Author Archives: trounin

Константин Аксаков «Русская история для детей» (50-ые годы XIX)

Аксаков Русская история для детей

Создать собственный вариант Русской истории у Аксакова не получилось, зато он оставил три заметки, объясняющие начала начал — то есть особенности того периода времени, изучать который Константин и предпочитал. Датировку заметок установить трудно, приблизительно — пятидесятые годы. Назывались они так: «О русской истории», «Русская история для детей» и «Начало Русской Истории, рассказ для детей». Все они носят обрывочный характер. Аксаков брался реализовать важную идею, но каждый раз ему не хватало терпения. А может излишне сложно говорить об исторических процессах, когда количество находящихся у власти людей увеличивается. Поэтому Константин не распространялся далее летописного свидетельства об уничтожении Ольгой городов древлян.

Откуда пошло слово «славяне»? Никак не от «славы». Оно обозначает «слово», ибо были они «словене». То есть Константин предлагает для великороссов закрепление аканья в языке. А откуда слова: «ляхи» и «поляне»? Вполне должно быть очевидно, «ляхи» — производное от «валахи»: народа, вынудившего «ляхов» переселиться в поля на севере, откуда уже происходит слово «поляне». Но и тут не стоит объединять «полян» западных и восточных, поскольку слово «поляки» — не есть «поляне». Но в понимании славянских народов присутствует разъединяющая их сложность — они отуречивались, онемечивались и… почему бы и нет… омордвинивались, вследствие чего между ними возникали противоречия. Если же смотреть на историю много глубже, то следует признать в славянах потомков скифов.

Родившись русским, станешь стремиться к русскому. Тот же принцип действует касательно всех славянских народов. Говорить об объединении народов в один — теперь не приходится. Это действует и в том случае, если воспитан в традициях других культур. Как пример, в России дворянские дети росли во французской среде, не зная даже русского языка, всё равно оставаясь верными родному для них народу.

Нужно всё-таки установить, что критически важным для России считается 862 год — изгнание чужеземных варягов и призвание варягов заморских, имеющих с русскими родственные связи. Собственно, по поверьям, они-то и были русского племени, тогда как север Руси населяли ещё не россы, а славяне, до той поры не изменившие своему изначальному прозванию.

Тут можно остановить внимание к истории от Константина, напомнив про близкую по значению версию, сторонницей которой была императрица Екатерина Великая. Она подлинно считала, что Рюрик — не чужой России человек, он просто покинул родные земли, куда после и оказался призван, ставший отныне должным принять титло князя от Гостомысла, бывшего тогда старейшиной среди славян. Как раз Гостомыслу Рюрик и приходился внуком, вследствие чего имел полное право принять княжеский титул. С тем исключением, что данное право хоть кто-то имел, так как нигде и никем не оговаривается мотив изгнания чужеземных варягов, до того веками управлявших славянскими поселениями в составе страны городов — Гардарики.

Дальнейшая история, её придерживается и Константин, согласуется со сказаниями от Нестора. Как раз Аксаков в вольной форме передаёт понятными словами племяннице Ольге, сразу разъясняя, откуда у неё такое имя. Осталось где-нибудь объяснить, как русских князей вообще именовали. Ведь не Ольгой и не Игорем их звали, то данность позднего времени. Для современников они не могли быть кем-то иным, нежели Хельгой и Ингваром. А ежели так, то Константин не мог объяснить племяннице, отчего именно так, а не иначе, раз слова славян оказывались имеющими малое значение, тогда как и варяги в прежней мере сохранили чужеземность, в чём и отличающиеся, то только сменой положения до княжеского, будучи прежде в услужении у тех же варягов, до того стоявших над ними и там, откуда они прибыли на Русь.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Константин Аксаков «О состоянии крестьян в древней России» (1852-56)

Аксаков О состоянии крестьян в древней России

Нужно раз и навсегда забыть — крестьяне на Руси не были зависимыми людьми. Аксаков решил об этом порассуждать в цикле заметок, при жизни им так и не опубликованном. Можно точно установить, что до XV века крестьянин обладал одинаковыми правами с другими сословиями. С приходом к власти Ивана III ситуация начала изменяться, вплоть до Бориса Годунова. Важным было бы проследить мысль Константина до Петра Великого, но далее царя Фёдора — сына Ивана IV — рукопись безмолвствует.

Первая заметка «Народная крестьянская община, отношение её к земле, отношение крестьян к помещикам». Аксаков вновь возвращался к пониманию земельных владений, не должных пониматься под именно владениями. Константин предлагает принять трактовку слова «Отчина», обозначающее наследование от отца к сыну права владения землёй, но не права на владение землёй. Земля неизменно оставалась общей собственностью. Как князей наделяли правом лишь распоряжаться, так и князья могли наделять соответствующим правом.

