Author Archives: trounin

Райдер Хаггард “Дева солнца” (1922)

Хаггард Дева солнца

Создать подобие “Дочери Монтесумы” Хаггард не смог. Не хватило ему Эндрю Лэнга, почившего за десять лет до публикации “Девы солнца”. Вместо добротного начала, приводится история о ценителях антиквариата. Была обнаружена рукопись англичанина, причём располагалась она в вещице, куда никак не могла попасть, поскольку англичан тогда ещё не было в Южной Америке. Собственно, в “Деве солнца” Райдер опирался на умело созданное прежде повествование, сумевшее пережить века. Сам факт подобного обнаружения лучше оставить без дополнительного обсуждения, поскольку Хаггард добрую часть своих литературных изысканий начинал со схожего предисловия. Итак, как же англичанин оказался там, куда ещё не ступала нога европейца?

Как жил главный герой там, где жил – оставим на совести сочинителя рукописи. Впрочем, его жизнь среди инков – в той же мере оставим на его совести. Не будем исключать и более позднее написание текста, например в году примерно в 1921-ом. Как понял читатель, правдивости в изложенной Хаггардом истории нет. Да никто соответствия прошлому и не старается найти в его произведениях. Просто нужно найти слова для описания очередного литературного труда, на этот раз оказавшегося бледным подобием “Дочери Монтесумы”. Нет, теперь за героем не гонится горе-злосчастие, заставляющее постоянно продвигаться вперёд, пока не придётся ступить на земли Американского континента, став участником весьма кровавых событий.

Ныне главный герой (англичанином он назван для простоты), живший примерно во времена известного сражения при Гастингсе, оказался на корабле и в беспамятстве пробыл на его борту несколько месяцев. Когда он пришёл в себя, то обнаружил странные для него обстоятельства, то есть трудно было представить – где именно он оказался. Вместе с ним по морю переправилась группа людей, все они пытались выжить. Читатель начинал считать, будто Хаггард представил вниманию робинзонаду. Вслед за этим случился контакт с местным народом, оказавшимся просвещённой цивилизацией инков. Разумеется, главный герой сыграет не последнюю роль в следующих событиях. Само собой, не сможет обойтись без него и правитель, либо претендент на данный титул, ибо среди инков разразился династический кризис.

Но всё в сторону. Произведение называется “Девой солнца”. У инков существовал храм, куда брали красивых девушек без внешних дефектов. К таким красавицам редкий мужчина не проявлял симпатию. И если касательного местного населения мог быть действенен нравственный запрет идти против установлений, то главный герой прибыл извне, потому не считал нужным соблюдать обряды чуждой для него страны. Придётся находить способ, как похитить девушку, зажив впоследствии счастливой семейной жизнью. Такова уж канва произведения! Обязательно мужчина должен совершать безумства во имя любви, чему Хаггард всякий раз способствует. Читатель лишь задумается, как судьбы действующих лиц складывались после завершения истории. Думается, тех красавиц и вдохновительниц на подвиги ждал итог, случавшийся со всеми жёнами Аллана Квотермейна – они погибали. Почему? Не надо разрушать сказку бытовыми проблемами, да и не смог бы Райдер описывать семейную драму – не для того он создавал романы о приключениях придуманных им героев.

О том, что станется с главным героем, читатель узнаёт ещё из начала приложенной к произведению рукописи. Неизвестного для него почти не остаётся, кроме имевших место событий. Итак понятно, к чему будет главный герой стремиться – того он обязательно добьётся. И потомок о том вроде бы узнает, раз Хаггарду удалось через третьих участников повествования сделать рукопись достоянием общественности.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Райдер Хаггард “Она и Аллан” (1921)

Хаггард Она и Аллан

Цикл “Приключения Аллана Квотермейна” – книга №11 | Цикл “Она” – книга №3

Совместить всех героев Хаггарда в одновременно существующей реальности невозможно. Конечно, речь не касается подобия американской фантастики в лице Филипа Фармера, умевшего подобное сочетать в измышленном им загробном мире. Но Хаггард к такой мысли не обращался, оставляя сюжетную канву в рамках допустимого. Что случилось с Алланом на этот раз? Теперь он повстречал Айешу. Она великолепна в доставшемся ей по праву проклятия могуществе. Её образу поклоняются тысячи лет, а она сама ожидает перерождения давным-давно любимого человека. Таковым мог оказаться и Квотермейн, додумайся до того Райдер раньше. Теперь же, увы, подобного сказать не получится. Минуло слишком многое, чтобы отправлять прежде написанные книги в забвение. Осталось позволить Аллану пообщаться с Айешей, вместив действие в рамки какого-нибудь отстранённого сюжета. И вот перед читателем снова Айеша – вечно живущий человек, обречённый существовать всегда, ибо воздано ему было за возведение хулы против богов.

