Tag Archives: литература евреев

Исаак Бабель «Конармия» (1922-37)

Бабель Конармия

Пастораль, трупы, кал… Что ещё мог увидеть журналист в Конной армии? Он приехал не воевать, а участвовать в жизни людей на войне. Он не Лев Толстой. Он — Исаак Бабель. Поэтому повествование ведётся от лица еврея, читающего чужие письма и пересказывающего услышанные истории. Кто желает взглянуть на гражданскую войну глазами отстранённого человека, будто происходящее для него лишь забава, тому «Конармия» может прийтись по вкусу. Но нужно быть настроенным на избыток действующих лиц, имеющих сказать каждый своё самое весомое слово.

Героических поступков Бабель в армии не увидел. Романтики тоже не заметил. Он смотрел сны, думал на еврейские темы, показывал умение быть жалостливым. Однажды довелось ему заполучить в личное распоряжение коня из-под провинившегося казака, так намаялся с ним, измял седло и довёл животное до плачевного состояния. Не был Бабель к войне приспособлен: обходились с ним просто — обходили стороной. Потому и писал он после рассказы такого содержания, словно сидел в углу, развесив уши.

С первых страниц читатель даже не поймёт, о чём повествует Бабель. Где заявленная конармия? Почему главный герой видит себя общающимся с комдивом во время сна, потом описывается костёл, какое-то письмо родным о судьбе-кручине боевой, что-то невразумительное на религиозную тему, снова чужое письмо, опять еврейские мотивы, далее про боязнь убить гуся и про печальных пчёл, и только, ознакомившись со всем этим, читатель начинает понимать, что стали появляться зарисовки о конармии. И какие это зарисовки: чьи-то жаркие бои и чьи-то мучения перед смертью.

Интересует не столько описание будней Конной армии, сколько конкретика. Точно Бабель на стороне Красной Армии воевал? По сюжету рассказов судить невозможно. Чаще видишь уход в самоволку, куда-нибудь туда, где вкусно накормят и где есть кому сыграть красивую мелодию. Если читать рассказы Бабеля под жалостливые завывания скрипки, тексту будет придана должная атмосфера. От каждой страницы веет меланхолией — автор удручён действительностью. Бабель знает, тоскливые будни пребывания в конармии закончатся, тогда-то и отправится он туда, где не придётся резать гусей, а очень даже вкусно кушать под звуки скрипа струн.

Пусть будет громко сказано, складывается впечатление, не любили Бабеля в армии. Читая его биографию, складывается аналогичное впечатление. Негодовали от «Конармии» многие, в том числе Будённый, непосредственный руководитель Конной армии. Не оценили по достоинству при жизни автора, не придают значения его произведению и сейчас. Разве только иной учитель литературы просит ознакомиться с творчеством Бабеля в рамках гуманитарных классов.

В 1940 году Бабеля расстреляли. Конец жизни писателя заставляет по иному смотреть на его творческий путь. «Конармия» может не нравиться, но этот сборник рассказов всё-таки пришёлся по душе сперва Максиму Горькому, после Константину Паустовскому. Бабеля реабилитировали, как реабилитировали и его «Конармию». Заслуженно или нет — читатель определится сам. Каким бы образом Бабель не описывал войну, он был её непосредственным участником, а значит имел право выражать личное видение. Главное, в «Конармии» нет отражения классовых ценностей, есть грусть от случившегося.

Что касается манеры изложения, то так писало большинство ранних советских писателей. Они желали выражать надрыв чувств прозой, разрывая восприятие читателя, и они его разрывали, теряя при изложении нить повествования. Отчего бы не назвать такой подход футуризмом? Вполне разумное объяснение попранию умения доходчиво изъясняться. Исаак Бабель был среди прочих на одной волне.

» Read more

Александра Бруштейн «В рассветный час» (1958)

Бруштейн В рассветный час

Автобиографическая трилогия | Книга №2

Печаль непонимания коснулась детских воспоминаний Александры Бруштейн. Умер Царь-Миротворец Александр III, чья жизнь для писательницы ничего не значила, что позволило ей холодно отзываться о прошлом. Легко мерить былое меркой современности, вымещая обиды на ком-то определённом, хоть и косвенно, но всё-таки непосредственно виноватом. Тяжело давались юные годы Александре, связано то было с отношением к евреям и с квотами для получения ими образования. Человек для общества ничего не значил, пока он из себя ничего не представлял. Это трудно осознавать спустя чуть более полувека, когда исчезло предвзятое отношению к людям. Только обиды так легко не прощаются. Не смогла их простить царскому режиму и Бруштейн.