Вторая заметка — и есть «О состоянии крестьян в древней России». Почему Аксаков вообще старался это обсуждать? Всё объясняется просто, в обществе всё активнее поднималась тема необходимости отмены крепостного права как чужеродного для России явления. В год 1855 начнётся царствование Александра II, а это прямой путь к эмансипации крестьян, перед чем требовалось проводить обсуждение по искоренению крепостничества. Труды Аксакова в том могли помочь.

Считается, что подлинное закрепощение случилось при Петре, тогда как до него не существовало обязательной традиции закрепления крестьян за определёнными землями или помещиками. Прежде закрепляли сугубо безземельных крестьян, тогда как остальные вольно селились волостями. И все эти крестьяне могли участвовать в выборах князя, если вести речь про Новгородскую республику. Отсюда и сформировавшееся мнение, будто поставленные во власть по народной воле, должны удовлетворять пожеланиям их поставивших. Прежде отказ от выполнения этого вёл к изгнанию из князей. Условно говоря, такое могло происходить сугубо до призвания Рюрика, ведь уже при нём народу не дозволялось указывать князю — для чего достаточно вспомнить подавленный бунт под руководством Вадима.

Остальные заметки рукописи — это «Исторические замечания относительно положения и значения крестьян, как у помещиков, так и вообще» и «Акты археографической экспедиции». Аксаков приводит обширный перечень документов, на который он опирается при вынесении суждений. Константин выписывал самое для него интересное, как пример — его интересовало понимание слова «сирота», каким образом его можно трактовать по летописям. Выяснялось, «сиротами» являлись зависимые от князя люди.

Дополнительно прилагаются грамоты Ивана III, Василия III и Ивана IV. Как прежде сказано, интерес должен представлять отрезок времени, пришедшийся на царствование царя Фёдора Ивановича, переходящий непосредственно к периоду власти в лице Бориса Годунова. Всё-таки требовалось найти момент, когда произошло закрепощение. Рядом историков это приписывается непосредственно Борису Годунову, по другим данным — Петру.

И без этого удаётся понять, крепостное право для России не являлось необходимым. От него следовало отказываться. Вполне уместно предполагать, насколько обострились отношения в обществе, когда одни желали эмансипации крестьян, а другие выступали против этого, в свою очередь понимая под крепостничеством данность, существующую с древнейших времён. Нужно сказать обязательно и то, что такое мнение укоренилось в обществе, отчего и спустя время крепостное право считается неотъемлемой частью царской России и древней Руси. Такого мнения быть не должно — оно не является верным.

Аксаков не был голословен в суждениях, перечень летописей и исторических свидетельств то подтверждает.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Константин Аксаков «О древнем быте Славян вообще и Русских в особенности» (1852)

Аксаков О древнем быте Славян вообще и Русских в особенности

Русскую историю должны писать русские — мнение Константина Аксакова. Но кто из русских её действительно написал? Кого не возьми, все исповедуют чуждый России принцип. Обязательно прослеживается придерживание немецких позиций, хоть того же Эверса или Шлёцера. Можно сослаться на Ломоносова и Карамзина, но они явно писали историю не взглядом русского человека. И историк Соловьёв — сторонник западных идей. Всё это не то. Не упомянул Аксаков исторические труды Татищева, Фёдора Эмина и Николая Полевого, скорее всего посчитав их вовсе недостойными считаться за таковые. Русским нужна история, написанная русским — продолжал на таком мнении настаивать Аксаков. Что же, почему тогда он сам не взялся за написание подобной работы? Константина хватало лишь на критику, к которой он подходил с удовольствием. Присущее ему желание разносить оппонентов продолжало помогать создавать труды, иначе так ничего бы у него и не вышло, кроме высказываний в пользу недооценённого величия русских, до сих пор не заслуживших права иметь подлинно собственную историю, ими же написанную.

И вот теперь, когда схлынула волна стремления к западным воззрениям, появилась возможность самостоятельно изучать летописи и опираться на фактический материал, вполне пригодный для использования в формировании отличного от прежних представлений о русских, в том числе и о славянах. Но как говорить о том, о чём толком ничего неизвестно? Как раз там и получится высказывать взгляды, должные восприниматься за близкие к действительно раньше имевшему место быть. Возникает другое недоумение, насколько существенно важно доказывать исторические процессы, настолько отдалённые во времени и лишённые конкретики? Какую роль сыграет понимание была древних славян? Это приведёт к единственному — росту противоречий, возникающих из пустоты национальных конфликтов. Но раз в человеке горит желание разыскать истину, он будет к тому стремиться, невзирая на нужность или бесполезность.

