Author Archives: trounin

Арман Лану “Здравствуйте, Эмиль Золя!” (1954)

Лану Здравствуйте Эмиль Золя

Подойдём к пониманию Эмиля Золя с точки зрения Армана Лану. Золя не нуждается в представлении, если читатель знает о нём хотя бы самую малость, однако раз за разом находятся люди, желающие заново о нём рассказать. Как это сделал Лану? Он пошёл от считаемого главным – от жизнеописания отца, прожившего достаточно, чтобы о нём рассказывали без упоминания заслуг сына. Однако, Эмиль Золя излишне велик на литературном небосклоне, дабы упускать моменты его происхождения. Как бы не жил отец, Золя родился, чтобы в дальнейшем прожить собственную судьбу, наполненную борьбой с противоречиями общества и самого себя.

Франция – раздираемая изнутри страна. Поколение сменяет поколение, не находя поддержки в глазах друг друга. Отцы могут быть настроенными решительно, тогда их дети становятся пассивными, либо наоборот, у пассивных родителей рождаются активные дети. Про семейство Золя так однозначно не скажешь. Впрочем, с юности Золя рос в духе своего времени. Он ценил исторические моменты, гордый за Францию. Он явно не желал перемен, готовый существовать в предоставляемых ему возможностях. И Лану стремился это подтвердить, явно показывая читателю человека – не готового противиться обстоятельствам. Золя вполне любил творчество Гюго и прочих писателей-романтиков, вполне недолюбливавший какие бы то ни было проявления натурализма. И это-то самое интересное. Когда же мировоззрение Золя изменится?

И оно изменится. Жизнь заставит Золя иначе смотреть на действительность. Ему будет трудно, но он станет стараться. Его упорство принесёт успех, но довольно сомнительный, если основываться на мнении современников. Золя писал излишне об ужасном, пускай и придерживаясь всё того же романтизма. Эмиль трудился в жанре натурализма – немного не дотягивающего до реализма. Золя всё равно привносил в произведения элемент выдуманности, тем не менее шокируя читателя правдивостью.

Лану рассказывал про Золя, но не выдерживал линию рассказчика. Читателю приходится становиться очевидцем сцен, словно написанных беллетристом. Эмиль оживал на страницах, думал, беседовал и действовал. Когда пришло время рассказывать о цикле Ругон-Маккары, Арман предпочёл исходить с позиций наследственности, то есть подведя читателя к тому, о чём Золя станет твёрдо говорить лишь ближе к последнему произведению цикла. В целом, обозревая творчество Эмиля, Лану делал это поверхностно. Ежели читатель знаком с произведениями Золя – он заскучает. А если не знаком – ничего не поймёт.

Подробнее Арман остановится на деле Дрейфуса, постаравшись разобраться в мельчайших деталях. Вполне очевидно, Эмиль Золя сыграл в нём не последнюю роль. Тем лучше для читателя, поскольку он может и не знать всех обстоятельств, тогда как Золя действительно болел за положение Франции, ославившейся на весь мир подлостью судейства. Требовалось добиться справедливости, к чему и направлял Эмиль свои помыслы. Поэтому Лану посчитал довольно важным обсудить дело Дрейфуса, возможно считающегося особо необходимым к изучению и у нынешних французов.

Так или иначе, дело Дрейфуса, по основному мнению, привело к гибели Золя. Эмиль стал получать письма с угрозами расправы. И однажды он всё-таки отравился угарным газом. Осталось обсудить, как действовала французская полиция. Вполне очевидно, с тем же отсутствием профессионализма, какой был продемонстрирован при разбирательстве дела Дрейфуса. Оказалось, что проще закрыть глаза на очевидное, нежели пытаться искать истину.

Совсем немного Арман Лану уделил внимания личной жизни Золя. Однако, сделал вполне достаточно. Вполне больше, нежели то делали другие исследователи жизни Эмиля. Читатель сможет наконец-то понять о взаимоотношениях между женой Золя и его любовницей, от которой Эмиль и имел детей.

» Read more

Франц Юнг “Джек Лондон как поэт рабочего класса” (1925)

Франц Юнг Джек Лондон как поэт рабочего класса

В 1925 году советским издательством “Книга” выпущен литературный труд “Джек Лондон как поэт рабочего класса” в переводе А. Ариона. С течением времени ныне трудно установить, кем именно являлись Франц Юнг и А. Арион. Никаких выводов предлагается не делать, кроме как рассмотрения по существу. Представленный вниманию труд являет собой подобие расширенного предисловия к содержащимся на его страницах произведениям Джека Лондона. Построение повествования сформировано по принципу максимального цитирования с упором на революционную деятельность писателя. В качестве исходных данных Джек Лондон награждается эпитетом поэта рабочего класса, в том числе ставилась задача увидеть в нём рабочего, писателя и социалиста.

Джек Лондон – американец. Из понимания этого прежде всего и исходил Франц Юнг. А что такое американец конца XIX века? И существовали ли тогда американцы? Возникает сомнение. Не из каких-либо побуждений, призывающих вспомнить историю по заселению континента европейцами. Отнюдь, именно к концу XIX века в США сформировалось особое общество, разделённое на два класса – капиталисты и пролетарии. Они настолько отличались друг от друга, что не получается их объединить по национальному признаку. Эти люди жили во имя разных убеждений и стремились к различным целям. Вроде бы такое разделение не сильно отличало США от ведущих промышленных держав, однако Франц Юнг об этом размышлять не стал. Для него ясно, что США опередили в данном плане весь мир, потому требуется разделять людей не по национальности, а именно по их принадлежности к конкретному классу.

Усвоив это, читатель наконец-то станет понимать, почему Джек Лондон называется поэтом рабочего класса. Вполне очевидно, Джек Лондон – из среды рабочих, он – крепкий середняк своего класса. Он с юных лет проводил дни в тяжёлом труде, практически ни для чего другого не успевая найти времени. Его вхождение в литературу – своеобразное чудо. Тому причина – в той же занятости рабочих, у которых не хватало свободных минут для чтения художественной литературы, к тому же они не располагали деньгами, дабы позволить себе покупать книги. Поэтому в США литература о рабочих не пользовалась спросом. Тогда каким образом Джек Лондон сумел прославиться? Об этом Франц Юнг повествует дальше.