Дополнительно Хаггард поместил в сюжет некоторых героев сказаний о зулусах. Вновь предстоит встретить Умслопогаса, послушать о Наде, узреть традиционную борьбу за владение топором. Не обойдётся повествование без той, которую прозывают Дитя бури. И всё ради следования за каннибалами, в надежде отбить у них своего. Вполне очевидно, отправляясь за одним, никто не будет ожидать встречи с Айешей, не нисходившей до простых людей, а для Квотермейна сделавшей исключение.

Зачем понадобилась данная встреча? Не столько Айеша хотела рассказать о себе, как к тому стремился непосредственно Хаггард. Может он ещё не всё про неё сообщил? Ведь зачем-то разбавлял повествование, заставив читателя усомниться именно в вечном существовании. Либо Райдер понял, насколько ошибочным оказалось сводить легенду об Айеше на уровень верований в систему перерождений. Теперь Она предстала в подлинном блеске. Это Ей довелось нагрубить Афродите, и как раз она стала жрицей Исиды, и только от неё зависела судьба Древнего Египта, поскольку фараоны стремились слушать её советы, неизменно с ними соглашаясь и в дальнейшем действуя по её указке. Получается, Древним Египтом столетиями управляла Айеша, пока судьбою не оказалась отдалена, вынужденная пребывать в состоянии божества у ряда африканских племён, при том сохраняя себя от случайных взоров.

Айеша предстала перед Алланом в качестве человека, наделённого сверхъестественными способностями. Она знала о нём достаточно, умея подтвердить мельчайшие детали, о которых практически никто не знал. Айеша даже ожидала прибытия, сделав требуемые приготовления. Что же до Аллана, он с упорством продолжал сомневаться в рассказанной ему истории. Ежели сомневается, значит Хаггард поведёт повествование в сторону доказательства. Читателю остаётся идти за ним, хотя мало какой знакомый с творчеством Райдера вообще склонен подвергать его слова сомнению. Конечно, Аллан убедится в необычных умениях Айеши, о чём, по давно заведённой Хаггардом традиции, расскажет в оставленных воспоминаниях. Хронологически они укладываются до событий, описанных в “Дитя из слоновой кости”, следовательно – Аллан ещё толком не коснулся мистических материй, должный в таковых принять личное участие.

Довольно интересно, почему Хаггард не допустил момент столкновения Айеши и Аллана в антураже древности? Читателю было бы более интереснее увидеть, как трагедия жрицы Исиды развивалась у него на глазах – то есть непосредственно в момент, ставший для Айеши роковым. Впрочем, в присущей ему художественности, используя проверенные способы изложения, Райдер создал очередное произведение, где всё построено по единой схеме, за исключением участия Айеши, что позволило сократить страницы, обычно отводимые на охоту и разыскивание чего-то необычного.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Сергей Лукьяненко “Геном” (1999)

Лукьяненко Геном

Цикл “Геном” | Книга №1

Лукьяненко сразу попросил читателя простить его за кощунство. Он брался повествовать о тонких материях, обязательно должных вызвать бурю возмущения. И ладно бы он создавал фантастический мир, наполняя его выдуманными деталями, так он, к тому же, играл на чувствах читателя, заставляя усомниться – для кого он всё-таки повествовал. Пусть дети остаются детьми, однако и на взрослые темы Сергей желал поговорить. Как читателю связь взрослого мужчины с несовершеннолетней девушкой, а после интим с другой женщиной? Но оставим подобное невеждам. Всё-таки Лукьяненко описывал мир будущего, где человечество научится рационально использовать возможности организма, с момента зарождения присваивая эмбриону определённую спецификацию: если обществу нужен пилот космического корабля – отказаться и быть кем-то иным не сможешь.

Несмотря на детективную составляющую, до оной нужно ещё дойти. Мало совершить убийство, его требуется предварить длинным предисловием. А сделать это лучше с помощью не до конца раскрываемых моментов. Только знал ли Лукьяненко заранее, к чему в итоге он подведёт сюжет? Кажется, он просто описывал ещё одну реальность завтрашнего дня, где всё внимание приковано к пилоту и девушке, зарождению между ними обоюдной симпатии, попутно выясняя, что именно является для произведения отличительной чертой от прежде написанного.

Оказалось, будущее прорисовано следующим образом. Человечество разделилось на людей, не подвергшихся спецификации, и тех, кого она коснулась. Соответственно распределяются роли. Вполне разумно, чтобы обыкновенного человека не допускать до работ, требующих специальной трансформации тела. Собственно, как пример, главный герой – умеющий сливаться в экстазе с комическим кораблём, при абсолютном неумении любить, дополнительно способный испытывать громадные перегрузки, вплоть до такого обстоятельства, когда его разорвёт пополам – и тогда он сумеет сохранить жизнеспособность. Загадкой для него является юная компаньонка, прошедшая трансформацию в положенный для того срок – в четырнадцать лет – свалившаяся главному герою подобно снегу на голову. О себе она ничего не говорит, посему разбираться с девушкой придётся не один десяток страниц.