Конечно, Константин старался высказаться «По поводу мнений о родовом быте». Но он сам настроил читателя на лад неприятия текста. Когда с первых строк раздаётся призыв к необходимости опровергнуть мнение предшественников и современников, автор такого труда воспринимается одиозным деятелем, будто ему одному понятна суть исторических процессов, тогда как сформировавшиеся школы исторических мнений — заблуждающиеся глупцы. Если так размышлять, тогда и те «глупцы» скажут противоположное суждение, настолько же имеющее право считаться истинным. Не лучше ли сбавить градус неприятия, стремясь придти к общему мнению? Пусть нельзя опровергнуть чуждое мнение, зато допустимо его посчитать претендующим на близость к действительному, помогающему лучше понять то, что никогда не будет с полной точностью установленным за данность.

Как бы Аксаков не понимал значение для славян рода, семейные взаимоотношения, — это нисколько не поможет установиться иной истории. Как бы не хотелось, но русская история начинается с призвания варягов. Причём, кому не нравится призвание варягов с Рюриком во главе, тот может опираться на скандинавские саги, повествующие о тех же варягах, стоявших прежде конунгами над русскими городами, о чём историки предпочитают умалчивать и не распространяться. Не стал бы о подобном говорить и Константин Аксаков, предпочитающий видеть в русском народе русских, но никак не склонный считать за близость к возможному тесную связь северных и западных славян к миру готов немецких и скандинавских земель, тогда как до IX века вся славянская история протекала как раз там. Остаётся непонятным, почему на Руси сохранилась лишь «Повесть временных лет» за авторством Нестора, причём полностью игнорирующая историю, происходившую до призвания Рюрика на княжество.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Константин Аксаков «Родовое или общественное явление было Изгой» (1850)

Аксаков Родовое или общественное явление было Изгой

Полемизировать Константин Аксаков очень любил. Многие его труды на том и построены — он оспаривал мнение оппонента. И, надо сказать, соглашаться Константин практически не умел. Если где увидит нечто, против чего он может возразить, — сражу же возражал. Это коснулось и такого понятия, каковым являлось слово «изгой». Так ли существенно важно, насколько это понятие считалось приемлемым на Руси? Для Древней Греции — оно являлось данностью. Жителей полисов часто изгоняли посредством остракизма, дозволяя вернуться назад не ранее, нежели пройдёт определённый срок. Но на Руси… Неужели остракизм существовал и среди русских? Либо он имел иную форму, не настолько близкую к греческому варианту? Константин очень заинтересовался, опубликовав в качестве исследования соответствующий труд.

В конце размышлений Аксаков решит так. Изгои на Руси существовали. Так ли они назывались или иначе — вопрос трактования летописных свидетельств. Но подлинно изгоев, изгоняемых из поселений, не существовало. Не было такого, чтобы человека могли заставить покинуть поселение или княжество. Следует иначе смотреть на понятие неприятия людей, в чём-то провинившихся. Всё оказывалось много проще, изгоями становились не по общественному порицанию, а в качестве причастного к определённым сословиям. То есть могли изгнать из купцов, посчитав человека неугодным для купеческого ремесла. Только в таком виде существовали изгои на Руси, ни в каком другом их понимать невозможно.

Как Константин к этому мнению пришёл? Он тщательно анализировал летописи, стремясь найти упоминания изгоев, изгнанных людей, либо слов, должных навести на мысль о принудительном лишении человека занимаемого им положения или изгнания из поселения. В качестве чтения человеку постороннему — данный материал покажется сухим, нисколько не похожим на те труды, которые писались доступным для его восприятия. По этому принципу можно понять, почему исторические работы Константина Аксакова редко находили заинтересованного в их чтении.

Опять же, почему на Руси человека не могли изгнать из рода? Отчего изгоями становились по сословному признаку? Остаётся предполагать, Константин смотрел на разрешаемое затруднение с позиции историка, опирающегося сугубо на документы, не допуская домысливания. Ему не удалось найти свидетельств за изгнание из рода. Подобное просто должно было существовать, но оно имело другие специфические обстоятельства. Например, и без исследований Аксакова понятно, каким образом князья могли бороться друг с другом, калеча неугодных или отправляя их на вечное заточение в княжескую темницу или в подземелья монастырей. Собственно, зря Аксаков не рассмотрел вопрос понимания изгоев с этой позиции, как вынужденно принявших монашеский постриг.