Слава к Джеку пришла не за произведения о пролетариях. Нет, успех ему принесли рассказы и романы, написанные вполне в духе романтизма. И уже потом, когда он стал действительно знаменит, он мог себе позволить писать произведения о текущем положении людей – о тяжести жизни рабочих. Революционный порыв продолжал нарастать внутри Джека, содержание его произведений соответственно изменялось. Он получил возможность громко освещать проблемы рабочего класса. Тогда-то он и стал его рупором, либо поэтом – смотря как нравится читателю. Не яркими красками Лондон красил жизнь, однако и не чернил без лишней надобности.

Новых обстоятельств жизни Франц Юнг читателю не сообщит. Всё это и без того известно. Читатель прекрасно представляет, как Джек с юных лет предавался труду, плавал по морям, бродяжничал, сидел в тюрьме. Исключение – Франц Юнг ссылается на Лондона, утверждая, что однажды Джек твёрдо решил: больше никогда он не займётся тяжёлым физическим трудом, поскольку в нём тогда истощатся человеческие силы, и он ослабнет к пятидесяти года, вскоре умерев. Что же, писательская деятельность оборвёт жизнь Джека Лондона даже раньше – на целых десять лет.

Теперь осталось установить, кем же являлись Франц Юнг и А. Арион. Если кто знает, огромная просьба сообщить.

» Read more

Вероника Афанасьева “От начала начал. Антология шумерской поэзии” (1997)

Антология шумерской поэзии

Начало начал – шумерская цивилизация. Самая известная из древнейших. Основа современного общества, происходящего от земель, где некогда излился с неба потоп, где строили башню к небесам. Ныне сохранились археологические воспоминания, в том числе таблички, исписанные клинописью, без которых не получилось бы установить ничего, кроме бесплотных предположений. У шумеров обязана была существовать литература, поскольку имела хождение письменность. Но поэзия ли она? Точно установить того нельзя. Скорее – это подобие исторических преданий и вспомогательное средство для проведения религиозных обрядов. Именно так и следует относиться к творчеству древних, берясь за чтение антологии шумерской поэзии. Не следует искать поэзии современного дня – для шумеров она не была свойственной. Но если есть огромное желание найти подобие – читатель должен обратить внимание на “Калевалу”.

Вот есть человек, среди шумеров он – человек, и среди богов он – человек, и для богов он – человек, и семя он разбрасывает, что приходит ему на смену человек. Но кто человек в мире его окружающем? Он – человек, деяния свершающий. Он – человек, в плуг запрягающий священного быка. Он – человек, знающий предания мироустройства. Он – человек, владеющий письменностью. Он – человек, слышит от других и оставляет о том записи. Он – человек, знает о будущем, уверенный, прочтёт те послания другой человек, от семян его рождающийся. Но века минуют, как не станет шумеров, растворившихся в безвестности. Найдутся люди способные, умелые, клинопись понимающие. Они и расшифруют для человека, кем он некогда был, как запрягал священного быка и боронил землю, дабы семя разбрасывать.

О самой малости думал шумер. Богов славил шумер. Пиво пил шумер. Женскую хитрость подмечал шумер. Деяниями богов гордился шумер. Славу сынов божьих воспевал шумер. Предания о Гильгамеше составил шумер. Времени зря не терял шумер. Время потеряло шумеров. Ветер развеял время шумеров. Предания остались от шумеров. Не переломило время табличек с клинописью, в целости сохранившиеся. Более утрачено табличек было, с чем ничего не поделаешь. Благо крох прошлого достаточно, дабы сложить о былом представление. Теперь, читая шумеров предания, отдаёшь уважение минувшему. Теперь, отдавая уважение минувшему, сожалеешь о сгинувшем бесследно. Теперь, сожалея о сгинувшем бесследно, не сожалеешь о дне сегодняшнем, задумываясь, как сохранить текущее, чтобы через тридцать веков потомки вспомнили предков, микросхемы расшифровывая да заново изобретая адаптер наипримитивнейший.

Возникает понимание необходимости существования комментаторов, славных заслугами ими сделанных. Кто не помнит Лукреция, в поэтической форме мудрость древних греков для нас сохранившего? А кто забыл Диогена Лаэртского, составителя той же мудрости древнегреческой? Иных стоит славить комментаторов, через себя пропускавших слова предков, достоянием делая потомков уже. Так бы и с шумерами сталось, не стой они далеко во времени. Чрез кого бы не шла мудрость их, за их мудрость она уже не принимается, представленная самобытно, будто из ничего берущая корни. На деле же, корни от шумеров цивилизации берут начало, хоть возьми слова библейские, мифологию из шумерских преданий черпающих. Пусть кажется было утраченным – не так оно. Срослось былое с настоящим, что не отличишь ушедшего от наступившего.

Как же читать поэзию шумеров? Без спешки и не думая увидеть нечто сверх ожидаемого. Всё это знакомо, мало отличается от прочего. Богов славили шумеры, героев они славили и семейный уют ценили, гордясь на равных великими делами мужей по укреплению могущества стен Шумера снаружи и не менее великими делами жён, укреплявших могущество стен Шумера изнутри.

» Read more

Александр Сумароков – Сатиры (XVIII век)

Сумароков Сатиры

К притчам примыкают сатиры – извлечение мудрости от Сумарокова лиры. О чём хотелось говорить, но говорить не получалось, то с рифмой сатирою сталось. Пример потомку, пусть читает их, примеры сообщаемые ему не из самых простых. Есть десять сюжетов, в них Сумароков к читателю обратился. Хорошо, что со временем текст этот сохранился. Итак, даётся десяток сатир, некоторой мудростью они поныне украшают мир.

Вот беседа – “Поэт и друг его”, в которой сошёлся разговор вокруг сокрытого в стихах, ведь не всякий понимает явно, за жизнь сообразительнее так и не став. Сатира – тонкий инструмент словесного мастерства, не каждый поймёт сказанного, ежели голова пуста. Разным образом можно видимое сообщать, например старухе не пытаться на возраст её морщинами на лице намекать. Отнюдь, достаточно произнести сожаление: вышла ваша красота из моды. И не поспорит старуха против лишённой жалости природы. Можно и вовсе ничего никому не сообщать, но какой деятель пера способен долго молчать?