Какая же основная загадка? По сюжету на корабле убивают инопланетянина, вследствие чего возникает угроза противостояния галактического масштаба. Уничтоженным может быть как человечество, так и соперник. Придётся в сжатые сроки определить убийцу. Так действие принимает вид уже герметичного детектива. Дальнейшее повествование – в рамках логичности – становится на любителя, так как лишь авторская воля решит, кому следует оказаться преступником. Им может быть и человеческий разум, перенесённый в некую сеть, нигде иначе не существующий, кроме виртуального пространства.

Так кому понадобилось убивать инопланетянина? Вина на каждом, как скажет прибывший извне детектив, которого Сергей наделил образом Шерлока Холмса. Разумеется, вместе с ним прибыл и доктор Уотсон. Действие так и будет построено, будто убийцей может оказаться и главный герой. Что же, в подобных обстоятельствах обвинить получится и детектива. На стиле изложения Лукьяненко это не сказалось. Наоборот, стоило произойти убийству, и произведение заиграло новыми красками, наполнив содержанием прежде обесцвеченное действие. Наконец-то читатель понял, для чего он взялся знакомиться с данным литературным трудом. Сергей ему подыграл, будто для того и растягивал повествование, создавая пустоты, которые он и принялся спешно заполнять.

Почему главный герой оказался на планете Ртутное донце? Зачем ему понадобилось проявить симпатию к девушке? Из каких соображений он набирал экипаж? Кто-то заранее всё продумал, ничего не упустив, благодаря чему и сумел совершить задуманное. И ему действительно требовалась война. Впрочем, читатель о том понял сразу, стоило Лукьяненко оговориться, кому выгоден конфликт между человечеством и инопланетянами.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Валентин Седов “Славяне в раннем средневековье” (1995)

Седов Славяне в раннем средневековье

Зависимость становления славян от обстоятельств очевидна. Каждое племя перенимало культуру соседей, в конечном итоге принимая на себя их роль. И ныне они чаще известны не под своими именами, отчего разобраться с этногенезом крайне затруднительно. Во многом как раз поэтому, в зависимости от исторических предпосылок, современные славяне отмежевались друг от друга, предпочитая раздельное существование и миропонимание. Что же до их прошлого – оно покрыто мраком. Остаётся предполагать, тем Валентин Седов и занимался. Он прямо сказал читателю – не будет говорить об общеизвестном, остановится на гипотезах. Иного он сделать не мог, поскольку до VIII века информация о славянах очень скудна, ещё меньше сведений о таких крупных образованиях, вроде дошедших до нас упоминаний из скандинавских саг о стране городов – Гардарики. Действительно ли прежде существовало триста славянских городов? И если да, что с ними сталось?

Седов выступил в качестве археолога. Ему интереснее разбираться с находками в курганах с последующей интерпретацией возможного. Так он приходил к определённым суждениям. Верность их должна подвергаться сомнению. Без письменного источника тех времён приходится домысливать. Впрочем, сведения от древних очевидцев не обязательно могут иметь отношение к действительности. Учёные, изучающие прошлое славян, никогда не смогут выйти из тупика, оставшись наедине с неразрешимой проблемой.

В одном Седов уверен, существовало общее славянское племя, расселившееся по Европе. Самостоятельно ли оно или нет, об этом он рассуждал в монографии “Славяне в древности”. Теперь, когда речь коснулась средневековья, необходимо размышлять дальше. И всё же Седов каждый раз выражает уверенность – на славян влияли соседние племена, культуру которых они перенимали. Как яркий пример: болгары – ассимилировавшие тюрков, венгры – угров, хорваты – сарматов, и анты (будущие древние русские) – аваров. Касательно поляков Седов сомневается – точно от полян, но скорее стоит говорить о множественной ассимиляции. Особое место отведено чехам и моравам, имевшим сношения с франками – на их землях зародилась современная письменная культура восточных и частично южных славян.

Седов не касается вопроса деятельности Кирилла и Мефодия в Моравии. Он не берётся утверждать, будто именно они разработали кириллицу. Наоборот, создание кириллицы он приписывает епископу Клименту Орхидскому, их ученику. И где-то после этого отмечается возможность существования трёх сотен городов, большей частью уничтоженных монгольским завоевательным походом. К которому бы и следовало приковать внимание читателя, чего Седов не сделал. Ведь именно монголы уничтожили культуру восточных славян, практически не затронув западных. Но, в таком случае, возникает непонимание, как тогда память о былом была практически полностью уничтожена? Западные славяне обязаны были сохранить в хрониках летописание о древних временах, подобно созданной Нестором “Повести временных лет”, но и у него сведения о глубоком прошлом отсутствуют. Всё будто бы возникло разом, тогда как до того не имелось ничего.