Действительно, человек мог стать изгоем по личному желанию, либо принять то в виде наказания. Из тех же летописей известны примеры, когда люди принимали аскезу, добровольно или насильственно, навсегда закрываемые в кельях без света и притока свежего воздуха, вынужденные пребывать там нагими, ходить под себя и потреблять малое количество пищи и воды. Со временем таковое поведение становилось признаком исправления человека, ставшего на путь богоискательства, желающего жить по примеру Христа, принимая страдания, дабы искупить грех личный, либо общественный.

Как становится понятно, у слова «изгой» может существовать множество оттенков, трактуемых разным образом, как в уничижительном смысле, так и в придающем качество особого рода благости. Основательно разбираться Константин всё-таки не стал, заранее сузив область нахождения сути явления изгнания людей, решив определиться, на уровне рода то происходило или на уровне общества. Вывод его уже был сообщён. О прочем читатель пусть размышляет самостоятельно.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Константин Аксаков «Об основных началах Русской истории» (1849-50)

Аксаков Об основных началах Русской истории

Каких только представлений не существует. Обязательно находится точка зрения, кажущаяся новаторской, вместе с тем, претендующая на право считаться наиболее близкой к истине. Так происходит во всём, чего касается способность человека к размышлению. Нужно ли оно? Считается необходимым. Свой след в понимании истории старался оставить и Константин Аксаков, особого значения так и не сыграв. Многие из его работ остались в состоянии рукописей, после смерти опубликованные Иваном Аксаковым — братом — в составе трёхтомного собрания сочинений. О чём же Константин смел рассуждать? Желающие то узнать, могут присоединяться, усвоив ещё один взгляд, вполне уместный, поскольку право каждого считать, что принимать за наиболее правдивое.

Константин считал за основу мнение, будто русские — особого свойства народ. Они призвали во власть над собою людей из-за моря. Поступал ли так какой-нибудь другой народ? Аксаков уверен — на подобное решились лишь русские, добровольно согласившиеся принять власть чужеземца. Это говорит за склонность русских иметь над собою монарха. Только какого? Константин брался опасно рассуждать, особенно на фоне остро стоявшего польского вопроса. Так уж повелось, в современной ему России власть передавалась по праву наследования, но никак не по воле народа. Почему упомянут польских вопрос? Как раз поляки и предпочитали выбирать над собою королей, сообразуясь с личными представлениями. Вывод получался неоднозначным. Да, русские тяготели видеть монарха над собой, но давно не стремились того мнения придерживаться с помощью общего обсуждения.

Среди рукописей, повествующих на схожую тему, — есть труд «Переворот Петра Великого», близкий по содержанию к труду «Об основных началах Русской истории». Константин вновь брался рассуждать, отчего русский народ предпочитает видеть над собою монарха, тогда как историки предпочитают утверждать обратное. Историки могут вспомнить Новгородскую республику, где князья призывались по воле народе, они же изгонялись — по воле того же народа. Должно возникнуть противоречие. Отнюдь, Константин считал подобное невозможным — в смысле противоречия. Наоборот, стремление поставить над собою князя — есть отражение стремления к монархии.

Интересно наблюдение Аксакова касательно самого русского народа. Оказывалось, на Руси были холопы и князья. Других различий между населением не имелось. Подобия дворянства и близко не было, за таковое Константин княжеский род считать не соглашался. При этом все находились при равных правах, ведь князь не имел власти над данным ему в управление, он только правил тем, о чём его просили холопы. Как это следует понимать — лучше ознакомиться с расширенным текстом самого Константина Аксакова, обильно ссылающегося на летописи и прочие исторические документы.

Говорит Аксаков и про центр власти. Казалось бы, Москва — это центр притяжения, наделённый полномочием управлять русскими землями. Отчасти! Никто Москву специально для того не выбирал, и к мнению — как столицы — никогда не прислушивались. Получалось так, что Москва становилась именно центром власти, откуда исходят царские распоряжения, но существенного значения для происходящего на Руси она не имела, оставаясь вне России, одновременно выполняя функции столичного города. Так считал Аксаков, во многом оказываясь прав, как в историческом аспекте, так и касательно продолжающего восприниматься статуса Москвы в России, словно находящейся вне всего того, над чем она была поставлена управлять.

Обе рукописи, тут упомянутые, опубликованы не были. И не могли, особенно в годы их написания. Не стоит забывать, у власти продолжал находиться царь Николай, категорически не принимавший никаких суждений, способных позволить родиться какому-либо ещё мнению, кроме уже установившихся в обществе.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Семён Брилиант «Фон-Визин. Его жизнь и лит. деятельность» (1892)

Брилиант Фон-Визин

Интересные были раньше времена, о них со слезами только и говорить. Взять Фонвизина, поэт он вроде, славный литератор, переводил прозу, сам литературные творения создавал. Но из чего он вырос? Вырос он из грязи. В той грязи он с рождения по уши погрязал. Никто и ничего тогда не знал, и может статься так — не знали учителя, чему брались учить. Не ведал Фонвизин правил грамматики толком, в географии оказывался слаб. Но приметили его склонность к языкам, за него определив дальнейшую судьбу, в царскую контору переводчиком направив. Довольно категоричным был Семён Брилиант, сказывая про Дениса Фонвизина, попутно унижая власть монархов. И будет думаться, словно написана биография позже, когда установится советская власть. Но год издания 1892, тогда остаётся к иному выводу придти. Писал Брилиант биографию, придерживаясь единой линии повествования, не боясь опалы за остроту использованных им выражений.

Обязательно нужно сказать о предках Фонвизина. Они, как и у всех дворян, откуда-то да когда-то пришли в Россию. Один из предков воевал против Петра Великого, был им пленён и вот обжился в новой для себя стране. И как-то вовсе так неважно, что предков у Фонвизина и без того хватало на российских просторах. Однако, так принято было — предков вне пределов русских искать. Пусть будет так, опираемся в суждения ведь всё-таки больше на происхождение фамилии, чем самого рода.

У всех биографов одна черта — любовь к письмам Фонвизина. Причина очевидна — иных источников о нём почти не найти. Потому и Брилиант принялся донести до читателя их краткую суть. Становилось понятно, с каким пренебрежением Фонвизин относился к заграничным порядкам. Кто бы ему не говорил, будто в Европе живётся свободно, не испытывая угнетения царя… Всё это вздор: мог думать наш Денис. Свободы больше у крепостного в России, чем у того же француза, сидящего в кабале многажды тяжелее. Во Франции рабство на каждом углу! Такими наблюдениями делился Брилиант, опираясь на письма Фонвизина.

Но нет! Брилиант всё чаще начинал оспаривать мнение человека, им взятого для исследования. Ему показалось удобным наращивать объём биографии, стараясь найти противоречия в словах Фонвизина. Он специально искал разночтения, делал на том акцент, не видя различия, когда и зачем то было сказано. Может Брилиант истинно считал, что мнение человека не должно меняться на протяжении жизни, обязанное оставаться навсегда таким, каким однажды было высказано. Всему возразит Семён, разоблачив Фонвизина в домыслах, в том числе касательно и французского рабства.

Почему так? Довольно очевидно. Не могло быть так, чтобы при российском монархе вообще кому-то хорошо жилось, особенно крепостным. Раз так, тогда Брилиант станет разносить любое недовольство Фонвизина Европой. Безусловно, в Европе ничего хорошего не происходило, да говорить, будто там было хуже, нежели в России — такого мнения Семён стерпеть не мог.

Что ещё можно сказать про Фонвизина? Вполне очевидно, про пьесу «Недоросль». Обязательно следовало обсудить и придерживание стороны Панина, вследствие чего Фонвизина никак не желали ценить при дворе, вполне обосновано считая за шпиона. Как видно, не слишком получается рассказывать про человека, чей жизненный путь стался скоротечен. Зато он лучше изучен, чем жизнь другого литератора тех дней — Якова Княжнина.

Как бы не говорил Брилиант о Фонвизине, делал он то с позиции, казавшейся ему правильной. Хорошо, что есть биографии за авторством других исследователей, с чьими версиями жизнеописания Фонвиза можно знакомиться без ограничений.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Самуил Маршак «Двенадцать месяцев» (1943)

Маршак Двенадцать месяцев

Под новый год обязательно должно происходить чудо. Вера в это сильна в каждом народе, есть такое поверье и среди славян. Пока в Европе и Америке закреплялась традиция святочного рассказа, его подобие являлось устной традицией для народов восточных, согласно принятых традиций, совершаемых на Васильев вечер. Маршак решил возобновить забытые порядки, невзирая на военные годы, он создал «Славянскую сказку», позже получившую название «Двенадцать месяцев». По её сюжету действие происходило в новогодние дни, читатель наблюдал за чудесными явлениями. Сталось не так важно, откуда именно Маршак взял основу для повествования, другое стало главным — сказка полюбилась во всех пределах Советского Союза.