Вот мудрое послание – “Кривой толк”, дабы человек, вокруг себя мало видящий, скорее умолк. Собственно, прав каждый, кто берётся судить, обычно не думая, насколько близоруким в суждениях он может быть. Кажется ему – он источник добра, хотя от действий его если и есть нечто – разве только беда. Не замечает человек слабостей своих, уж лучше вместо отстаивания мнения – он на мгновение задумался бы да затих.

Вот во уравнение людей сатира Сумароковым дана – “О благородстве” называется она. К боярам обратиться Александр решил, может поймут они, никто их до высот их нынешних не возносил. Они – дети Адама, такие же – как их дворовые мужики, в той же мере хотят есть и спать, справлять нужды свои. Так отчего, коли люди с библейских времён равны, почивать на деяниях предков ныне живущие отчего-то должны? Различие между боярином и мужиком одно, в три горла боярин пищу поглощает – вот и всё. При этом, став калифом на отведённый свыше срок, не понимают бояре данный Богом намёк. Стремитесь к лучшему, ибо возможность у вас к тому есть, развивайте науки и общество, а не сугубо пестуйте спесь.

Вот о поэтическом искусстве рассуждение – “О худых рифмотворцах” сложенное стихотворение. Дабы печь пироги – нужно умение готовки освоить, и дабы чинить сапоги – необходимо мастерство сие усвоить. Так отчего, когда про стихи речь, каждый думает, достаточно на свет ладное слово извлечь? И в поэзии нужна умная голова, чтобы слагать во славу искусства литературного она ладно могла.

Есть сатира “О худых судьях”, смысл которой понятен итак. А есть сатира “О французском языке” – повод для великосветских драк. Знает читатель, некогда дворяне России вид нелицеприятный имели, им представлялось – достаточно знать язык французов, и более они ничего не умели. Сумароков смеялся над этим, с усмешкой обращаясь к сим господам, на ворон кивая, в той же мере способных к языкам. Действительно, проще разогнать дворян, уж коли попугаи, кроме своей напыщенности они стране ни капли полезного не дали.

Есть сатира “О честности”, опять со смыслом понятным. А есть сатира “О злословии” – про то, что кажется ужасным. Человек всегда примеряет на себя мантию судьи, он судит всякого, применяя к тому знания свои. Способен любой вопрос решить мнением своим, словно возможным к решению оным одним. Лучше не делать из лодки корабль, а из комара слона. Истину добыть, задача очень сложна!

Апофеоз сатир – “Наставление сыну”. Пусть сделает читатель поумнее мину. Умирал отец, завещая такое, явно не думая сказать нечто злое. Однако, коли следовать заветам такого отца, всё развалится, в том числе и страна. Советовал он на смертном одре, чтобы думал сын лишь о себе, дабы забыл о чести и больше воровал, ведь подобным образом мало кто успешным не стал. Перед богатыми и властью наделёнными – лебезить сына просил: падай в ноги, показывай, насколько ты чужому дяде мил. Развалится всё, треснет по швам? То без разницы, главное довольным будешь срок тебе отпущенный сам. И стоило отцу закончить говорить, поразила его молния – видимо, не смог Бог кощунства над смыслом человеческого существования простить.

Есть ещё “Ода от лица лжи”, и у этой есть мечтания свои.

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга VI. Часть II” (1762-69)

Сумароков Притчи

Есть притча “Кокушка” – о кукушке она. Отправляет читателя сия притча в леса. Живёт в оных птица, нисколько она не синица. Кукует себе, задирает по сему поводу нос, её песни подхватывают люди, в зной поют и поют даже в мороз. Но не о том сейчас разговор, иное интересно, важно понять: найдёт ли себе кукушка где ещё место? По такому случаю грача решила расспросить, тот среди городской суеты устал жить. Узнала разное, всюду кто-то знаменит, что же – в городе о кукушке наоборот никто не говорит. Потому, коли так, из леса теперь не выманишь кукушку никак.

Есть притча “Секретарь и соперники” – про устрицу там сообщено, будто меж соперников чуть до драки из-за неё не дошло, благо случилось секретарю мимо проходить, сумел он соперникам за устрицу наперёд полной мерой заплатить. Вот притча “Пахарь и обезьяна”, где обезьяна решила подвиг пахаря повторить, так сказать, полезной обществу быть. Взяла она камень и по полю таскала целый день, покуда смех не услыхала, насмехался над нею всяк, кому было не лень.

Есть притча “Отрекшаяся мира мышь” – поучительный в ней сюжет, рассказывающий, почему не всякому существу милого в войнах нет. Жила-была мышь-отшельница, в голландском сыре затворилась ото всех, не важен её пониманию прочих мышей отныне успех. Вот про другую мышь притча – “Лев и мышь”, где лев оную поймал, едва её не загрыз. Взмолилась мышь о пощаде, якобы пригодится сумеет льву. И ведь пригодилась, помогла как-то избежать печальной участи ему. Вот про другого льва притча – “Побеждённый на картине лев”, вызвавшая у царя зверей смех. Увидел он картину, на которой некто победил льва. Что же – лев решил – не собрал бы тот смельчак в действительности наоборот собственных костей никогда.

Есть притча “Гора в родах”, показывает мнительность людей. Что думал человек, видя сотрясение горных цепей? Он ожидал рождения титана, ибо горам положено титанов рожать, но гора породила мышь, ибо мышей горы и способны миру давать. Вот притча “Лисица и виноград”, в которой виноград в бедах лисиных виноват. Задумала лукавая откушать ягод всласть, да не могла до плодов достать её пасть. Потому и виноват виноград! Для лисы он один в её же бедах виноват.

Есть притча “Деревенский праздник” – во оправданий вакханалий дана. Коли сам не пьёшь, то не осуждай пьяных никогда. Не мешай людям веселиться, позволь каждому из них вволю напиться. Со становления сего мира иного не бывало, чтобы пьяная компания без веселья праздник справляла. Да и опасаться положено пьяного брата, если не желаешь прослыть для него за супостата. На тебя посыпятся шишки за любые укоры, потому и не провоцируй пьяных на с тобою споры.

Есть притча “Турецкий выбор жены”, она советует принимать подарки судьбы. Не нужно искать ту единственную, годную вкусу твоему. Причина банальна – желаемая тебе… нужна не тебе одному. Даже иначе нужно сказать, тебя такая точно не станет искать. Вот притча “Два повара”, где не всякий поймёт мораль, может даже подумает: Сумароков – тот ещё враль. Однако, обучив варить, боярин не подумал их правилам православным научить. Потому и сварили в пятницу из мяса ужин они, чем огорчили гостей – к постной пище приготовивших животы свои.

Есть притча “Поэт и жена”, в которых жена поэту читала его же стихи везде и всегда. И даже укладываясь спать, начинала стихи перед сном поэту читать. Вот притча “Первый поэт”, про поэта, что о чести знает, лишь об оной он стихи только слагает. Вот притча “Коршун”, смысла в ней как бы нет. Вот притча “Кукушки”: ежели кратко, то соловей не сможет спеси кукующих найти достойных ответ. Вот ещё одна притча “Коршун”, снова о поэтах, порицающая рифмоплётов за дурость в слагаемых ими куплетах. В самом деле, когда рифма кажется полной красоты, сумеет поэт в своё оправдание любые слова найти. Вот притча “Молодка в горести”: топить рогоносцев издан указ, да не в том горе молодки, о другом переживает сейчас – указ изменниц велит в монахини подстригать, вот уж где от горя придётся стонать.

Есть притча “Маскарад” – о мальчике, легко угадывающим под масками лица людей, но вот вырос он, уже его поступки мало отличимы от повадок зверей. Вот притча “Попугай” – о посетителе трактира, что отведать попугая пожелал, хотя всякий ему заранее глупость затеи объяснял. Ладно, птица дорога, значит лакомый от неё достанется кусок, а на деле оказалось – не пошло её мясо впрок. Просто невкусен попугай, пусть и дорог он по цене, вечно человек ценит дороже то, чему ценность в природе не придаётся нигде.

Есть притча “Парисов суд” – этакий краткий пересказ Троянской войны. Есть притча “Несмысленные писцы”, где хвалить друг друга оказываются способны даже вши. И как бы оказалось уместным продолжить всё это притчей “Лисица и статуя”, за красоту слога Елизаветы Херасковой ратуя. Мол, пиши прекрасная, ежели стремишься словом блистать, но знай – дабы быть прекрасной, можно подобно древней статуе просто молчать. Есть притча “Ворона” – про недооценившую силы птицу, готовую уносить ввысь овцу и ослицу, но нет способности в вороне орлиной, потому и закончит она свои дни ситуацией для неё плаксивой.

Вот притча “Лошаки и воры”. Один лошак с овсом телегу вёз, другой – с монетами. Напавший на них вор как раз монеты от них и унёс. А перед этим был спор среди лошаков, рассуждали – в чём честь для людей, и может для воров. Чести нет вовсе в монетах, как оказалось, иначе ворам телега с овсом нужнее бы сталась. Вот притча “Заяц и червяк”, где червяк на зайца взобрался и многое о себе вообразил. Впрочем, подобный сюжет Сумароков уже изрядно избил.

Есть притча – “Василию Ивановичу Майкову” посвящена. Обратился к нему Сумароков со словами полезными весьма. Он призвал остепениться, не рвать рубаху почём зря, девиц пусть много, но должна быть и девица одна. Нужно не растрачивать сил, пожив поболе хотя бы с этой одной, и только если её сила иссякнет, подумать о девице тогда уж другой.

Есть притча “Змея и мужик”, в которой Сумароков предрёк бесславный французов поход, а если подробнее – вот о чём речь в притче идёт. Зимою в России прохладно, тяжко змее по её просторам в холодах пребывать, пожелает она на теле мужика пригреться, да мужик по притчам Сумарокова знает – как со змеями нужно поступать. Не получится змее укусить русский народ – русский народ сам змею топором на куски разорвёт. Словно вторит сюжету притча “Лягушка”, но её содержание – опостылевшая от Сумарокова игрушка. Раздуется и лопнет, такая у лягушки судьба, но и это можно связать с тем, что произойдёт, когда в Россию вступит тот, чья поступь для русской земли тяжела.

Есть “Сказка” под номером один, как мужик заботился о нуждах жены своей, для чего он ничего лучше не придумал, как обманывать людей. Надел обновы на жену, и жена к нему остыла, да рассказала обманутым, как дело на самом деле было. Потому читателю нужно знать – неблагодарное это дело… женским желаниям угождать. Есть “Сказка” под номером два, водевильного в ней хватает весьма. Скопил мужик на старость, хватило на нужды молодой жены, только вот той не хотелось, дабы в кругу её водились старики, стала она молодых зазывать. И вот смех, не тот её совсем пришёл усладой награждать. Струхнул молодой, завидев вора. А было темно! Пустила хозяйка во двор не того. Пусть и не видела, зато насладилась сполна, не зная, вора в дом пустила сама. Никогда этот вор так удачно на дело не ходил, не только ушёл с наваром, ещё и хозяйкой обласканным был.

Хватит, пожалуй, достаточно притч. Как говорят англичане: закончим затянувшийся спич. Есть сюжет, зовётся банальнейше – “Змея и пила”, он про критику, которая всякому творцу от литературы нужна. Под змеёю Сумароков критиков ославил, а под пилою писателей представил. Как-то увидела змея в лесу пилу, задумала испытать над нею силу свою. Вонзила зубы, стала грызть, желая тем нрав пилы острый усмирить. Капала ядом, об зубья кололась, не ведая, как сама смертельно искололась. Пиле так вреда и не причинила, зато для самой кончина наступила. Вот потому критика зачастую бессильна, а литература – всесильна!

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга VI. Часть I” (1762-69)

Сумароков Притчи

К заключению о притчах Сумарокова пора подводить сказ, шестой книгой оканчиваются они для нас. Минуло порядочно страниц, промелькнуло перед взором достаточно лиц. Обнажились пороки людей, наглядней и зримее в обличеньи зверей. Всякий понял и всяк осознал, если он внимательно и вдумчиво притчи читал. Если же нет, то тогда не беда, от иных поэтов он усвоит басни, не Сумарокова благодаря, другим воздавая почёт за обнажённые пред взором напасти. Пока же не минуло книги шестой, её для себя, ты – читатель, тоже открой.

Про “Шубника” притча, он шубами заниматься решил, но умер, и про дело его люд вскоре забыл, крапивой заросла тропа к делу его, не стало шубника, никому не нужно и дело его. Ума бы дать человеку, грамотным дабы был. Впрочем, мало какой умный при жизни успешным слыл. Вот притча “Две дочери подьячих”, о грамотности в оной речь как раз, дойдёт до читателя мудрости малой глас. Нет в том секрета, если безграмотность предприимчивостью заметить, пусть и не дала природа ума, зато наделила иной способностью – позволяющей процветающим жить. Ум ведь потребен, без него никуда, в мире птиц необычное бывает ведь иногда. В пример притча “Коршун в павлиньих перьях” даётся, где коршун среди дворовых птиц всегда найдётся. Хоть и гордая птица, а оказаться павлином не прочь, только сможет ли она себя превозмочь? Когда дело ощипывать птиц настанет, различий делать между коршуном в перьях и павлином никто не станет.

Есть притча “Наставник” – знакомый каждому сюжет. Разве не приходилось утешать пострадавших от разных бед? Легко найти слова, самого беда не коснулась пока, тогда не легко принимать сострадание, как не проявляй к тому понимание. Есть притча “Волк, ставший пастухом”, представший перед стадом в обличье новом своём. Всё бы ничего, покуда не открыл рот, теперь с пастухом он ничем не сойдёт.

Есть притча “Два друга и медведь” – про то, как распознать друга в тяжкий час. Станет ясно, есть ли дружба среди вас. Есть притча “Пьяный и судьбина” – о том, как пьяный шёл и над колодцем склонился, ещё немного, так непременно бы утопился. Судьбина мимо в то время шла, она пьяного и уберегла. Позвала пьяного отправляться домой спать, негоже ему жизнь столь глупо оставлять. Впору придётся и притча “Крестьянин и смерть”, как надоело мужику рубить дрова, стал он к смерти обращать в мольбе слова, просил забрать от тягот, облегчить от забот, но ровно до той поры, пока смерть к нему на самом деле не придёт, тогда он задрожит пред посланницей с того света, забудет о чём упрашивал на протяжении прошедшего лета: окажется, звал помочь дрова переносить, другого не надо – лучше в муках ему продолжать жить.

В который раз Сумароков о самомнении притчу слагал, “Муха и карета” – традиционный от Александра лал. Муха села на карету, а за каретой поднялся пыли столб. Разумеется, всё из-за мухи! Великий в мухе (по её же мнению) имеется толк. Есть притча “Крынка молока” – во остережение строящим планы она. Не думайте наперёд, не стройте планы. Никто не знает, что произойдёт, вдруг впереди судьбы обманы. Крынка разобьётся – разбитого не продать, придётся над разбитыми ожиданиями горько рыдать.

“Человек среднего века и две его любовницы” – притча о понимании старости дана, показывает, какими нас видит людская молва. Для молодок человек в возрасте – вполне уже старик, для более старых – он зрелости, конечно, не достиг. Первым не нравится волос седой, вторым – цвет когда родной. Окажется человек из притчи лысым от норова дивчин, но это всяко лучше, нежели во веки оставаться холостым.

Вот притча “Мышь городская и мышь деревенская” для внимания сообщена, истина в ней довольно проста. Не зарься на чужое, не думай, где-то лучше, чем где ты есть. Не принимай никогда похвалу тебя не понимающих, не знают они про собственную лесть. Видишь лучшее, хочешь оказаться там, да как бы не пропал с головою в неведомых пока ещё проблемах сам. Вот притча “Кошка и петух”, в которой кошка укоряла петуха. Из-за него, якобы, жизнь хозяев нелегка. Кричит по утрам, мешает спать, не может кур в курятнике унять. Всем плохо, было бы дело в том, на самом деле кошка есть хотела, в том мудрость притчи сей мы найдём.

Есть притча “Орёл и ворона”, где ворона умной оказалась, уже она за счёт других поживиться старалась. Уговорила она орла бросить устрицу о камни с небес, дабы вместе отведать, поскольку клюв в нутро её вороний не пролез. Орёл бросит, думая поживиться совместно, но разве ворона не покинет с устрицей разбитой её смерти место? Не дождётся орла, сама поживится. Сюжет сей притчи не сможет читателю долго забыться.

Вот о двух вечных соседях притчи ещё одно повествованье, “Конь и осёл” ему снова даётся названье. Гордился конь по молодости лет, телег, подобно ослу не таская, как к нему вскоре повернётся жизнь, не зная. Годы шли, и поставлен конь оказался телегу таскать, теперь хуже осла конь: иначе это не назвать. Вот ещё о двух соседях притчи сюжет – “Прохожий и змея”: заранее известен морали ответ. Не бери за пазуху гада по пути, каким бы сирым не казался, он и окончит твои дни, и не говори ему, что он настоящим гадом оказался.

Есть притча “Аполлон и Минерва”, про сосланных Зевсом жить среди людей. Феб аптекарем стал, а Афина души решила делать целей. Оказалось, Феб не голодал, он лекарства от болезней продавал, а вот Афина голодала, она ведь помощь предлагала. С телесными болезнями не проживёшь, когда их можешь излечить, зато с душевными болезнями предстоит до самой смерти жить. Вот ещё притча “Лисица и козёл”, дабы читатель мудрость ещё одну обрёл. Оказались лисица и козёл в колодце, выбраться суждено кому-то из них, о том и даётся Сумароковым стих. Козёл поможет лисице, думая, поможет и она ему. Да вот напасть, переоценил он злодейку лису.

Есть притча “Два рака”, между которыми чуть не случилась драка. Будто бы боком рак перед раком ходил, за это другой рак его укорил. Спорить бессмысленно, коли сам рак, так же боком ходишь, иначе ведь не можешь никак. Вот притча “Два живописца” – про непонимание вкусов толпы, доказательство людской ни к чему не обязывающей суеты. Один рисовал лягушек, имея успех, другой – богов, получая в награду упрёки и смех. Почему? Оба мастерски умели рисовать, потому и не можем мы вкусов толпы здравым рассудком принять.

