станет. Главное, теперь написана полная биография Александра Грина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В 1939 году началась Вторая Мировая война, Франция оказалась частью подконтрольной Третьему рейху. Как быть с Гонкуровской премией? Её вручение отложено до лучших времён. Поэтому лауреат за 1940 год был выбран лишь в 1946 году. Им стал Франсис Амбриер, опубликовавший воспоминания в год вручения ему премии. Поэтому читатель не должен удивляться, когда он внимает воспоминаниям человека, проведшего в лагере для военнопленных от самого начала войны и до её конца. Сам Амбриер назвал это время большими каникулами. Внимая содержанию, отчасти понимаешь почему. Немцы воспринимали французов за подобных себе, из-за чего относились к ним без враждебного чувства, позволяя им излишне многое. Однако, Амбриер описал всё им увиденное, в том числе и жестокое отношение к представителям других народов.

Немцы продвигались стремительно. Французы желали дать отпор, но их командование решило иначе, принудив отступать. Вскоре Амбриер был пленён и помещён в лагерь. Первое время стало самым тяжёлым — приходилось голодать из-за маленьких порций. В остальном к ним было человеческое отношение. И всё же некоторые заключённые не чурались воровства. Продолжая знакомиться с воспоминаниями, читатель должен привыкнуть к постоянно возникающей недоговорённости. В одни периоды описание лёгких условий содержания, в других — принуждение к тяжёлому физическому труду. То вести из внешнего мира не доходили до заключённых, то все обсуждают происходившее на фронтах. То немцы не допускали до сведений о войне, то сами распространяли слухи о своих неудачах, будто для цели, чтобы заключённые не унывали и продолжали усердно трудиться. Заключённые без затруднений сбегали, всякий раз их ловили и возвращали назад без каких-либо последствий. А при приближении первого Рождества всерьёз собирались его отмечать.

В 1941 году в лагерь стали прибывать русские. С ними немцы не церемонились. Если французов кормили малыми порциями, русские умирали от истощения. В это же время Амбриер упоминает украинцев в качестве надзирателей. Вообще, знакомясь с воспоминаниями о военных годах, всегда отмечаешь присутствие среди надзирателей именно украинцев. Даже думается, русские умирали от истощения не по причине зверского к ним отношения немцев, тогда как их голодом морили как раз надзиратели из украинцев. С течением времени русские адаптировались к условиям содержания, может ввиду более пристального к ним внимания со стороны немцев, раздобыв баян — обязательно находили возможность скрасить дни песнями и каким-то подобием веселья.

С каждым годом условия содержания ужесточались. Теперь немцы говорили французам — при попытке бегства их будут отправлять в концлагеря на восток, и содержать там на равных с другими. Теперь сбежавшего француза или бельгийца могли застрелить. Стали ли французы серьёзнее? Нет. Относились к немцам без каких-либо намёков на снисхождение, скорее всячески их унижая. Например, могли намекать, словно немецкие надзиратели туповатые, для чего громко блеяли.

Сколько сидели, столько надеялись на высадку американцев в Европе, после проявляли веру в возможность Советского Союза переломить ход войны. Все понимали, иначе им никогда не выйти из лагеря. Чем далее повествовал Амбриер, тем больше надежд на Советский Союз, так как никаких слов об американцах или тех же французах не было.

А как Амбриер освободился? За девять дней до окончания войны он с товарищами сбежал из лагеря, который практически более не охранялся. И даже пленил немца. Впрочем, немец сам ему сдался.

Написав такие воспоминания, Амбриер желал ими поделиться с узким кругом читателей. Вышло несколько иначе, ему вручили Гонкуровскую премию. Только вот «Большие каникулы» мало кого интересовали в последующие годы.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В январе 1860 года сообщил Анненкову — переводят из Рязани на должность вице-губернатора Твери. В июле брату Дмитрию — приступил к исполнению обязанностей на новом месте. В августе рассказал брату — в Твери три дня гостил государь, был представлен ему лично. В декабре обратился к военному губернатору Твери графу Баранову с дозволением присутствовать на решении крестьянских вопросов, поскольку у него есть владения в губернии, доставшиеся частью по разделу имущества матери.

В мае 1861 года обратился к Якушкину, желал приобрести имение под Ярославлем. Ему же в июне рассказывал, как тяжело протекала эмансипация крестьян. Фактическое её введение отложили на два года, крестьяне должны продолжать выполнять барщину и платить оброк. Последовали бунты на местах, подавляемые вооружённым способом. Крестьян жестоко наказывали, секли. В декабре писал Анненкову — местные думают, что под городом Глуповым он подразумевал Тверь.