Чем примечательно образовательное учреждение, в которое попала главная героиня? Ранее Александра уже говорила о сожалении насчёт зазря проведённого в его стенах времени. Ничему она полезному так и не научилась, вынужденная каждодневно сталкиваться с пренебрежительным к себе отношением, словно не являлась человеком, а воспринималась учителями за предмет для вымещения злобы. Впрочем, сама Александра в отместку называла их обидными прозвищами, ёрничала и часто проказничала, как бы не пыталась представить в красивом облике после. Типичная ситуация для учебного учреждения показана Бруштейн с налётом сложившихся в обществе правил, иного быть тогда не могло. И не так всё было плохо, как описывается автором, если не сравнивать с советской действительностью пятидесятых годов, а брать в качестве примера образовательные учреждения других стран тех же самых лет.

Учебный процесс показывается кратко. Основное внимание уделено первому дню занятий. Александра предпочитает раскрыть для читателя другие эпизоды своей юности: случай с китайцем, рождение брата, банкротство дяди-барчука, интерес к делу по обвинению вотяков в каннибализме. Есть на что обратить внимание. Нравы того времени Бруштейн описывает достаточно хорошо, с каким бы пренебрежением она не подходила к ряду фактов. В том её право, чтобы судить о былом, ведь она является непосредственным очевидцем тех дней.

Нельзя сказать, чтобы Александру как-то выделяли. Единственное отличие случалось при посещении занятий по религии, где для исповедовавших православие имелся один учитель, а для приверженцев прочих вероисповеданий — другой. Причём, учитывая малое количество евреев, мусульман, католиков и протестантов — всех их обучал ксёндз. Какого-либо дискомфорта у Александры это не вызывало. Она к религии относилась терпимо — данную тему практически никак не поднимает, если нет необходимости показать отношение непосредственно к евреям.

В тексте чувствуется усталость писателя от необходимости рассказывать. Александре есть о чём поведать, но она не может опереться на определённый момент, дабы в очередной раз ужалить реалии Российской Империи. Основное Бруштейн рассказала в произведении «Дорога уходить в даль». «В рассветный час» оказался бедным на события. Отец для главной героини уже не значит так много, как раньше. Сама героиня не знает, чего ей хотеть от жизни. Александра плывёт по течению и старается лишний раз не препятствовать развитию событий. Её не огорчает ситуация с уходящими в прошлое порядками — её радует, что скоро о человеке будут судить по его труду, а не по занимаемому положению.

Два учебных года позади, впереди ещё пять лет пребывания в ненавистном Александре учебном учреждении. О том она расскажет в следующем произведении. Пока же она посчитала достаточным ограничиться воспоминаниями об учёбе в младших классах. Не сказать, чтобы содержание ею написанного соответствовало ожиданию увидеть описание действительности последних месяцев правления Александра III и двух лет царствования Николая II. Спасибо автору и за такое, ведь нет ничего лучше, нежели получать информацию из первых рук.

» Read more

Александра Бруштейн «Дорога уходит в даль…» (1956)

Бруштейн Дорога уходит в даль

Автобиографическая трилогия | Книга №1

Никогда не унывай, это бесполезно. Коли упал — встань, ежели расшибся — продолжай идти вперёд. Неприятности не принимай, зубы не показывай, терпи и молча продолжай думать о ждущей тебя лучшей доле. И тогда всё будет хорошо. А если не будет — тогда не унывай, ведь тебе известно, что это бесполезно. Вставай, иди, терпи. Снова вспомни о ждущей впереди лучшей доле. Будь зацикленным, не позволяй себе в этом сомневаться. Стоит на самую малость разувериться, сразу одолеет гнетущая хандра. Нужен пример правильного образа мыслей? Пожалуйста, первая книга автобиографической трилогии Александры Бруштейн «Дорога уходит в даль».

Современному читателю оптимизм Александры в ряде моментов покажется странным. Она уверена в правильности борьбы рабочих за право на уважительное отношение к их труду и к ним самим. Отрицательно относится к унижению бедных людей. Всюду желает видеть всех счастливыми, чему планирует посвятить жизнь. Основным примером поведения для неё стал отец, работавший врачом, всегда бравшийся за самые тяжёлые случаи и ничего не просивший за оказанную помощь. Альтруизм Александры показательно выпирающий — безусловно полезный для подражания, он способен помочь сформировать толерантное общество.

Главной героине произведения девять лет. В ней переизбыток детских забот. Домашнее учение протекает успешно. Ей удаётся найти общий язык с разными людьми, даже противными ей. Нет в Александре стимула выступать против, она всегда податлива. Бруштейн предлагает читателю несколько случаев, позволяющих понять главную героиню. Не забывает автор и пошутить, обращая в смех нелепые моменты детских лет. Читатель понимает, когда человек способен принять неудачи, достойно пройти через них и продолжать жить прежней жизнью, значит ему будет легче, нежели тем, кто не умеет переступить через себя, закрывается и гаснет от съедающих его мыслей.