Требовалось разобраться со всеми славянами, чем Седов предпочтительно и занимался. От одного древнего кургана и племени он следовал к другому, стараясь разобраться, почему здесь возникали поселения и какое влияние испытывалось от всевозможных факторов. Обязательным Седов считал разбираться со схожестью звучания слов, пользуясь этим в качестве вспомогательного инструмента. Сложно представить, чтобы созвучие имело хоть какое-то отношение к возможности понять прошлое, учитывая неисчислимое количество нюансов, вроде всё той же ассимиляции славянами соседних и пришлых племён, перенимая не только культурные особенности, но и язык.

Седов сделал одну из попыток изучить прошлое. Сможем ли мы в будущем наконец-то решить, кто есть и откуда всё-таки пошли славяне?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Лайон Спрэг де Камп, Флетчер Прэтт “Безумный мир” (1942)

Спрэг де Камп Безумный мир

Не были ли Спрэг де Камп и Прэтт первыми, кто взялся повествовать о мире, передвигаясь по которому, герои подвергают всё их окружающее постоянной трансформации? Буквально каждое обстоятельство влияет на текущее положение дел. Но всему даётся обоснование выдуманностью мира. События в произведении и начинаются с обыденной жизни основного действующего лица, успевшего побывать под оглушающим рёвом немецких бомбардировщиков, ведь Европа к сороковым годам погрязла в новой Мировой войне, а теперь удивительным образом попавшего в царство фей, где всем заправляет Обирон. Надо сказать, тамошний народ издревле верил, что некогда “придёт герой с рыжей бородой” и восстановит утраченный баланс. Собственно, герой с рыжей бородой явился в мир фей, толком не ведая, с какими трансформациями ему ещё предстоит столкнуться.

Это полное безумие: таково мнение читателя. Постоянно меняющийся мир не может восприниматься адекватно. Не существует установлений, нет законов – вообще ничего нет. Авторы произведения оказались в условиях полной свободы – они могли писать о чём угодно. Потому и не стоит удивляться, как главный герой поучаствует в совсем уж несовместимых друг с другом событиях. Одно дело общаться с феями, эльфами и кобольдами, но другое – на следующей странице общаться с фермером из первых переселенцев на Американский континент – это подлинное проявление безумия авторской фантазии. Однако, через страницу читатель наблюдает за видоизменением главного героя, становящегося то мышью, то земноводным существом, то пиявкой, продолжая думать о сущем и беседовать с существами, которым он сам уподобился. И через мгновение – кто был практически низведён до состояния амёбы – уже сражается с орлами в небесной выси.

Всё-таки мир придуман авторами специально для измышленного ими же героя с рыжей бородой. Перед ним поставлена задача просуществовать определённое количество страниц, вслед за чем ему откроется истина, и он получит удовлетворение за пройденные испытания. Стоит ли говорить, кем в итоге он окажется? Читатель должен вспомнить про его отличительную черту, как перестанет задаваться подобным вопросом. Только требовалось ли сводить повествование о безумном мире к настолько же безумному завершению повествования? Понятно, не имея цели для себя, главный герой просто шёл по изменяющемуся пространству, толком не ведая, к чему в итоге придёт. По пути он узнал о неких злодеях, специально лишающих мир заложенного в него порядка. Это только сперва казалось, будто за безумство отвечает насыщенность пространства магией – в дальнейшем авторы покажут, что подобное оправдание объяснением не служит.

Думается, определённого плана на создание произведения Спрэг де Камп и Прэтт не имели, они скорее забавлялись. Каким образом? Вероятно, писали по очереди. Что им приходило на ум, на то следующий из них обязался написать продолжение. Такое суждение вполне укладывается в получившийся результат. В схожей манере писатели любят сотрудничать и поныне, если специально сходятся для создания определённого произведения. И получается у них в той же манере, какая наглядно понимается по “Безумному миру”. Только тут даже оправдываться не надо – таков уж придуманный мир.

Содержание произведения обязательно выветрится из головы. О нём больше не вспомнишь, так как ни к чему и не о чём. Но авторский замысел по изменению реальности во время продвижения по миру – забыть невозможно. Конечно, кто-то сошлётся на литературные изыскания Льюиса Кэрролла – там девочке Алисе постоянно попадаются несуразности. Отличие в том, что несуразности изначально заложены в созданный Кэрроллом мир, находившиеся там и прежде. В случае Спрэга де Кампа и Прэтта – мир меняется на глазах, становясь таким, каким никогда раньше не был.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин – Рецензии 1878. Некрологические заметки 1868, 1883

Салтыков Щедрин Некрологические заметки

Салтыков вернулся к критическим заметкам о литературе для журнала “Отечественные записки” спустя почти семь лет. Возвращение оказалось кратким – всего две рецензии опубликованы за 1878 год. Их можно не упоминать, не найдя в них ничего нового. Михаил в прежней мере едок и неуживчив. Очередной словесный удар он обрушил на А. Михайлова и его новый роман “Беспечальное житьё”. Если говорить кратко, то Салтыков с печалью отмечал упорство сего автора слыть за толкового беллетриста, тогда как толку с него не было и всё никак не появлялось. Скорее всего, и не появится. В свою очередь нужно отметить, что не так много художественных работ удостаивались критики Михаила, а к творчеству Михайлова он обратился не менее трёх раз. Зачем? Оставалась надежда увидеть писательский рост? Или Михайлов стал удобной мишенью, либо к нему у Салтыкова имелась личная неприязнь? Так или иначе, отзываясь плохо, Михаил всё же показывал пристрастие. А может действительно стремился уберечь читателя от неверного трактования вышедшего из-под пера Михайлова произведения.