В январе 1862 подал прошение военному губернатору Твери об отставке по состоянию здоровья. В марте отправил Фёдору Достоевскому пару сцен для публикации в журнале «Время». Вообще, в этот период Салтыков ищет возможности для занятия, не прочь создать собственное издание. К адресатам обращается вежливо — «милостивый государь». В мае писал Утину — цензурный комитет отказал в создании нового журнала. С цензурой у Салтыкова сладить не получалось — в декабре он написал Пыпину, что всё им написанное режется цензурой, либо следует отказ в публикации.

В марте 1863 имел беседу с Островским, дело было об издании сочинений драматурга. Взявшийся издавать — Кушелев-Безбородко — отказывался платить гонорар, пока не продаст первые три тысячи экземпляров. С того же месяца последовали частые письма Панаеву, вроде отчётности по делам «Современника»: что ему должны, что он истратил. В сентябре просил Островского опубликовать что-нибудь в «Современнике». Из других адресатов той поры переписка касалась всё того же «Современника» — Салтыков искал авторов.

В октябре 1864 писал Некрасову, касательно публикации собственных произведений, рассорился с редакцией «Современника». В тот же месяц обратился к министру финансов Рейтерну «об определении меня на открывшуюся вакансию председателя Полтавской казённой палаты». Был принят на аналогичную должность в Пензе. В декабре писал Анненкову — дела идут плохо, мать требует закрыть долг от покупки имения в Витенёво.

В январе 1865 — письмо из Пензы начальнику канцелярии министра финансов Фан-дер-Флиту: вступил в должность. В марте Анненкову: Пенза — «отвратительный городишко», местный губернатор полон тёмных дел.

В ноябре 1866 — телеграмма директору департамента государственного казначейства министерства финансов Купреянову: согласен перейти на аналогичную должность в Тулу.

На протяжении 1867 года переписывался с управляющим имения в Витенёво — Каблуковым, во всём ему доверял, дал доверенность на свободу в действиях, его же постоянно просил высылать деньги, в них остро нуждаясь. В апреле писал министру финансов Рейтерну. Сперва просил отпустить в Петербург на Пасху, после жаловался на чиновников и губернатора Тулы. Из дополнительных источников известно — губернатор едко отзывался о деятельности самого Салтыкова, особенно об измышленных Михаилом запретах для чиновников, более того — губернатор жаловался на Салтыкова царю лично. В ноябре Салтыков уведомил министра финансов Рейтерна — прибыл в Рязань для исполнения обязанностей. В декабре из переписки становится известно — занял 2500 рублей у Некрасова.

В 1868 писал письма из Рязани преимущественно Некрасову, давал характеристику желавшим печататься в «Отечественных записках». Так роман Решетникова назвал «навозом, который читать невозможно», вероятно — автор писал произведение, будучи пьяным. В июне письмо министру финансов Рейтерну, благодарил за службу. Как было на деле? Салтыкову отныне навсегда запрещалось занимать должности на государственной службе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Многие письма Салтыкова не сохранились. И это понятно. Не имелось цели их сохранять. Но мыслями Салтыкова интересовались всегда, что связано с допускаемыми им вольностями в суждениях. Так сотрудниками III отделения производились вскрытия писем. Благодаря этому до нас дошли послания, показывающие Михаила с ему свойственной стороны. Первое из таких примечательных писем относится к августу 1857 года. Писал Салтыков товарищу по ученической поре, имевшему местом службы город Орёл, к Павлову. Слов для общения Михаил не подбирал, обращался резко, говорил — желает стать орловским вице-губернатором, вместо Вульфа, оную должность занимающего. Вульф-де слывёт в Орле за «дурака» и за «идиота», на него проще «напустить бешенную собаку». В тексте письма Салтыков отражал негативную точку зрения на чиновников-варягов. И именно данный момент более всего заинтересовал III отделение, так как Михаил обещал Павлову вскоре составить статью под названием «Историческая догадка». В том же месяце писал Сергею Аксакову, которому понравились его труды.

В сентябре ещё одно письмо Павлову. Михаил серчал на всякую «приказную мелкую тварь», на каждом шагу требующую взятку, без чего затягиваются дела. Он уже подавал проект о том, чтобы это изжить, но ответа не получил. Тут же назвал царя Петра самодуром за многие преобразования, начиная с крепостничества. Данное письмо взято из архива III отделения. В ноябрьском послании отказал Сергею Аксакову в предложении печататься в его журнале, потому как имел договорённость с «Русской беседой», ему же сообщил, что за ним с крайней внимательностью начало следить III отделение. Потому в декабре писал другому адресату — Евгению Коршу, опасается что-либо печатать, могут снова сослать в Вятку, откуда больше не отпустят.