Воодушевиться главной героине есть от чего. Это не только показательный пример отца, но и деятельность прочих людей, вроде дрессировщиков в цирке, безруких художников, воздушных первопроходцев. Не удручают главную героиню заранее отрицательные персонажи, обирающие и унижающие, как происходит в меняльной лавке, или смотрящие на евреев свысока, стремящиеся усложнить поступление в учебное учреждение. Всё пропускается мимо: обида проглатывается и забывается, стоит вспомнить рычального пецаря.

Важно понимать, Бруштейн свыклась со своим временем, приняла его и поддерживает. Осознавая себя повзрослевшую, она вспоминает о событиях полувековой давности. Ей известно, какие изменения произойдут в обществе, что было правильным и неправильным в поведении людей прошлого. Почему революционеры страдали не зря и насколько они верно поступали, осознавая ждущее их наказание в виде ссылки, тюремного заключения или казни. И пусть спустя ещё полвека, после издания данного произведения, вера Александры Бруштейн более не воспринимается с тем же воодушевлением, учитывая свершившуюся тщетность былых устремлений.

Значение имеют другие обстоятельства. Читателю показывается, как нужно смотреть на завтрашний день и жить с осознанием ответственности перед людьми вообще. Именно это постоянно забывается. Человек продолжает желать личного счастья, не задумываясь, настолько сам виновен в происходящем. Продолжают функционировать меняльные лавки, рабочие не видят белого света, а жизнь состоит из сменяющих друга друга впустую проведённых суток. Дорога действительно уходить в даль туда, где обитают надежды и живёт шанс на обретение долгожданного счастья. Безвозмездного не осталось.

Человек у Александры Бруштейн — это птица с подрезанными крыльями. Он чувствует необходимость быть рядом с людьми, оказывать им посильную помощь, осознавая присущую ему беспомощность. Надеяться остаётся на других, так как собственных сил не хватает. И в этом случае он не унывает, продолжает жить и ищет возможности быть полезным обществу.

» Read more

Ромен Гари «Свет женщины» (1977)

Гари Свет женщины

Как надо жить так, чтобы к сорока шести годам к тебе подходили дети на улице и предлагали перевести через дорогу? Нужно производить впечатление полностью уставшего от жизни, многое испытавшего и морально опустошённого, тогда такой человек действительно будет вызывать жалость. Пусть главный герой произведения Ромена Гари «Свет женщины» не настолько стар, чтобы освобождать ему место в общественном транспорте или просить рассказать о временах утраченной молодости, в душе он всё же уподобился старику, ему всегда есть о чём говорить и его поглощает стремление к монотонности. Спасти сможет только женщина. И он с ней познакомится.

Случается порой гадкое состояние, когда происходят неприятные моменты с родными людьми. А если родные умирают или умерли, то возникает ощущение пустоты. Дела отходят на дальний план, мысли сосредоточены на утрате, ничего с собой сделать нельзя, найти средство спасения тоже. Время лечит, но для достижения лечебного эффекта можно перегореть и более не восстановиться. Лучше найти возможность отвлечься, заполнить будни иными занятиями и капнуть пару капель позитива ради разбавления горьких слёз. Окружение обязательно начнёт укорять, усугубляя положение, не думая, какой вред причиняет человеку скорбь. Главному герою проще — ему позволили развеять мрачные мысли, предоставив право устранить пустоту флюидами чужого тепла.

Он столкнулся с женщиной. Жалкое зрелище! Перед женщиной предстал внешне отталкивающий, едва ли не бомжеватого вида, француз. Горький пьяница! Так думали все, кто его видел впервые. Так подумала и она. Кто же знал, к чему приведёт их встреча. Сколько эмоций и слов возникнет между ними. Сколько их прольёт на бумагу Ромен Гари. Какие жаркие завяжутся отношения, через какие страдания предстоит ещё пройти. И к какому решению в итоге следует придти. Он — искавший новый дом, она — сомневающаяся в необходимости продолжения знакомства.

Разве мужчина не желает сказать женщине всё, что накопилось у него для неё? Рутина тяготит, отношения с благоверной чаще всего натянуты, хочется вырваться из круга и удариться во все тяжкие, забыв о долге, об обязанностях и не задумываясь, насколько иная женщина желанна, покуда не станет близка до такой степени, что и её захочется оттолкнуть. Лучше сохранять желание близости, не поддаваясь его осуществлению. Тогда тело иссушит тоска, но зато не подвергнется разложению, стоит допустить промах в виде решительного шага через черту самоуважения и доверия близких. И тут главному герою проще — ему и это позволено.

Пылкие слова, затем жаркие ночи. Желание бежать по странам и континентам угасает. Требуемая для восстановления душевного равновесия женщина кажется найденной. Ей одной надо отдавать себя и греться рядом с ней, принимая её естество без остатка и делясь с ней своим. Так обстоит ситуация с мужчиной, истинно несчастным и чья жизнь была сломлена до начала его хождений в поисках чего угодно, что позволит ему продолжать существование. Но как к этому относиться женщине, чьё положение не настолько однозначно? Она может и должна жить прежними устремлениями, какие бы удары судьбы не выпали на её долю. Принять чуждого человека, нуждающегося в ней, не так легко и не так необходимо, как бы не казалось со стороны.