Вторая рецензия за 1878 год касалась издания “Энциклопедия ума, или Словарь избранных мыслей авторов всех народов и всех веков”, составленного по французским источникам и переведённого Н. Макаровым. Никакого мнения Салтыков толком не выразил, лишь едко отметив некоторые моменты. Исследователи творчества Михаила считают, что тем он высказывался против непосредственно Н. Макарова, состоявшего в связях с родственниками его жены. Но важен факт мнения причастности к Третьему Отделению. Не совсем понятно, отчего Салтыков мог стать столь пристрастным именно по данному обстоятельству. Скорее всего, как и в случае с Михайловым, требовалось написать критику на какое-либо недавно вышедшее произведение, желательно бывшее у всех на слуху – без каких-то иных домыслов.

Нужно уточнить ещё и про некрологические заметки. В 1868 году Михаил написал по поводу смерти Егора Петровича Ковалевского – “светлого” человека, которого сам Салтыков не очень уж и знал, потому и написал о нём небольшое количество информации. Читатель теперь узнаёт, что Ковалевский состоял на военной службе и участвовал в боях за Севастополь, путешествовал во внутреннюю Африку и даже в Китай, ещё писал книги под псевдонимом Нил Безымянный: всё это Михаилу стало известным из сторонних источников.

В 1883 году была написана некрологическая заметка по смерти Ивана Сергеевича Тургенева. Ничего, кроме как о величии, Михаил не сообщал. Интереснее изучение сторонних источников, разбиравшихся с обстоятельствами, последовавшими непосредственно за смертью Тургенева. Общество оказалось взбудоражено, не всему задуманному правительство позволяло осуществиться. Да и сама некрологическая заметка Салтыкова, опубликованная в приложении к журналу “Отечественные записки” присутствовала не во всех напечатанных экземплярах. Сам Тургенев если как и именовался, то в качестве автора “Записок охотника” – остального будто он и не писал. Действие властей кажется вполне обоснованным, вспоминая о литературных предпочтениях Ивана Сергеевича, много писавшего о революционных настроениях в стране, да и убийство Александра II в 1881 году сказывалось. Позволить обществу быть взбудораженным – такое казалось недопустимым. Потому некрологическая заметка в “Отечественных записках” воспринималась нежелательной к всеобщему ознакомлению. Может она спешно изымалась, отчего большая часть тиража оказалась без неё.

Не скажешь, чтобы сам Салтыков вызывал благоприятное впечатление у властей. Михаил сохранял неуживчивость к власть имущим, ни в чём не отступая от критических замечаний. Не всегда он оказывался прав, чего явно не замечал. Он так продолжал бороться за свои убеждения.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин – Рецензии 1871

Салтыков Щедрин Рецензии 1871 года

И без того склонный к критическому восприятию, Салтыков продолжал возвращаться к написанию рецензий для журнала “Отечественные записки”. Скажем, он считал себя обязанным нести просвещение в массы, если не уберегая от чтения сомнительной литературы, то помогая сформировать определённое на её счёт суждение. Как пример, “Записки Е. А. Хвостовой. 1812–1841. Материалы для биографии М. Ю. Лермонтова”, где Михаил увидел сплошное кощунство. Если читатель прежде относился к Лермонтову как к великому поэту, то теперь пусть внимает всей свойственной сему поэту человеческой греховности. Приятных для себя особенностей Салтыков не нашёл и в воспоминаниях Ю. Н. Голицына “Прошедшее и настоящее”.

Сочинение Николая Соловьёва “Суета сует” Михаил встретил вне расположения к автору. Есть беззаботные птицы стрижи, по суете которых можно предугадывать погоду – сообщал он – а есть люди-стрижи, за суетой которых ничего разглядеть нельзя. Есть и писатели, однажды встретившие негативную оценку Михаила – её никак уже не изменить. Потому, рецензируя сборник Я. П. Полонского “Снопы. Стихи и проза”, остался категоричен. Чуть менее положительно он отозвался о романе Н. Д. Ахшарумова “Мандарин”, где смысловое содержание соответствует названию, то есть если понимать под мандарином нечто отдалённое от текущего положения дел.

Вместо толкового отзыва на комедию в пяти действиях Петра Штеллера “Ошибки молодости”, Михаил напомнил о собственных представлениях о должном быть. В той же мере и говоря о романе Омулевского “Шаг за шагом”. И снова Салтыков ознакомился с творчеством И. Д. Кошкарова, написавшего роман “Русские демократы” под псевдонимом Н. Витняков. Чего больше в тексте – практически задался вопросом Михаил – смысла или опечаток? А вот на сборник Н. А. Лейкина “Повести, рассказы и драматические сочинения” дал положительную рецензию. Этот беллетрист вполне способен научить жизни – выразил Салтыков уверенность.

Роман В. Клюшникова “Цыгане” не понравился Михаилу. Прежде всего из-за содержания, сообщающего читателю будни бесполезного для общества человека. Что делает главный герой на протяжении всего произведения? Мается ничем, подобный петуху в курятнике, к тому же он троеженец. Уж лучше наблюдать за мухой – заключил Салтыков – та хоть цель в жизни имеет.

Не понравилась Михаилу и драма в пяти действиях “Тёмное дело” Дмитрия Лобанова. Вроде бы главный герой мучился совестью, пока не пошёл вразнос и не убил под сотню человек. Такой себе Раскольников – подумает потомок Салтыкова. Столь же негативного мнения Михаил был о “Заметках в поездку во Францию, С. Италию, Бельгию и Голландию” Н. И. Тарасенко-Отрешкова, ничего по сути не представляющих, кроме набора фактов. Зато Михаил смог поразмышлять, зачем вообще русские едут за границу. Оказалось, за новыми впечатлениями и ради интереса узнать, как живут люди за пределами России. Иначе Салтыков отозвался о С. Максимове, рецензируя его картины народного быта “Лесная глушь”, назвав лучшим этнографистом.

Закрывала 1871 год критическая заметка по роману В. Г. Авсеенко “На распутье”, после чего к рецензиям Михаил вернётся не скоро. Что оставалось сказать? Пришлось сравнивать автора с Достоевским, указывая, каким образом следует писать произведения. Где Фёдор Михайлович прорабатывал персонажей, озадачивался их предысторией и подталкивал к определённым о них суждениям, там Авсеенко писал без задней мысли, не придавая значения, отчего всё происходит и к чему в итоге приведёт.

В виду малого размера, статью Салтыкова “Первая русская передвижная художественная выставка” предлагается упомянуть именно тут. Михаил отозвался о новом явлении для русских художников, решивших стать ближе к людям, устраивая удобные для всех передвижные выставки. Особенно выделялся Ге.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин – Рецензии 1869-70

Салтыков Щедрин Рецензии 1869 года

1869 год Салтыков начинал с критической заметки на роман М. В. Авдеева “Меж двух огней”. И, по заведённой им традиции, остался недоволен. Ни в чём Михаил не нашёл полезного для себя, а значит и для читателя. А ведь Авдеев взялся повествовать о крепостном праве. Не имея сил и желания изыскивать сверх необходимого, Салтыков практически ограничился пересказом. С не меньшей критикой Михаил отозвался и на комедию в четырёх действиях “Мещанская семья” того же М. В. Авдеева. В том числе, критики удостоился И. А. Манн за четырёх актовую комедию “Говоруны”. Своё мнение Михаил объяснил нежеланием видеть второсортные работы, отметив, что драматургов развелось излишне много, они пишут бессодержательные пьесы с пустыми диалогами, не привнося нового, задействовав уже где-то использованные сюжеты.

Про роман “Где лучше?” за авторством Ф. Решетникова Салтыков отозвался положительно. Основание для такого мнения, помимо возможной личной симпатии, заключалось в публикации произведения в журнале “Отечественные записки”, причём редактурой занимался непосредственно Михаил. Впрочем, Салтыков оставался осторожным в оценках, памятуя о случайностях, от которых никто не застрахован. Об этом он рассказал в заметке на работу Ю. Г. Жуковского “Материалы для характеристики современной русской литературы”. Дело касалось судьбы почившего журнала “Современник”, сотрудники которого – и Салтыков среди них – перешли в “Отечественные записки”, не согласившись в дальнейшем трудиться вместе с М. А. Антоновичем, Ю. Г. Жуковским и А. Н. Пыпиным. Разумеется, вспыхнула взаимная неприязнь, омрачившаяся обоюдными обвинениями. Михаил не остался безответным, возвращая обвинения обратно их произносившим. Не Некрасов и он являются “шелухой” и “шушерой”, не они пишут как дышат, а как раз Антонович, Жуковский и Пыпин.

К похвале Михаил вернулся, обозревая двухтомник “Повести, очерки и рассказы” М. Стебницкого (Николая Лескова). Ему симпатизировала мысль, направленная на обличение нигилизма. Салтыков даже сказал, что хватило бы и романа “Некуда”, сделавшего имя Стебницкого важным для литературы шестидесятых. Стоит добавить, подобной благоприятной для автора позиции мало кто придерживался. Литературное сообщество – в основной массе – вообще не любит обличений. Михаил словно не понимал, насколько восприятие литературы зависит от вкусовых пристрастий читателей и критиков. Желаемое им к лицезрению встречало порицание других, а к чему он проявлял симпатию – соответственно не нравилось. В качестве примера можно привести критическую заметку на два тома “Сочинений” Я. П. Полонского. Салтыков в чём только не обвинил поэта, после чего стали появляться осуждения относительно его самого. Если Михаил в чём-то не разобрался, пусть умерит пыл и поостережётся высекать молнии.

Издание “Записки о современных вопросах России”, составленные Георгием Палеологом, Михаил назвал посредственными: автор блуждал по тексту, не занимаясь изучением им же поставленного вопроса. “Недоразумение” Данкевича Салтыков встретил не прохладно, а скорее натянуто, вынужденный в добрых словах говорить про произведение знакомого и близкого ему человека. “Движение законодательства в России” Григория Бланка принял крайне прохладно. Не понравились Михаилу уверения, будто при продолжении правительством намеченного курса стране грозит революция, а помещикам – гибель.

1870 год Салтыков продолжил с критики романа “В разброд” А. Михайлова. Позиция к данному автору у Салтыкова так и не изменилась. Касательно трагедии в пяти действиях Н. П. Жандра “Нерон” Михаил может и хотел выразиться негативно, однако в оном духе обрушились на автора другие журналы. Что осталось Михаилу? Хотя бы скупо похвалить. В романе “Новые русские люди” Д. Мордовцева Михаил искал оправдание названия. С неудовольствием такового не нашёл: автор предложил ему не людей, а свиные рыла.

Про роман Л. А. Ожигиной “Своим путём” Михаил отозвался с похвалой. Причина опять же банальна! Произведение публиковалось в “Отечественных записках”. На сборник “Повести и рассказы” Анатолия Брянчанинова последовала такая же положительная критическая заметка. Но причину проявленной симпатии понять сложно. Труд “Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права” А. Романовича-Славатинского Салтыков скорее вкратце пересказал, огласив и ряд собственных тезисов. Схожим образом он поступил с брошюрой от неизвестного автора “Слияние сословий, или дворянство, другие состояния и земство. Ответ гг. Аксакову, Кошелеву и кн. Васильчикову”.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин – Рецензии 1868

Салтыков Щедрин Рецензии 1868 года

В 1868 году Салтыков опять выступил в качестве обозревателя литератур. Не сказать, чтобы Михаил находил полезное для себя. Более он выражал недовольство, вынужденный читать произведения, от которых он чаще не ожидал ничего положительного. Почему? Ведь современная литература никак не может встать на ноги. Где те гении пера? Оных Салтыков не замечал. И надо сказать, многих из им обозреваемых в памяти потомков не сохранилось. Некоторые имена пробуждают образы знакомого и утраченного. Но большая часть остаётся уделом интересующихся периодом царствования Александра II.

Начать публикацию рецензий для журнала “Отечественные записки” Михаил решил с повестей В. П. Авенариуса “Современная идиллия” и “Поветрие”, выпущенных в составе сборника “Бродящие силы”. Достаточно знания, что обозреваемый писатель не успел себя зарекомендовать в качестве беллетриста, практически только вот приступил к литературной деятельности. Следовательно, допустимо высказать негативное суждение о его творчестве. В той же мере резко Михаил отозвался и о сборнике сатир и песен Д. Д. Минаева “В сумерках”.

В рецензии на комедию в пяти действиях “Гражданский брак” Н. И. Чернявского Михаил посетовал на возрождение традиций Булгарина. А отзываясь на сборник Г. П. Данилевского “Новые сочинения”, куда вошли произведения “Новые места”, “Фенечка, биография институтки”, “Беглый Лаврушка за границей (Из недавнего прошлого)” и “Охота зимой в Малороссии”, Михаил напомнил про не так давно им обозреваемый роман А. Скавронского “Беглые в Новороссии”, написанных одним автором – к 1868 году изменений в его творчестве не произошло.

Критикуя А. Михайлова, Михаил постоянно вспоминал первым им написанный роман “Гнилые болота”, некогда пришедший ему по нраву. К сожалению, сейчас А. Михайлов не показал рост умения изложения художественного ремесла, скорее продолжая двигаться тем же путём, ведущим теперь уже в никуда. Пока Михаил негативно отзывался про роман “Засоренные дороги” и рассказ “С квартиры на квартиру”. Вскоре ему предстоит обрушиться с гневом на А. Михайлова ещё раз.

Довелось Михаилу обозревать и книгу по экономике “Задельная плата и кооперативные ассоциации” Жюля Муро. Радость рецензента трудно передать. Салтыков истинно восхищался, что ему попалась в руки полезная книга. В меру рад Салтыков оказался и сборнику поэта Александра Иволгина “Смешные песни”, найдя повод порассуждать, как худо обстоит дело с сатирой, не получившей развития после смерти Гоголя. Удручает Михаила, как русская cатира превратилась в криминальные хроники. А вот роману И. Д. Кошкарова “А. Большаков” оказался вовсе не рад – ничего кроме пустых сентенций в нём Михаил не увидел. Не был рад и комедии в пяти действиях И. В. Самарина “Перемелется – мука будет”, дав характеристику: пусть написал, но лучше бы на театральной сцене не ставил.

Внучка панцирного боярина. Роман из времён последнего польского мятежа” И. И. Лажечникова вызвал приступ гнева. Не мог терпеть Михаил романтизма в художественной литературе. Не должны быть свойственными русскому автору подобные кощунственные мечтания. В самом деле, зачем про русских писать будто они во всём хорошие, тогда как поляки по всем пунктам плохие? Таковы уж традиции романтизма, возвышающие одних и принижающие других. Пусть лучше Лажечников пишет мемуары: резюмировал Михаил.

В пример Лажечникову Салтыков поставил труд “Воспоминания прошедшего. Были, рассказы, портреты, очерки и проч.” автора “Провинциальных воспоминаний”, то есть И. В. Селиванова. Разумеется, импонировало Михаилу стремление автора высказываться негативно о деятельности правительства. А когда мысли людей сходятся – между ними возникает симпатия.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Наши бури и непогоды” (1870), “Так называемое Нечаевское дело” (1871)

Салтыков Щедрин Уличная философия

Грянуло!!! Русский нигилизм выродился… Он превратился в страшное явление обыденности. Об этом предупреждали, но многие закрывали глаза. Уже не отказ от требований, а стремление повергнуть вспять всё, что и стало главным требованием. Покажется странным, но и такое явление именуется нигилизмом, резко отличающимся от существовавших в начале царствования Александра II представлений о нём. Тут уже стоит говорить о порывах к свершению революции. Во имя чего? Чтобы было! Молодёжь свято веровала в необходимость перемен. Хотя, казалось бы, куда ещё? Далее отворачиваться было нельзя, поэтому приходилось считаться с новым для России явлением – буйством людей, требующих нечто, чего они сами объяснить не могли, не смотря на создаваемые ими манифесты. Так, однажды, возникло Нечаевское дело – вследствие убийства студента Иванова, заподозренного товарищами по революционному кружку в предательстве. Общество было взбудоражено, правительство решило вести судебный процесс открыто.

Но как это воспринял Салтыков? Сперва он видел самоуправство властей, без разбору бравших людей и устраивавших над ними следствие. Если ему не хотелось видеть происходящее в стране, он и отсиживался, публикуя статьи о необходимости поддерживать иллюзорно воспринимаемое им благополучие. А тут – без подготовки – грянуло! И как грянуло… Словно вернулись николаевские времена. Полиция хватала людей по всякому навету. Но вскоре Михаилу стали известны обстоятельства – было сообщено об убийстве, дополнительно раскрывалась революционная деятельность. Зрела буря! Вернее, буря давно созрела. О ней не могли не знать, требовался только слабый порыв ветра, чтобы не дожидаться подобия восстания декабристов. И убийство студента Иванова позволило властям начать преследование выродившихся нигилистов.

Если в обществе выявлен изъян, избежать его не получится. Обязательно последуют литературные труды, возвращающиеся к громкому событию. Так Достоевский работал над “Бесами”, вдохновлённый именно Нечаевским делом. А что Салтыков? Михаил предпочёл поговорить о другом, открыто обвинив судебную систему в мягкости, практически в создании шутовского представления. Как это так – возмущался Салтыков – совершено опасное для существования государства деяние, а судьи вежливо обращаются к подсудимым. Такое кажется необычным, чтобы ответственный за власть человек показывал гуманность к людям, которых в обыденной жизни он при удобном случае смешает с грязью. Прочее Михаила будто бы и не интересовало.

Действительно, когда грохочут пушки, человеческую речь не услышишь. Какой смысл рассуждать о чём-то, выпадая из полемического спора с другими журналами? Нужно приобщиться и вынести собственное суждение о судебном процессе. Правда, учитывая выход “Отечественных записок” в ежемесячном формате, передать особенности ведения, остро беспокоящего общество процесса, не сможешь. Потому Салтыков ещё и оправдывался перед читателем, что не полагается их изданию рассуждать о резонансных делах, но всё прежде им написанное тогда выглядело бы противоречивым. Пришлось писать не о самом деле, а про обстоятельства вокруг него. Как раз о гуманности суда и следовало сообщить.

Чего же хотел Салтыков? Может повернуть реформы Александра II вспять? Пусть суды снова будут закрытыми, публиковать дозволено только предварительно одобренное цензурой, а крестьян опять отдать в распоряжение помещиков? Скорее он видел происходящее подобным фарсу. Может и в вине нечаевцев он сомневался, чего открыто сказать не мог. Или ему предпочтительнее казалось осудить людей без суда и следствия, сразу сослав на каторгу или поселение, как в “добрые” николаевские времена? В любом случае, он понимал, что писал статьи “Наши бури и непогоды” и “Так называемое Нечаевское дело и отношение к нему русской журналистики” для перемен собственного представления о происходящем в стране. Некий процесс обозначился: будет ли он безболезненно задушен?

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 252