В марте 1858 писал брату Дмитрию — назначен вице-губернатором в Рязань. Ему же писал в июне — работает на новой должности, будто на каторге, трудится по двенадцать часов, даже в выходные и праздники, всё в Рязани в запущенном состоянии. Скука в городе неимоверная, готов подать прошение об отставке. В июне и октябре писал ещё одному товарищу по ученической поре — Владимиру Безобразову. Благодарил за хлопоты по переводу из Рязани в Петербург. Жаловался на огромную занятость, на бюрократическую волокиту. Выразил обиду на Каткова — не дал ему аванс в счёт будущих произведений, сославшись на отсутствие денег, потому «Русский вестник» скоро станет «Московским кабаком». Сказал и про собственную повесть «Яшенька», назвав «очень плохой», ожидал её публикацию в альманахе Смирдина.

Склочность Салтыкова к другим выражалась и в форме самокритики к самому себе. Повесть «Яшенька» у него очень плохая. А в январе 1859 года в письме к Анненкову «Развесёлое житьё» годилось хорошо, если хотя бы на «что-нибудь, кроме подтирки». Сам Анненков удостаивался критики. Михаил рассказал про услышанное мнение о Тургеневе, будто бы к нему прежде плохо относившегося. Зато Безобразову писал про, опять же, «Развесёлое житьё», упоминая в качестве сносного рассказа. Писал ему более из желания заказать полный набор шрифта для рязанской типографии. Безобразов как раз открыл свою типографию и словолитню. После снова писал Анненкову — собирается читать «Дворянское гнездо»; об «Обломова» «обломал все свои умственные способности», «океан смрада»; Загоскин не развивается — «избитость форм и приёмов»; у Островского «сцены прелестны»; «Майков хорош, и Фет мил, и Тютчев прелестен».

В феврале Анненкову, после прочтения «Дворянского гнезда», Тургенев пишет хорошо, но в пустоту — образы пропадают в «пустом пространстве», совершаемое на страницах ни к чему не приводит — «исчезает в воздухе». О таком произведении никакой критики не напишешь, можно изобрести всякую «чепуху о лишнем человеке», навроде сделанной Стерваном Дудышкиным. На «произведения Тургенева можно только указать и пройти мимо». В октябре писал Дружинину — живёт практически в деревне, к творчеству это не располагает, да и критики отметили его за «покойного» писателя, от которого больше нечего ждать. Выразил согласие вступить в Общество Литературного фонда. В ноябре писал Безобразову — поставили рязанским губернатором Николая Михайловича Муравьёва, с которым сразу на нашёл общего языка, говорил и о том, сколько получает от журналов за публикацию — 125 рублей с листа. Ему же в конце декабря написал — рвётся прочь из Рязани.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В марте 1853 писал брату Дмитрию — имел в Вятке встречу с Николаем Муравьёвым, губернатором Восточной Сибири, просил перевести к нему в Иркутск. Государь в данной просьбе отказал, считая, что Салтыкову рано давать послабления, но в отпуске отказывать не стал, о чём Михаил будет уведомлен в апреле. Уже в июне писал брату из Спасского — прибыл домой. В ноябре писал из Вятки — просил у вице-губернатора руку его дочери, девицы пятнадцати лет, получил пожелание повторить просьбу через год. В декабре просил военного министра князя Чернышёва отменить наказание ссылкой.

В июле 1854 уведомлял брата Дмитрия о невозможности сойтись с понравившейся ему девицей — Лизой Болтиной, о которой он прежде просил вице-губернатора. В декабре — о поручении губернатора заняться раскольниками, из-за чего опасался необходимости провести много времени, рискуя жизнью, обхаживая местные леса. Как гласят сторонние источники — Салтыков побывает в Казани и дойдёт вплоть до Нижнего Новгорода. О том времени он составил многие записки, до сих пор не исследованные.

В марте 1855 — брату Дмитрию о смерти царя Николая, и о том, как все уже принесли присягу его сыну — царю Александру, как получил чин за выслугу лет и готовится отбыть в Казань. В марте — письмо из Казани: шесть дней ехал по ужасающей дороге, едва не испустив дух, собирался добраться до Владимира, думая там наконец-то жениться. Это время стало для Салтыкова примечательным. В Казани, вместе с Мельниковым-Печерским, была устроена облава на местного старовера Щедрина, от которого скорее всего и пошёл литературный псевдоним Михаила.