И всё-таки от женщины что-то исходит. Это притягивает и долго не отпускает. Нужно действительно познать источник притяжения, чтобы в нём усомниться или полностью вобрать в себя и больше не отпускать. Любовью такое чувство не назовёшь, скорее потребностью во внимании, необходимостью быть рядом, дабы избавиться от тревожных дум.

» Read more

Василий Гроссман «Жизнь и судьба» (1960)

Гроссман Жизнь и судьба

Кратко сказать о требуемом — достоинство, растекаться мыслью по древу — достоинство. Писатель волен выбрать требуемую ему форму подачи материала. Касательно Гроссмана — это обилие слов, потоп и даже флейм, как принято говорить в XXI веке. Более того, Гроссман и оффтоп — крепко связанные друг с другом понятия. Когда сабж «Битва за Сталинград», открывший книгу ожидает увидеть описание связанных с битвой событий, но никак не тонуть в авторских отступлениях. Доходит до того, что описываемый Гроссманом жар не ощущается, поскольку жар описан чрезмерно, его излишне много и он не кажется настоящим. Говорить при этом о войне уже само по себе кажется излишним, лучше ещё раз посетовать на горести еврейского народа.

Первая часть дилогии, «Правое дело», ввела читателя в курс описываемого автором. Но тогда Гроссман не мог нахвалиться прозорливости советских людей. Теперь Василий повернулся на сто восемьдесят градусов и рассказывает об обратном. Рассказывает он так, словно вина лежит на ком-то определённом. Хотя, будем честными, населявшие Россию народности всегда отличались стремлением к внутреннему согласию с действительностью и старались сделать всё для того, чтобы личное мнение не затмевало стремление к общему благу. Кто с таковым мировоззрением не согласился, те, не вынеся груз ответственности, предпочли покинуть Советский Союз.

А ведь стремление к общему благу — болезненная для русских тема. Гроссман это игнорирует. Он сторонник объективности. Его правда — настоящая правда, только поданная читателю под авторским углом её восприятия. Василий не считает, что ложь и общее благо совместимы. Пусть население дрогнет под поступью немцев, страна рухнет — главное сказать правду, какой бы она не была. Ежели люди хотят заблуждаться — нельзя им открывать глаза, они прекрасно осведомлены о происходящем. Помыслы всё равно будут направлены в требуемую им сторону, а мешающихся под ногами затопчут.

Стоит ли сочувствовать Гроссману, чей реализм отличался от социалистического? Он имел право на личную точку зрения и выразил её письменно. Что же до реакции власти на труд Василия, то она была вполне ожидаемой. Никто не любит, когда с ним не соглашаются. Взять хоть власть, хоть народ. И когда в тексте открыто говорится про концлагерь, где заключённые сами над собой устраивают надзор, себя же кормят отбросами и отправляют на смерть, легко увидеть завуалированную критику Советского Союза и нелестное мнение о населяющих его гражданах. Аналогичных примеров каждый сможет найти требуемое ему количество. Нашли их в шестидесятых годах.

Врага нужно уничтожать, говорит словами действующих лиц Гроссман. Плохие люди есть среди всех наций, опять замечает Гроссман. Василий был умным человеком и понимал, к чему могут привести размышления, вступающие в противоречие с мнением большинства. Достаточно одному сказать, что ты враг, как остальные подхватят, и уже не будет важно, кто сказал и вследствие чего им были сделаны такие выводы. И всё равно Гроссман боролся за правду, желал сообщить о творимых несправедливостях и, должно быть, считал необходимым иначе воспринимать события прошлого. Но он не был тем одним, кто скажет правду и она тут же будет подхвачена, а после все с ней согласятся.

Правде тоже требуется время для усвоения, необходимо ждать или иным способом о ней рассказывать. Гроссман написал книгу. Теперь читатель может ознакомиться с прошлым. Настало время узнать правду! Правда правдива ли правда? В любом случае, прошлое в прошлом, и уже не так важно, какие процессы тогда происходили в обществе, нужно жить сегодняшним днём и смотреть наперёд, неся уже свою, а не чужую правду.

» Read more

Василий Гроссман «За правое дело» (1952)

Гроссман За правое дело

Сталинградская битва глазами военного журналиста Василия Гроссмана предстаёт перед читателем от самых истоков. С первых страниц события начинают разворачиваться с замыслов глав германского и итальянского государств, обсуждающих нападение на Советский Союз. Гроссман настолько подробен, что выуживает мысли из голов Гитлера и Муссолини, находя множество обоюдных нелестных впечатлений. За ширмой политической возни не сразу проглядывается въедливое желание автора разобраться абсолютно со всем, касающимся Второй Мировой войны. А после его уже было не остановить. Поток информации обрушился на читателя. Читатель видит себя на полях сражений среди солдат, в подвалах домов вместе с местными жителями. И всегда рядом находится Василий Гроссман, хронологически верно выстраивающий повествование.

До войны далеко. Ничего не нарушает мирной жизни советских людей. Они занимаются своими делами. Учатся, работают, думают о настоящем. Их мысли проплывают мимо, изредка волнуя душу. Физики занимаются физикой, находясь в думах о физическом. Студенты пытаются грызть гранит науки, отрабатывая право на это в колхозе. Подобная неспешность так и не ускорится. Медленно придёт весть о войне, неторопливо потянутся будни, всем найдётся дело и никому не придётся скучать. Гроссман способен из обыденной поездки по железной дороге сделать насыщенную картину, пускай и не всегда целенаправленно нанося краску, размазывая по холсту размышления о предвестниках текущих событий.

У Гроссмана нет белого и чёрного. Для Василия человек является человеком, принявшим определённые воззрения вследствие происходящих с ним по мере взросления событий. Коли кто-то родился в канун Октябрьской революции или осознанно принял слом Империи в угоду нужд рабочего класса, тому придётся восхвалять правящий режим, поскольку, если скинуть шоры с глаз, он действенно повлиял на людей, изменив их до неузнаваемости. А ежели кто родился в Веймарской республике, прозябал от гиперинфляции и хотел скинуть иго капиталистических держав, тот аналогично восхвалял лидеров Третьего рейха, пообещавших ему скорые перемены. Сам Гроссман склонен восхвалять заслуги Советского Союза, согласно выше обозначенных причин.

Когда Гроссман переходит к Сталинградской битве, то показывает её со всех сторон. Первыми город покинули животные, потом часть жителей, а далее пришла война. Василий в прежней манере последовательно подробно отражает происходящие процессы. Солдаты страдают от неурядиц, мирное население продолжает склочно поносить друг друга. Всему Гроссман уделяет внимание, удовлетворяя любопытство читателя. За кажущимся обилием слов скрыта короткая суть описываемого: так было раньше, так есть сейчас, завтра это повторится; говорить, предупреждать, наглядно демонстрировать, соотносить с прошлым — бесполезно. Читатель разумно возразит, припомнив автору стремление природы к равновесию — дурная кровь сама выйдет, либо напряжение выльется в катаклизм. В обоих случаях значительное число живых душ прекратит существование. Гроссман своими размышлениями побуждает читателя домысливать. О чём не сказал он, о том скажут другие.

«За правое дело» рядом читателей принимается с долей упрёка за идеализирование Гроссманом сталинской действительности. В произведении обильно хвалится государственный строй, радужные побуждения населяющих страну людей и излишнее стремление приносить себя в жертву во имя идеалов. Может показаться, что лучше жить так, нежели осознавать над собой гнёт хлипкой финансовой системы, грозящей к вечеру рухнуть и погрузить тебя во мрак беспросветной кабалы, ибо заводы переоборудованы в торговые центры и заработать на жизнь честным способом уже не получится. Снова Гроссман даёт пищу для дум: ругать способен каждый, а смириться согласны единицы.

Осознав смысл борьбы за правое дело, следует переходить к продолжению повествования — «Жизнь и судьба».

» Read more

Лион Фейхтвангер «Гойя, или Тяжкий путь познания» (1951)

Лион Фейхтвангер в своей излюбленной манере плетёт повествование, словно Александр Дюма-отец, опираясь на другие источники, только не абы чего ради, а в привязке к намечающемуся юбилею главного действующего лица. Новой жертвой своеобразного взгляда на прошлое стал испанский художник Франсиско Гойя, что, по словам Фейхтвангера, дрожал перед инквизицией, рисовал мазню, со слов современников словами Фейхтвангера, и старость встретил глухотой, ибо сифилис оказался коварным заболеванием, как утверждает Фейхтвангер, повредив один из органов восприятия талантливого человека. Оставив описание детства биографам, Лион начинает повествование с момента первых истинных успехов, когда Гойя приблизился к королевской семье.

Есть мнение, что именно Гойя является предвестником романтизма в изобразительном искусстве. Он сам не осознавал, приукрашивая действительность иными пропорциями и придумывая для сюжета картин несуществующие детали. Не всех устраивал такой подход к восприятию реальности. Впрочем, Гойя не чурался бытового реализма, создавая обличающие его окружение работы. Ему хотелось творить, чем он и занимался в свободное время. Правда, Фейхтвангер строит повествование так, что читатель не понимает, когда основное действующее лицо успевает творить, а если и творит, то это становится понятным по постоянно обсуждаемым гонорарам перед, а также во время создания картин. Много позже Фейхтвангер исправит это допущение, сконцентрировав внимание читателя на самых ярких шедеврах Гойи, широко освещая процесс воссоздания натуры на холсте. Одно так и останется непонятным — куда Франсиско девал с упорством выбитые из клиентов деньги?

Традиционно Фейхтвангер мало уделяет внимания главному героя, стараясь прежде всего описать обстановку. В Испании издавна зверствует инквизиция, о чём читатель узнаёт в подробностях, включая самые громкие дела и даже разбирательства, свидетелем которых становится и Франсиско Гойя. Конечно, пепел Клааса не стучал в его сердце, но ходить по краю это ему не мешало. Жестокий запрет на рисование обнажённых женщин сильно расстраивал художника, долго лет бредившего желанием рисовать голых крестьянок и влиятельных придворных дам. Фейхтвангер с огромным удовольствием открывает перед читателем подробности тайных страстей Гойи. Даже неважно, было ли нечто подобное в жизни именитого испанского художника. Фейхтвангеру требовалось добавить перца в историю, чтобы под видом талантливого человека показать самого обыкновенного земного представителя рода людского, пускай и пользующегося покровительством сильных мира сего. Противостояние инквизиции — усугубляющий жизнь главного героя момент, поскольку инквизиция по своему влиянию едва ли не превосходила власть короля.

Любопытной особенностью картин Гойи является тот факт, говорящий о том, будто добрая часть людей, чьи портреты писал Франсиско. умирала после того, как он заканчивал свою работу, даже в тех случаях, если он писал по памяти и никто ему не позировал. Мистика, — скажет читатель, снова доверяясь авторитетному мнению Фейхтвангера. Желающие обязательно перепроверят, да сообщат об этом всем желающим, не обделив вниманием предвзятых критиков, съевших на творчестве автора не одну басню и подмену реальных событий вымышленными. Такой же проверки требует описание Фейхтвангером лености Гойи, отдавшего право создавать картины и подписывать их его именем некоему Августину. Очень многое вызывает опасения, могущие по неведению навести тень на испанского живописца.

Какой бы не являлась читателю фигура Гойи, верить Фейхтвангеру всё равно нельзя. Нужно изучать дополнительные источники. Хотя бы те, на которые опирался сам сеньор Лион. Немного погодя он напишет ещё один роман из истории Испании про печальную участь красавицы-еврейки из Толедо, над созданием которой трудилось достаточное количество людей, чтобы у Фейхтвангера появилась возможность внести своё веское слово, опираясь на ранее известное, дополняя собственной порцией вымысла. Романтизм требует жертв со стороны описываемых действующих лиц — Лион в своём праве искажать прошлое на своё усмотрение. Только читатель должен быть острожным. Обязан быть острожным.

» Read more

Борис Пастернак «Доктор Живаго» (1955)

Прошлое без надежды на будущее. Прошлое без намёков на благополучный исход. Прошлое без определённого смысла. Это прошлое принадлежит воспоминаниям Бориса Пастернака. Всё беспросветно, муторно, тяжело, напряжённо. Так писатель понимал прожитые годы, храня в памяти эпизоды из детства и молодых лет. Он наблюдал за ростом противоречий во время русско-японской войны и за разрешением социальной катастрофы, выразившейся в виде гражданской войны. Родись Пастернак позже — из него мог получиться верный идеалам советского государства гражданин, но он родился раньше, поэтому не мог с чистым сердцем принять происходившие в обществе перемены. Да и кто бы мог спокойно их созерцать, ежели от твоих действий зависит мало, и именно тебе с осознанием этого суждено жить всю оставшуюся жизнь.

Пастернак понимает прошлое по своему, как должен поступать каждый человек. Никто не имеет одинакового жизненного пути, даже имея сходные моменты в биографии. Всё равно есть отличительные черты, заслуживающее уважительного отношения. Пусть Пастернак не готов был трудиться во славу народившей страны, хоть и пытался. Со временем в нём должно было проснуться желание заново переосмыслить с ним произошедшее. Именно таким образом родился «Доктор Живаго», крайне трудный для чтения и анализа роман.

Борис начинает повествование с чьей-то нелепой смерти, случившейся на пути следования поезда. Незначительное происшествие не несёт в себе ничего, но Пастернак для чего-то решил ознакомить читателя именно с этим моментом. Происходит погружение в авторскую манеру изложения. И читатель понимает, Пастернак описывает чужую трагедию без какого-либо сочувствия. Это произошло в силу независящих об людей причин, значит надо с таким положением считаться. К сожалению, одна смерть становится предвестником множества других смертей, к которым Пастернак будет относиться также спокойно. Для него данные обстоятельства — повод позволить действующим лицам о чём-то поговорить. А разве может объединить незнакомых людей что-то другое, нежели происшествие, когда нельзя стоять в стороне и не обращать внимания на происходящее вокруг?

Другой аспект описываемого Пастернаком, затрудняющим понимание повествования, является нагромождение всего. Борис свалил в кучу кучу куч, разбавив кучу кучей куч. Его личная трагедия понятна, но она раскрывается через множество диалогов, редко несущих конкретное объяснение происходящего на страницах. Практически невозможно понять, какие именно процессы происходили внутри страны, отчего разразилась гражданская война и каким образом во всё это был втянут главный герой. Безусловно, Пастернак об этом где-то писал, разбавив для всех важное иными сюжетами, важными для него лично. Пусть идёт братоубийственная война — нужно сообщить читателю иные сведения, например о Толстом или чьих-то родах. Это важнее, ведь Пастернак писал якобы о докторе Живаго, которому довелось жить в непростое время. И вот это время становится декорациями. В остальном же ворох мелькающих судеб.

Не хватает в «Докторе Живаго» огонька, накала страстей и человеческого участия. Всё податливо и мнётся словно пластилин. Слепив одну фигуру, Пастернак тут же её мял и из этого же материала лепил следующую, изредка пытаясь слепить ранее встречавшихся в повествовании действующих лиц. В итоге за десять лет он налепил достаточно, опубликовал получившееся за границей, получил Нобелевскую премию и надолго пропал из жизни соотечественников. Его точка зрения имела право на существование, но советское государство не разделяло отличных от своих взглядов. Они все лепили из одного пластилина, трактуя получавшееся по разному. Прошлого не изменить, а вот заново слепить его можно: Пастернак внёс свою лепту, встав в один ряд с Михаилом Шолоховым.

» Read more

Павел Амнуэль «Вселенные: ступени бесконечностей» (2015)

Интерпресскон-2016 | Номинация «Критика, публицистика, литературоведение»

Существуют ли на самом деле параллельные Вселенные и миры, располагающиеся совсем рядом, но в ещё недоступных человеческому пониманию пространствах? Павел Амнуэль серьёзно задумался над этим вопросом и написал книгу, попытавшись обозначить многомерность возможных вариантов. Однако, особенностью данного труда является то обстоятельство, что люди, на которых ссылается автор, ещё не родились и их научные работы соответственно по этой причине пока не изданы. Если такой факт не смущается читателя, тогда смело можно начинать понимать выстраиваемую автором теорию — согласно ей параллельные линии пересекаются в бесконечности, а значит и параллельные Вселенные обязаны иметь точки соприкосновения.

Не учёные впервые догадались о существовании миров вне доступных человеку пределов. Почётное право первооткрывателей принадлежит писателям-фантастам: считает Павел Амнуэль. За основу он берёт творчество Герберта Уэллса и Хосе Луиса Борхеса, в меру правдиво обозначивших вероятность сокрытых истин едва ли не в обыкновенных стенах. Амнуэль не старается докопаться до истоков, игнорируя народные сказочные сюжеты, что не умаляет его стараний выстроить трактат, подобный глубокому морю, чьё дно невозможно разглядеть, не имея должного для этого инструментария. Будущее тем и манит — человек откроет новые горизонты и сможет заново взглянуть на старые открытия по новому.

Для примера Амнуэль приводит НЛО. В XX веке их стали считать кораблями инопланетных существ, когда такая версия их происхождения стала наиболее популярной. Ранее человек мог НЛО связывать с чем угодно, но не с инопланетянами. Завтрашний день может открыть людям глаза, обозначив НЛО проявлением других сил, отчего бы и не связанных с параллельными Вселенными. В этом Павел Амнуэль, конечно, прав. Но в своих рассуждениях он всё-таки опирается на знания человека начала третьего тысячелетия, соглашаясь с законами квантовой физики, теорий относительности и струн. И при этом Амнуэль не предлагает осознать эпохальные события, открытые к середине XXI века. Разве таковых не будет? Этого не может быть.

Не приводит в своих суждениях Амнуэль, хотя бы в качестве доказательной базы или ради опровержения, предположения Клиффорда Саймака, очень любившего размышлять о параллельных мирах, а также о тех выгодах, которые они могут принести человечеству, или о разрушительном воздействии чужеродной среды, либо возникающих трудностях при попытке вступить в контакт. Такого в трактате о Вселенных у Амнуэля не встречается. Наоборот, Павел сперва плотно строит собственную теорию, разбивая её в прах в дальнейшем, делая из квазинаучных изысканий беллетристику.

Суть размышлений Амнуэля подводит читателя к понимаю ранее обозначенной истины — параллельные линии пересекаются в бесконечности, а именно в точке, называемой Землёй. Иного быть не может. Наша планета — отличное место для существования всего и сразу в одном месте. Разгадать загадку граней между мирами человек обязательно сможет, пускай и не в XXI веке. Ведь всё может оказаться значительно проще, чем даже думает сам Павел Амнуэль: пока телескопы стараются заснять недостижимые галактики, учёные не понимают, что снимают они рядом располагающееся. Отнюдь, хлопок одной ладонью не поможет открыть окно в параллельный мир — нужен иной подход.

Безусловно, теория о множестве Вселенных имеет право на существование. Но она, за прошедшие годы, основательно человеку приелась. Пришло время разрабатывать эту тему гораздо шире, приходя в размышлениях к ещё никем не обнаруженным законам реальности и бытия. К сожалению, никаких рецептов для этого Павел Амнуэль не даёт.

» Read more

Нина Хеймец «Клуб любителей диафильмов» (2015)

Интерпресскон-2016 | Номинация «Дебютные книги»

Редко у какого писателя начало творческого пути получается удачным. Пока не выкован слог, содержание произведений оставляет желать лучшего. У Нины Хеймец такая же ситуация. Ей нужно работать над собой, тогда и начнёт получаться нечто приятное читательскому глазу. Из её дебютного сборника рассказов «Клуб любителей диафильмов» можно вынести ожидание восхода звезды на литературном небосклоне. Сколько для этого потребуется времени — неизвестно. Нине нужно продолжать совершенствоваться, не оглядываясь на придирчивость критиков и переборов сваливающийся на неё негатив. Как знать, вдруг в будущем всё вывернется с изнанки на лицевую сторону, а Хеймец будет обласкана званием талантливого беллетриста. Пока же приходится внимать зачаткам проклёвывающегося мастерства.

Надо согласиться с мнение других: Хеймец пишет так, словно пошла в лес за дровами, а вернулась с разноцветными стёклышками. Зачем дома дрова, когда пришла пора вволю насладиться красивыми переливами, да после соорудить из них калейдоскоп, механизм которого позволяет мимолётным поворотом изменять видимую картину. Вот и рассказы Нины Хеймец наполнены такими же мимолётными поворотами, когда начав рассказывать об одном, писатель будто забывается и ведёт речь о чём-то ином, а то и противоположном.

Сборник пропитан детскими воспоминаниями и еврейскими мотивами. Главные герои не повторяются, но читателя не покидает стойкое ощущение их родства. Изменяется лишь пол, а в остальном всё идентично. Принцип калейдоскопа не требует кардинального пересмотра сюжетов, ведь стёклышки внутри него не меняются, так и у Хеймец новый поворот бросает повествование в сторону.

В процессе знакомства с творчеством автора на читателя постепенно наваливается усталость. Редкие всплески фантастических сюжетов, более похожих на магический реализм, изредка разбавляют общее удручающее впечатление. Ожидание необычного и интересного не оправдывается, пока Хеймец не отбрасывает знакомые ей темы, уступая им место в пользу загадочных происшествий с иностранцами. Вот где всплывает рыба с письменами, отчего-то оставленная в холодильнике бывшими жильцами. Этой рыбе нужно плавать по тёплым морям, что она возможно и делала всю жизнь, ныне покоясь в состоянии глубокой заморозки.

Нина Хеймец обязательно должна развивать свой талант, поскольку рассказать ей действительно есть о чём. Публикация сборника — уже успех. Впрочем, писателю во все времена требовалось угождать публике, так как он создаёт товар для потребителя, ежели не желает остаться самописцем для ящика собственного стола. Однако, при очевидных минусах, творчество Хеймец уже сейчас выделяется из общей массы своей неординарностью, способной заинтересовать вдумчивого читателя, не растрачивающего жизнь на ладно скроенную беллетристику пишущих однотипно писателей, вследствие чего имеющих успех у непритязательных к чтению людей.

Читателю трудно оценить творчество Нины Хеймец — это нужно признать. Наполнение рассказов при очевидной перспективности оставляет желать лучшего. Может быть Хеймец дальше пойдёт по пути творца магического реализма или начнёт создавать странные истории о странных личностях, сгораемых от странных страстей, пожирающих их странной пекущей жаждой прослыть ещё более странными. Второй вариант кажется более отвечающим сегодняшним интересам данного писателя.

В сборник «Клуб любителей диафильмов» вошли рассказы: Стёклышки, Оммаж Андерсену, НЛО, Птичий рынок, Дервиш, Чужие вещи, Башни, Каин, Черепахи, Ракушки, Пражское лото, Бабушка и дед, День рождения Екатерины Аркадьевны, Корень одуванчика, Клаус и Фрида, Радио, Бюро находок, Космонавты, Шумы, Пингвин, Свет и тень, Берта, Новый год деревьев, До востребования, Необыкновенное путешествие почтальона Якоба Брента, Набережная нищих, Расскажите нам про ваше платье, Есть сигнал, Глиняный город, Наутилус, Часовщик, Клуб любителей диафильмов.

» Read more

1 2 3