Есть притча “Волк и журавль”, помогающая установить, отчего помогая другим, собственное благо можешь упустить. Застряла кость у волка в пасти, стал он упрашивать журавля избавить от напасти, и помог журавль, награду попросив. Волк ему ответил: лети скорее, покуда вовсе жив. Вот притча “Собака с куском мяса” – другой истины мораль, показывает, какая от последствий жадности печаль. Плыла собака по реке, плыла она с куском мяса на доске, отражение в реке увидала, кусок мяса больше у той собаки признала, возжелала его, раскрыла пасть, куску мяса осталось в воду упасть.

Вот опять притча “Возгордившаяся лягушка” – про гордость лягушки, раздувшейся до размеров быка. Да, она лопнула, уж такова гордой лягушки судьба. Нужно быть умнее, примерно как заяц из притчи “Заяц и медведь”, когда мстительным всякий может оказаться ведь. Обидел ушастого мишка на погибель себе, хотя от такой крохи не ожидал увидеть расправу нигде. Выпал снег, проложил заяц от селения до берлоги след – пришли охотники, теперь обидчика на свете нет.

С медведем связана притча “Волк, овца и лисица”. Выбрали сии товарищи промеж собой вожака, им стал волк, сказавший будто против себя – не боится медведя, биться с оным готов. Пусть тогда бьётся, раз нашёл для храбрости своей он столько громких слов. Не смог перебороть гордыню волк, медведя испугавшийся. Простился с миром, жертвой медвежьей ставшийся. Нужно быть осмотрительным, взвешивать возможности, будучи готовым ко всему. Потому читателю Сумароков сообщил ещё притчу одну. “Сокол и сова” – о доверии к соколу совы, доверила ему она охранять яйца в гнездовье свои. Понятно, сокол знатно отобедал, пусть и совы доверие он предал. Впору вспомнить притчу “Немчин и француз”, в которой не мог произойти подобный конфуз. Вражда с пелёнок, дружбы в оной не жди, скорее убьют друг друга, никогда не доверившись ни в чём. Читатель, и это учти.

“Мужик с котомкой” – ещё притча со знакомым сюжетом, всё равно полезная при этом: цени чужой труд, не думай о лёгкости его, может он оказаться тяжелее твоего. А вот притча “Вдова-пьяница”, про женщину, в вине горе топившую, ибо видела в стакане тень мужа, пускай и бывшую. Вот притча “Волк и ребёнок”, в которой волк услышал, будто мама отдаст нерадивого ребёнка ему на съедение, да оказалось, то говорилось для создания угрозы, чтобы разыгралось волнение. Скорее мама сечь станет волка, нежели отдаст дитя на поедание – вполне осмысленное для читателя дано материнского чувства понимание.

Есть притча “Пастух и сирена”, как сводили с ума пастуха сирен голоса. Правда в действительности оказалась банально проста. Стоило рыбий хвост увидеть, куда переходит девичий стан, сразу стал трезвым пастух, от чудесных голосов он больше не пьян. Есть и притча “Апреля первое число” – такой праздник издревле на Руси отмечали. Вот пожалуй о смысле сей притчи и всё.

» Read more

Николай Лесков “Заячий ремиз” (1894)

Лесков Заячий ремиз

Начиная литературный путь с произведений о людях с нестабильной психикой, описанием оных Лесков его и завершил, представив вниманию читателя Оноприя Перегуда из Перегудов, заканчивавшего жизнь в психиатрической лечебнице. Как он туда попал? Об этом Николай и взялся повествовать, передав читателю со слов Оноприя всю его непростую историю, увенчанную стремлением объективно оценить происходящие в Российский Империи процессы. Оказалось, проще статься психически больным человеком, чем продолжать находиться среди здравых рассудком и умом. Ежели человека не могут понять при совершении им адекватных действий, тогда пусть он станет полезным в качестве бесполезного члена общества. Гораздо лучше постоянно вязать чулки, тем обеспечивая каждого теплотой, нежели распространять революционные листовки, вовсе не способствующие улучшению благосостояния граждан. В связи с неоднозначностью текста, опубликовать Лесков его при жизни не успел. Поставив в декабре 1894 года последнюю точку, к марту Николай умрёт.

Начинает историю жизни Оноприй издалека, считая необходимым сообщить о мельчайших деталях. Обязательно следовало указать на вехи из истории Перегудов. Основана деревня полковником Перегудом. Далее испытывала практически всё то, что когда-то касалось Руси. Особенно остро стоял вопрос религии. Было установлено – вере быть истинно христианской, не допуская католических и иудейских верований. Читатель в какой-то момент даже задумается, приняв “Заячий ремиз” за подобие “Истории одного города” за авторством Салтыкова-Щедрина. Сумасшествие Оноприя заставляет к такому предположению всё больше склоняться, особенно углубляясь в чтение.

Оноприй не знал, чем ему заниматься. Он думал пойти в попы, но успел влюбиться сразу в двух девушек, из-за чего попом он так и не стал. В целом, как бы Лесков старательно про него не рассказывал, важными являются последние страницы повести, касающиеся революционной деятельности и последующего определения Оноприя в психиатрическую лечебницу. Отчего-то не ведал главный герой, какое грозит наказание за деятельность, подрывающую основы государственного строя. Пришлось ему ссылаться на горячечный бред. Вместе с этим читатель понимает, история идёт от лица сумасшедшего, способного рассказывать, мешая правду с вымыслом, либо вовсе подменяя действительность фантазиями.

Лучше остановиться непосредственно на психиатрической лечебнице. Помимо Оноприя там хватает психически больных людей. Они действительно сумасшедшие, тогда как Оноприй среди них считает себя здоровым человеком, просто пришедшим к выводу, что жить при сложившихся обстоятельствах ему гораздо проще. Если при вольной жизни он никому не был нужен, то в окружении жёлтых стен стал полезным человеком, практически полноправным членом коммуны, состоящей из больных рассудком людей. Он выполняет важную функцию – с помощью труда позволяет другим людям чувствовать себя счастливыми. От этого счастлив и он сам, ведь делает полезное дело. Как бы кощунственно не звучало – не всякий здравый рассудок способен облегчить существование человека, скорее наделав больше бед, ухудшив и без того худшее положение сограждан.

Повесть просто не могла быть опубликованной, затрагивающая и без того больную тему социальной нестабильности в стране. Особенно подводящая читателя к итогу, где психиатрическая лечебница становится лучшим выходом из положения. Конечно, устать от борьбы за личные убеждения и найти покой среди неполноценных умом – не великий успех, зато позволяет ощутить себя на равных, чего никто в обществе психически здоровых людей не обретёт.

Как-то так получилось, что пытаясь найти лучший выход из положения, Лесков обрёл его с помощью “Заячьего ремиза”. И тут сложно не согласиться с его мнением. Оно неоднозначное, зато такое, к какому он постоянно склонял читателя.

» Read more

Николай Лесков “Дама и фефёла” (1894)

Лесков Дама и фефёла

В 1894 году Лесков задумался: какой должна быть женщина литератора? Быть ей полагается привилегированной дамой или обыкновенной фефёлой? Кто их них способен составить счастье литератора? И, вместе с тем, для кого из них литератор сам может составить счастье? За основу Николай взял знакомую ему историю, как он лично утверждает, случившуюся порядка тридцати лет назад. Тогда некий литератор взял в жёны даму, не зная о её неуживчивом нраве – та дама всерьёз считала мужской род язвой на теле человечества, должный понести заслуженное наказание за тысячелетия женских страданий. Совместная жизнь с такой дамой станет серьёзным испытанием, в результате которого литератор скончается. Единственный светлый момент, необходимо обязанный быть отмеченным – его встречи с фефёлой. Вот про простую непритязательную русскую женщину Лесков и начал очередной рассказ, дабы сообщить читателю ещё одно житие бабы.

Читатель помнит, как в 1863 году Лесков сообщил историю беглой крепостной крестьянки, решившую любить, устремившись обрести лучшую долю с любимым человеком на чужбине. Та баба оказалась с психическим дефектом, теперь подобного за героиней повествования не отмечается. Фефёла принимала ниспосылаемые ей испытания с достоинством православной праведницы, готовая ко всевозможным поворотам судьбы, так как страдать всё равно придётся. И если на её пути возникнет представленный изначально вниманию читателя литератор, он для неё определённо станет кратким эпизодом счастья, но более положенного им вместе нельзя, хотя и до конца не ясно – в силу каких именно причин. Лесков считал именно так, а в остальном читатель ознакомился с обстоятельствами жизни фефёлы.

Следовало бы сказать, что фефёла – создание своего времени. Однако сперва нужно учесть – Лесков дополнял повествование сторонними историями, тем запутывая читателя. В оконечном итоге оказывалось, что под фефёлами следует понимать всяких женщин, примиряющихся с действительностью. Как раз о таких Николай и продолжил рассказывать далее, будто бы забыв, о ком взялся сообщить читателю. Получилось следующее – начав про быт одной фефёлы, Лесков перевёл внимание на другую, сказывая далее уже про неё, отчего читатель, ежели он невнимательный, совершенно запутается, не способный установить причин появления тех или иных повествовательных линий.

В середине повествования перед читателем возникает женщина по имени Зинаида, сообщающая слушателям историю своей жизни. Становятся ясными печальные обстоятельства её существования. Она была выкуплена у родителей купцом. Служила всем прихотям сего властелина. Купец не жалел Зинаиду, выжимая из молодой девушки всё без остатка. Далее мужчины менялись. И вот Зинаида оказалась при первоначально представленной читателю фефёле – они вместе ведут прачечное дело.

Читатель не успевает заскучать, так как фефёлы не останутся без мужского внимания. Будет в сюжете французский художник, нуждающийся в кормилице генерал, поляк Аврелий. Лишь усидчивость может не потерять нить повествования, разобравшись, кто кем кому в повествовании приходится. И жаль! Лесков мог создать линейное повествование, построив действие вокруг литература, вместо чего исходная ситуация заблудилась в словесных дебрях. Отчего и поныне исследователи его творчества не могут определиться, на чём акцентировать внимание. Разве так необходимо искать прототип литература? Почему-то забывается основное – одно из лиц, вынесенных в название, к тому же использованное во множественном лице, пусть и произносимое в единственном.

В любом случае читатель поймёт. Житие бабы после отмены крепостного права без затруднений не напишешь. Каждый человек отныне представлен сам себе, никому по сути ничем не обязанный. Появляется множество вариантов развития событий. Сам Лесков запутался, не сумев удержать повествование в заданных с первых страниц рамках.

» Read more

Николай Лесков “Административная грация” (1893), “Зимний день” (1894)

Лесков Зимний день

Лесков – оказался удобным для советского режима писателем. Обращаясь к прошлому, предлагая читателю произведения Николая, возникала нужда в новых, прежде не публиковавшихся, литературных трудах. Кто мог лучше Лескова критиковать царизм? Может быть только Салтыков-Щедрин, но он был излишне далёк от реалий, доставшихся в наследство от Александра III и Николая II, что всерьёз в качестве критика не рассматривался. Другое дело – Лесков! Движение за права пролетариев в конце XIX века входило в особую стадию, готовую через десять лет ознаменоваться первой подлинной русской революцией 1905 года, чей заслугой станет частичное ослабление монархии. Сам Лесков умер до появления её предвестников, однако вполне мог способствовать преображению мышления среди населения Российской Империи.

Будучи удобным в одном – Лесков оставался неугодным в другом. Следствием чего стало неоднозначная оценка его творчества. И всё-таки самое необходимое становилось известным советскому читателю. Так случилось с заметкой “Административная грация”, при жизни Николая не печатавшейся, зато опубликованной спустя сорок лет после написания – в 1934 году. Но более поздний читатель знает, какие события последовали затем. Может и тут произведение Лескова сыграло определяющую роль.