В мае того же года писал брату Дмитрию из Вятки — получил согласие женитьбы на Лизе Болтиной, теперь прося брата оказать финансовую поддержку. В июле получил отпуск на четыре недели, уведомляя брата из поместья в Ермолино, намереваясь ехать во Владимир — навестить Лизу. В сентябре — из Вятки: просил брата выслать Лизе конфет, в июле следующего года планирует свадьбу. В сентябре вновь о невесте, она теперь живёт в Москве, жениться в Вятке он сам не желает — уже тогда никогда не сможет её покинуть. В октября писал о печальном — мать против свадьбы на Лизе. В ноябре желал подарить будущей супруге красивый несессер и часы, выслал деньги на их приобретение. В ноябре Салтыков ликовал — царь Александр разрешил ему проживать и служить, где он сам пожелает. Горестные для него семь с половиной лет ссылки завершены. В конце декабря писал из Ермолино — гостит у мамы.

За январь 1856 года письмо министру внутренних дел Ланскому. Просил принять по его ведомству на службу в Петербурге. Был принят. Уже в апреле через директора департамента общих дел МВД Гвоздева просил отпуск. Одобрено. В мае просил министра внутренних дел о разрешении на женитьбу. Одобрено. В том же месяце просил отпуск. Одобрено. В июне уведомил Гвоздева — женился. Писал Каткову: начал печатать «Губернские очерки». Кажется, Михаил не совсем понимал, как только отбыл вятскую ссылку, словно просил сослать снова. И лишь в августе — брату Дмитрию, где была отражена суть семейного конфликта. Родным не понравилась женитьба на бесприданнице и притязания в виде имущественных требований. Потому на свадьбе со стороны Михаила присутствовал только младший брат — Илья.

Как уже можно понять, и будет лучше понято в последующем, нрав Салтыкова был чрезмерно тяжёл. Пока ещё это может быть не сильно заметно, но вскоре Михаил Салтыков покажет своё умение входить вразлад с окружающими его людьми.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

К вопросу о сохранившихся письмах Салтыкова. Если они есть, можно по ним частично восстановить некоторые детали жизни и творчества писателя. Что удалось сохранить и обработать, то доступно для ознакомления, было отдельно опубликовано, в том числе и в количестве нескольких томов в собраниях сочинений. Так о чём писал Салтыков адресатам?

Самое первое письмо датируется мартом 1839 года. Тогда ещё юный — Миша тринадцати лет — писал родным из Царского Села. Рассказывал о ценах в Петербурге, говорил о дороговизне всего, в том числе и гостиниц. Приглашал родителей приехать в следующем году, поддержать его на экзамене.

О некоторых письмах можно вовсе не упоминать. Интересно ли узнавать, как в 1840-41 годах Салтыков написал два письма Владимиру Зотову об обмене рядом изданий? Поэтому лучше концентрироваться на более содержательных письмах.

С 1845 — письма брату Дмитрию, ставшему для него основным адресатом на долгие годы. Так в январе 1848 говорил о том, что болен неким серьёзным заболеванием. А от апреля сохранилось письмо начальнику канцелярии военного министерства Анненкову, написанное с Арсенальной гауптвахты. Салтыков за допущенные вольности в опубликованном изложении мыслей ссылался в Вятку. В большей части Михаил был наказан из-за роста революционных настроений в Европе. В мае Салтыков писал письма, уже находясь в Вятке.

С марта 1849 фиксируются неоднократные просьбы Салтыкова к начальникам, каждый раз Михаил выпрашивал разрешение посетить родителей. Такая возможность ему долго не будет предоставляться.

За 1850 год Салтыков написал брату Дмитрию четырнадцать писем. Из них становилось известно о деятельности Салтыкова в Вятке, в том числе и такая особенность местной жизни — невозможность проводить досуг. Михаил просил брата высылать ему книги. Просил высылать и одежду. Из тех же писем известно, как к Салтыкову положительно относился губернатор, однажды за усердие в работе решив наградить чином, что на более высшем уровне сочли за излишнее. В мае отношения с братом обострились из-за раздела отцовского имения в селе Спас-Угол. Михаила желали оставить вовсе без имущества, обещав после часть от раздела имения матери. В августе Салтыков в письме к матери выразил о том согласие. В ноябре Михаил пояснил брату о своём заболевании — страдает от ревматизма: раздуло пальцы, свело суставы, жестоко болел три недели.

В 1851 — написал брату Дмитрию двадцать писем. В январе страдал от ревматизма весь месяц. Февральским посланием выразил надежду на юбилейную дату коронации царя, ожидая амнистии и по поводу себя. В марте вновь заболел ревматизмом. Тогда же узнал о смерти отца, думал — отпустят проститься. В апреле выразил желание перейти на службу хотя бы в Оренбург, но получил отказ. В июле сообщил о назначении в Вятку нового губернатора — Николая Семёнова. В октябре и ноябре Салтыков изнемогал от нового начальства — со всеми повздорил. С октября по декабрь писал просьбы главному начальнику III отделения графу Орлову, директору канцелярии военного министерства барону Вревскому и военному министру князю Чернышёву, вновь получая отказы.