Маршак оживил не только зверей и птиц, позволив им на равных беседовать с читателем и между собой, но дал жизнь понятиям, которые трудно облечь в телесную форму. Так календарные месяцы приняли вид людей, один раз в году собирающиеся, чтобы снять полномочия с декабря-старика, передав январю-молодцу. Вроде бы нет в том сказочности, но сказка как раз в другом. Читатель увидит страдания простой работящей девушки, вынужденной претерпевать издевательства мачехи и её дочери. Те могли её послать в стужу собирать ветки в лес, либо за весенними цветами, невзирая на зиму за окном. Сюжет кажется типично сказочным, пусть и можно его воспринимать любым угодным читателю образом. Только нужно постараться остаться в рамках сказки, позволив строить домыслы всем тем, кому больше нечем заняться.

Сказка требует жестокости к действующим лицам. И так окажется, что Маршак заставит всех персонажей произведения страдать, хотя бы один раз. Кто из них вовремя образумится и научится с достоинством переносить лишения и благодарить за преподанный урок, тому будет прощение, ничем в итоге не омрачающееся, кроме понимания основных принципов человеческого общества: требуется ценить друг друга, находить точки соприкосновения, уважать чужой труд.

Получится понять жизнь даже тем, кто по высоте положения не обязан никого слушать. Маршак покажет юную королеву, захотевшую подснежников в декабре, относившуюся к подданным пренебрежительно, готовую совершать сумасбродные поступки. Той королеве будет казаться, что стоит ей захотеть, то тридцать первое декабря сменится тридцать вторым и тридцать третьим. Пожелает сменить зиму на лето — и это произойдёт. Как же опечалится королева, когда все её желания сбудутся, только не в радость то ей будет, поскольку как раз для неё то и обернётся страданием.

Такие истории можно рассказать про каждое действующее лицо, даже про волка с вороной, белок и зайца. Что говорить про простую девушку, её названных родственников, старого солдата, вплоть до братьев-месяцев. Каждому придётся чем-то поступиться. И вполне очевидно, больше всех страдавший, принимавший происходящее с покорностью, будет награждён сверх меры, получив такие дары, о которых не смел мечтать.

Подробно пересказывать сюжет пьесы «Двенадцать месяцев» не требуется. Он и без того хорошо известен. Может некоторые эпизоды произведения забылись, их не так трудно будет вспомнить, ведь пьеса продолжает пользоваться повышенным вниманием во всех последующих поколениях, как юных, так и уже успевших повзрослеть читателей. Что до Маршака — он получил ещё одну Сталинскую премию, каковую не раз заслужит и после. Да то не настолько существенно, чтобы данное обстоятельство соотносить с важностью пьесы. Не так нужно знать и предпосылки для написания, как не рассматривать и время её создания. Эта сказка должна была быть рассказана, прочие суждения кажутся лишними.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Александр Прокофьев — «Россия», стихи на Сталинскую премию (1939-44)

Прокофьев Россия

Что Россия… постоишь? Постоишь за честь Союза? Постоишь за честь народов? Постоишь, Россия, постоишь! Одолеешь тяжесть немецкого груза, одолеешь тяжесть европейских народов. О тебе, Россия, будет сложен не один стих, где образ твой показан будет, где грозен лик твой ко врагу. Прекрасен станется тот стих, потомок его не скоро позабудет, как с боем отдавала ты себя врагу. Как после с боем всё назад отняла, разбив врага и обратив его орды вспять, ведь велика России правда пред Союзом. По праву у немца всё отняла, и может повторится то ещё опять, коли предстоит держать вновь ответ перед Союзом. И вот Прокофьев, решивший петь во славу прожитых годин, сложил стихи, ведь все тогда так поступали, ведь был он в думах не один, все верили в победу — её наступления ждали.

«Россия» — поэма, сказ о стране, пастораль. Рассказал Прокофьев о земле, как землю жаль. Россия красива, от предела до предела, в том её сила, о том душа Александра пела. Берёзы, почва, люди страны — радостей доступных не счесть. Но вот наступили годы войны, придётся костьми за Россию лечь. Все встанут на защиту, никто не откажется встать — врагу непременно быть смыту, раз посмел на Россию напасть. Не просто Александр писал, верил в благостный исход, он твёрдо верил и знал, раз уже год сорок четвёртый идёт. Немец трепещет и отступает назад, Союза пределы покидая, бежит без оглядки… бежит невпопад, краха грозящего ожидая.

Но вернёмся в прошлое — в год тридцать девятый. Время ещё не оплошное, мог быть поэт, пожалуй, поддатый. Сложил Прокофьев «Застольную», тостом стихотворение то назовём, показал Алексадр судьбу советских людей достойную, думавших: скоро лучше всех народов заживём. Потому веселье, свадьбы и гулянья — всяко развлеченье, данное за усердные старанья. Коли поработал и устал, перевыполнил норму в очередной раз, значит веселиться по праву стал, значит не раз такой результат снова стране дашь.

А вот год сорок первый — Ленинград в блокаду немцем взят. «Не отдадим!» — наказ верный, так немцу говорят. И Россия не покорится, пусть немец надежд не питает, сила к советским людям возвратится… Разве немец того не знает? Отдать невозможно, таков Прокофьева призыв, биться будет советский народ грозно, сам себя в бою том забыв. Ещё напишет Александр стихотворение — «За тебя, Ленинград!», с тем же посланием творение, дабы немец был своим аппетитами не рад.

Или вот ещё год — сорок второй. «Клятву» произносит советский народ, готовый выйти на бой. Звенит тишина, пока мыслью набирается люд, хотя рядом война, на немца идти приказ воины ждут. Они клянутся за честь, падут, ничего не жалея, нисколько не желая славы обресть, о благе Союза лишь мыслить смея. Таково желание каждого, иначе было нельзя поступать, если не будет поступка отважного, всё равно дальше никак нельзя отступать.

С этим настроем Прокофьев писал. Да, так многие тогда заряжали на борьбу. Но кто в те годы другой путь искал? Кто не желал отстоять советскую страну? Сошлись тогда на поле брани, боролись за свободу от идеологии чужой, но то уже иного блеска грани, о которых заговорит кто-нибудь другой. Пока война — бороться нужно, хотя бы с целью отстоять, а после будет время дружно — виновных можно будет отыскать. Пока же бой, и нужно верить, на прочее глаза закрыть. Не нам теперь пытаться прошлое измерить, нет права нам теперь за прошлое судить.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Павел Антокольский «Сын» (1943)

Антокольский Сын

Вот на войну отправлен сын — есть радость для отца. Но сын тот у него один, не было в семье ещё бойца. И вот известие: погиб… погиб ваш сын отважно. Молчанием сковало лишь на миг, а после стало страшно. Погиб ребёнок, малое дитя, входивший в жизнь едва вот-вот — умирал он, Отечество всего превыше ценя, потому нет среди живых его: о нём слава живёт. Больно и горестно! Как смириться с вестью о человека родного смерти? Не стыдно и не совестно, такое случается в достающейся людям круговерти. Погибший сын не зря на поле боя пал, об этом нужно рассказать, и Антокольский поэму без устали писал — в рифмованных строчках сыну досталось право жизнь провожать.

С сыном можно продолжать разговор, словно сын не умирал. Кто говорит умер, тот мелет вздор, о чём сам никак того не подозревал. Сын не мог умереть, пока в памяти он, дано телу истлеть, но с душой он был вечным рождён. Какой сын теперь? Воспоминанием он стал. Для него открыта дверь, приходит пусть, даже если отец звать устал. Заглянет на огонёк, поведает о себе, присядет на пенёк или растянется на земле, заведёт речь, поведает о случившемся с ним, скажет про штык-меч, как сражался, был ли страхом гоним. Обо всём, о чём похоронка не сообщала, отцу нужно это знать, ведь родного человека — сына для него не стало, никто не сможет за потерю в должной мере воздать.

Хоть сын погиб, с тем смириться со временем получится. Пройдёт и оторопи миг, но его мечты и устремления — это никогда не забудется. Ведь сын мечтал, хотел человеком достойным стать, и им он стал, да в детстве не мечталось на поле боя ему умирать. Мечтал дом построить, обзавестись семьёй, быт обустроить, чтобы сказали на заводе: герой!. И так скажут, не на заводе лишь, дом он не построил, жены и детей нет — на личном фронте тишь. Некому держать за мечты сына ответ.

Больно отцу, в поэме он с горечью о том говорит, потерял он сына в войну, но ту войну он за сына простит. Война — беда для всех, ломает человечьи судьбы она, не вернуть после никого из тех, чьи жизни забрала коварная война. Кому-то нужно умереть, человеку не даётся иного, надо только человеком быть посметь, ведь быть человеком на войне — уже много. Забыть про желания, о планах забыть, другие приложить старания, сопротивление врага сломить. Всё стерпится, главное — родному дому стоять, пусть в прочее не верится, за дом родной не жалко жизнь потерять.

Кому тяжелее, если разобраться: человеку, чей рок велит ему от пули смерть найти? Или тому, кому не раз предстоит с мыслью встречаться, что человек родной никогда не вернётся с войны? Тяжело всем: кто воюет, кто ждёт сыновей, кто в тыловом цеху победу для солдат добудет, кто потерял у станка от истощения погибших дочерей.

Говорить потом о том словно легко, какой бы груз на сердце не лежал, только к жизни умерших не вернёт никто, Павел Антокольский это знал. Он писал про сына, про его мечты, но смириться со смертью пришлось, ведь не было ещё войны, чтобы без убийства обошлось. И вот написана поэма, сердце нашло краткий покой, будет иная Павлу смена, уж она-то пусть не встретится с войной.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Майкл Хааг «The Durrells of Corfu» (2017)

Haag The Durrells of Corfu

Иногда случается и такое. Собираясь работать над биографией Лоуренса Даррелла, Майкл Хааг оказался вынужден опираться на произведения Джеральда Даррелла. Но делать это было непросто. Поскольку иных источников мало, пришлось выуживать крупицы правды из доступного. Проблема в том, как не раз вынужден отметить Хааг, Джеральд редко оказывался правдив. Точнее будет сказать, Джеральд постоянно приукрашивал. У него получались отличные атмосферные книги с воспоминаниями, только написанные довольно поздно, чтобы доподлинно помнить все обстоятельства. Поэтому, как бы того не хотелось, не станем обвинять Джеральда в искажении имевшего место быть, просто скажем — так ему запомнилось.

Хааг представил краткую выжимку прошлого Дарреллов: почему они вышли из Индии, каким образом оказались на Корфу, куда их в дальнейшем закидывала судьба. Неизменно интересными оказывались лишь Лоуренс и Джеральд, как два брата, увлекавшиеся созданием беллетристики. И всё-таки воспоминания Джеральда в приоритете, насколько бы то Хаагу не нравилось. Потому приходилось рассказывать про Лоуренса опосредовано. На его фоне Джеральд выглядел более доступным для понимания. Так как с этим ничего не поделаешь, Хааг выборочно представил вниманию читателя информацию из книг Джеральда, про которую тому и без того известно, если воспоминания и натуралистические труды данному читателю уже знакомы.

И раз Хааг выжимает, он старается преимущественно увидеть жизнеописание Лоуренса. Какие отношения были между братьями? Известно какими: Лоуренс не желал принимать увлечения Джеральда животным миром. Когда тот приводил в дом очередного питомца, то становилось для него стрессом. Разве читатель о том не знает? Тогда Хааг с удовольствием расскажет. А знает ли читатель про мореходные увлечения Джеральда, какую роль в том сыграл Лоуренс? И об этом заново узнает, ежели, каким-то образом, упустил и сей момент из внимания.

Трудно представить, чтобы читатель знакомился с книгой Хаага из чистого любопытства. Отнюдь, такие книги из простого интереса не читаются. Для того нужно интересоваться Дарреллами, либо одним из них. Хочется лучше познакомиться с Лоуренсом, а читать труды Джеральда нет желания, тогда труд Хаага непременно окажется полезным. С самим Джеральдом Хааг познакомить не сможет. Да это всё и прежде было известным. Опять же, всему есть место в воспоминаниях Джеральда. И читатель с ними непременно знаком, тогда книга Хаага ему вовсе без надобности.

Почему же Хааг определил Дарреллов выходцами с Корфу? Причина очевидна — вместе они длительнее всего вместе прожили, хочется думать, как раз на Корфу. Ни Индия, пусть на её земле и рождались Дарреллы. Ни Англия, ведь Дарреллы являлись подданными Британской империи. Ни какое-либо другое место на планете не может считаться за родину Дарреллов. Они потом практически никогда вместе не собирались, стоило им покинуть Корфу. Только по такой логике и нужно судить. К тому же, будучи зрелым годами, Джеральд Даррелл пусть бывало и писал про текущие будни семьи, всё же предпочитал опираться на наблюдения за миром животных и припоминать случаи из детских лет. Без Корфу тут обойтись не получится.

Значит, Хааг не мог в описании жизни Лоуренса Даррелла опираться сугубо на труды Джеральда, оказалось проще создать отдельное исследование. Собственно, «Дарреллы с Корфу» за такое и следует принимать. Польза кажется сомнительной. Остаётся читателю определиться: читать труд Хаага или, допустим, критику и анализ литературного наследия (за авторством лица, должного быть читателю известным). Опять же, смотря кто, конечно, более важен для внимания — Хааг старался писать про Лоуренса, а не про Джеральда.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 4 5 292