Речь касается системы доносов, созданной царской жандармерией. Сама царская жандармерия во времена Лескова являлась последовательницей III отделения, первоначально управляемой Бенкендорфом. Рост напряжения в обществе требовалось подавлять, для чего и использовалась система доносов. Могли происходить бытовые конфликты, перерастающие в будто бы угрожающими государственной безопасности замыслами. Даже там, где ничего подобного не происходило, всё воспринималось по самому негативному сценарию развития событий. Вполне очевидно, деятельность жандармерии должна была воспрепятствовать революции 1905 года, а значит любое произведение, осуждающее деятельность жандармов, следует довести до сведения советского читателя. И вот тут-то более поздний читатель задумается, вспомнив, чем отметилась советская власть в скором времени, развернув ещё большую систему доносов.

Осуждением царской власти стал и “Зимний день”. Берясь за рассмотрение явления толстовства по существу, Лесков тем затрагивал ещё один постулат, позже разработанный Дмитрием Мережковским. Оказывалось, любые нападки на православие – подтачивание устоев монархии. Ибо ежели рубить одну из опор действующего правления, всё может однажды полностью рухнуть. Толстовство само по себе способствовало неприятию религиозных течений вообще, понимал бы кто его со здравым осмыслением. Лесков видел, как неверно трактуют слова Льва Толстого, чересчур перенимая его суждения, с чем ничего поделать было нельзя. Ветер носит слова подобно эффекту эха, донося до конечного слушателя информацию в основательно искажённом виде.

Говорил ли Толстой не есть мясо, а девушкам не выходить замуж? Может и говорил, но не с однозначным утверждением. Он скорее советовал, не предлагая воспринимать им сказанное за обязательное к исполнению. Слова часто вырываются из контекста, приписывая их сказавшему далеко не то, о чём он брался сообщить. Тут следует говорить о желаниях толпы, готовой слушать более громкоголосых, не способной расслышать тихий глас благоразумия. Ведь если кто-то говорит, что Толстой порицает одно, завтра ему припишут новое порицание. Так почему всё не подвести к сомнению в необходимости существования царизма? Вот так из ничего рождается философия, способная стать глотком свежего воздуха, даже при нежелании её создателя подвести последователей именно к подобным измышлениям.

Каким образом не трактуй, однозначно верных суждений высказать не сможешь. Уж если авторам слов приписывают далеко не тот смысл, который они вкладывали, то какой можно ожидать реакции от берущихся рассуждать столетия спустя? Оставим за читателем право самостоятельно определяться с тем, что он понял из текста.

» Read more

Николай Лесков “Импровизаторы” (1892), “Продукт природы”, “Загон” (1893)

Лесков Загон

Литература последних лет жизни Лескова полна неоднозначности. С одной стороны – это продуманные произведения, позволяющие лучше представлять суть устроения человеческого общества, с другой – преднамеренное авторское желание доводить до сведения читателя нужное, используя размытые выражения. Разве возможно внимать сравнениям фигуры женщины с запятой, тогда как Николай взялся донести обстоятельства недавней холерной эпидемии? Он описал картинку с натуры “Импровизаторы”, оставив читателя с ощущением неприятия. Может то было сделано специально, во всяком случае становилось ясно – впечатления от холерной эпидемии 1892 года не идут ни в какое сравнение с голодом, описанным в рапсодии “Юдоль”.

Почти с таким же настроением Лесков подошёл к другой картинке с натуры, названной им “Продуктом природы”. Николай рассказывал про крестьян, чьё массовое переселение происходило до реформ Александра II. Бедственность положения складывалась от нежелания людей принимать новые условия существования. Ведь было ясно – не стоит тревожить человеческие души, привыкшие к устоявшемуся. Особенно души глубоко верующих людей, истинно считавших царя наместником Бога на Земле, а помещиков – поставленных над ними надзирателями, должных направлять дела и помыслы в угодную Богу сторону. Однако, когда сами крестьяне смотрели на происходящее именно так, им сочувствующие предпочитали искать причину для укора самих себя за допустимость противных человеческой природе поступков. К оным стоит отнести и Лескова.

Как пример, основная мука переселенцев – невозможность помыться. Казалось бы, река рядом: мойся. Только крестьянину подавай баню! Не воспринимает мужик купание в реке за очищение тела. Как следствие – антисанитария. Из подобных мелких деталей и складывается общее представление о бедственном положении переселенцев. Заметно и нагнетание ситуации. Русский человек вообще любит стенать о плохом к нему отношении, палец о палец не ударяя для облегчения собственного благополучия. Всё ему должны подавать на блюдечке с голубой каёмочкой, в том числе и организовать удобства для передвижения из пункта А в пункт Б. Вполне очевидно, такой расточительности власти допустить не могли, как не могут этого делать практически никогда, предпочитая затрачивать огромные суммы на разработку проектов, не выделяя достаточных средств на их претворение в жизнь. Потому Лесков и негодует, считая необходимым показывать тяжести быта крестьян, должных переселиться без затруднений, на деле страдающих от возникающих на пути преград.

Описав русского человека в массовом о нём представлении, Николай не забыл и про ушлость, свойственную отдельным представителям этого народа. Небольшая повесть “Загон” как раз про людей, способных добиваться им требуемого, причём нечестными способами. Рассказывать Лесков начал про мужчину, чьи предпочтения касались заботы о личном благополучии, пускай и через обман других. Он понимал главное – доверчивостью лучше пользоваться, нежели оставаться её пассивным свидетелем. Так он станет обманывать, сперва выдавая себя за провидца, якобы ведающего, где найти пропавшую скотину. Рано или поздно в его способностях усомнятся, так как скотина станет пропадать всё чаще, а его способность предугадывать её местонахождение ещё ни разу не давала сбой.

Впрочем, обман обману рознь. Проще создать представление о собственной успешности, даже таковой не располагая. Почему бы не прослыть на округу человеком, поцеловав чью руку, девушки вскоре удачно станут выходить замуж? Достаточно стечения обстоятельств, как снова оказываешься среди обласканных судьбой людей. Так будет продолжаться, пока живут рядом те, кто склонен верить совпадениям, закрывающие глаза на истинные факты.

Вот так снова в прозе Лескова сошлись два представления о действительности, разительно друг от друга отличающиеся. Потому и не должен читатель делать скоропалительных выводов, обязанный допускать необходимость существования противоположного взгляда на мир. Ежели есть сетующие, ноющие и ждущие помощи, то будут и активно действующие, привыкшие располагать результатом собственных дел.

» Read more

1 2 3 240