В январе 1852 написал брату Дмитрию о слухе — могут перевести в Уфу. В апреле ревматизм перешёл на стопы, стало больно наступать. В августе вовсе изрёк, как он стал «хил, стар и ленив». В ноябре писал гражданскому губернатору Вятки Семёнову, отвечая на раздражение о недовольстве губернатора его действиями, так как не смог справиться с крестьянскими беспорядками в городе Кай. И Салтыков действительно не мог с ними справиться ни сейчас, ни в будущем, каждый раз упрашивая выслать ему в помощь солдат, иным способом не умея найти общий язык с недовольными.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Читатель сразу предуведомляется — книга написана не Зоей Богуславской. Данный труд представлен в виде результата бесед, начало которым следует искать за четверть века до того. В качестве основного заинтересованного лица выступил её сын — Леонид Богуславский. Сама книга приурочена к столетию писательницы. У читателя может возникнуть недоумение касательно названия. В тексте есть объяснение — человек в старости предпочитает носить халат, потому и его жизнь вполне допустимо называть халатной. Так ли это? Если читатель приступит к чтению, с самых первых строк он поймёт «халатность» в ином значении. Даже можно сказать, Зоя Богуславская будет рассказывать о собственной жизни, подобной флюгеру на ветру: как бы не складывались обстоятельства, она всегда умела под них подстраиваться и смотреть в требуемую от времени сторону, лишь в момент безветрия смея сказать, как она предпринимала действия против прежде складывавшихся обстоятельств.

Наглядный пример — воспоминания о годах правления Сталина. Зоя говорит, насколько удачно всё для неё складывалось. Она жила в едином порыве со страной, всё её устраивало, она пользовалась представленными возможностями. Но вот Сталин умер, ей нашептали о роли Сталина в убийстве Кирова. И ровно с той поры Сталин стал в её глазах кровавым тираном, который загубил едва ли не каждого. Что должен был думать читатель о Богуславской? Воспринять за человека мнительного, крайне зависимого от чужого мнения. Как бы не складывались обстоятельства, и как бы она не ощущала действительность, всегда принимала чужую точку зрения, воспринимая за собственную. Читатель ещё не раз в этом убедится по мере знакомства с воспоминаниями.

События в книге следуют друг за другом в хронологическом порядке, датируемые при этом непосредственными годами изложения от Богуславской. Предстояло узнать о годах учёбы, о первом муже, про диссидентов. Читатель отмечал ещё и такой момент, как Зоя Богуславская рассказывала о прекрасных обстоятельствах времени, после выступала против, затем о вводимых правительством мерах, которые на ней ни разу не сказались. Допустим, был запрет на посещение заграницы. Но Богуславская спокойной выезжает из страны. И это она говорит в воспоминаниях, когда чествует Горбачёва, как людям не хватало именно свободы перемещений. Уж кто, а именно Богуславская, с её слов, от происходящего в Советском Союзе ни от чего не страдала, кому были открыты все двери, невзирая на постоянные выступления против. Как это должен понимать читатель? Достаточно вспомнить про уже упомянутый флюгер.

Зоя рассказывает о разных людях, не всегда связанных с нею самой. Есть на страницах Солженицын, Ефремов, Табаков, Тарковский, Эренбург, Церетели, Шеварднадзе, Раиса Горбачёва, Ахмадулина, Евтушенко, Окуджава, Аксёнов, Боб Дилан, Плисецкая. Не всегда уместно и очень часто не по делу. Отдельной нитью проходят воспоминания о третьем муже — Андрее Вознесенском.

Что более всего не понравится читателю? Выгораживание обстоятельств. В воспоминаниях раз за разом говорится, как Зоя не любила себя обозначать, при последующем выпячивании собственной значимости. Это она придумала и организовала премию «Триумф», о чём никогда и нигде открыто не говорила. Это она передавала по просьбе влиятельным людям деньги, зачем-то перед вручением пересчитывая, докладывая из своих, если фактическая сумма оказывалась меньше. Из каких побуждений потребовалось сообщать читателю такую информацию? Может вина в том составителей, записавших воспоминания не совсем в том виде, в каком бы писательнице того хотелось.

В любом случае, «Халатная жизнь» — есть отражение основного, что происходило с Зоей Богуславской.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее