Author Archives: trounin

Василий Шукшин “Племянник главбуха” (1961)

Шукшин Племянник главбуха

Другой мальчик из рассказов Шукшина – герой повествования “Племянник главбуха”. Перед читателем ставилась проблематика понимания, когда происходит взросление. Установить то получится ближе к концу сообщаемой истории. Сначала Василий расскажет о неуживчивом характере молодого человека, всерьёз не считающего, будто профессия счетовода должна почитаться за полезную обществу. Тут сказывается и воспринимаемое за классическое советское мышление – почитания достойны люди труда и зримых свершений, а не работники, не поднимающие головы от стола с бумагами. Но понять это – очень сложно. И осознание взросления произойдёт совсем из других побуждений. До того момента нужно следить за представляемым для внимания сюжетом. Опять же, говоря о Шукшине, сюжет в его рассказах – вещь условная.

Человек, проживший жизнь, не пожелает близкому доли, не обещающей ему ничего, кроме трудовых свершений. Разумеется, хорошо, когда твоё имя используют репортёры для воспевания очередного подвига. Но как это помогает в жизни? Действительность времён Советского Союза воспитывала угодное государственному строю поколение, с чем юные граждане не спорили, стремясь соответствовать. Потому и герою повествования Шукшина казалось лучше встать за станок или прослыть за лучшего в стране конюха, лишь бы не оказаться в числе счетоводов. Он юн, что его и оправдывает.

За юный возраст главного героя говорит его отношение к противоположному полу. Никакого уважения или трепета у него не возникает. Женщин в бухгалтерии он именует довольно обыденно – дурами. Своё мнение он изменять не собирается. Разве станет адекватный человек тратить дни на бесконечные суммирования, вычитания, умножения и деления? И разве можно назвать упражнение с цифрами тренировкой? Ответ главного героя вполне очевиден. Он согласен тренироваться на турнике, но с цифрами тренироваться нельзя: такова его уверенность.

Читатель обязательно предположит исправление мыслей молодого человека. Женский коллектив должен изменить отношение к профессии счетовода. Кому-то ведь полагается пленить мальца? Но Шукшин не изменил своей привычке не доводить повествование до логического конца. Может по той причине, что логического конца существовать не может? Велика ли разница сказать, якобы племянник главбуха остановится на том или ином выборе? Можно подумать, он не успеет ещё порядочное количество раз переменить однажды высказанное мнение. Нет, Василий пошёл другим путём. Конечно, бухгалтерское дело главный герой забросит.

Так в чём же кроется его взросление? Снова выступает за главную побудительную силу мать. Станет известно об одном мужчине, вполне способном стать её мужем. Не значит ли это перемен в доме? И не значит ли это изменения отношения матери к сыну? В чём-то он определённо виноват, ежели мать решила искать другого хозяина, каковым себя только-только начал ощущать сын. В том и будет заключаться взросление. Оно характеризуется появлением ответственности. Может, осознав это, главный герой переосмыслит существование и вернётся к дяде, чтобы продолжать учиться искусству счетовода. Об этом читателю узнать не получится – этому не нашлось места на страницах.

Читатель так и не поймёт – было ли чего или не было. Одно устанавливается точно – счетоводом главный герой старался не стать. Прочее – домыслы, возможно имеющие отношение к настоящему, либо специально придуманные, дабы убедить в необходимости наконец-то взяться за ум и делать действительно полезное дело, пусть и воспринимаемое с огромным скепсисом.

Сообщит читателю Шукшину и собственное мнение об описанном. Вполне становится ясным, почему молодого человека отправили к дяде – он не должен был мешаться матери, решившей заново устроить личную жизнь. Тогда да – бухгалтерское ремесло стало для него отвлечением.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Шукшин “Далёкие зимние вечера” (1961)

Шукшин Далёкие зимние вечера

Кому-то описываемое Шукшиным далеко. Чаще в географическом плане, но и в жизненном не менее далеко. А брался он повествовать о простом, нисколько не претендуя на оригинальность. Мог он вспомнить и себя. Именно так бы хотелось думать читателю, внимая сюжету рассказа “Далёкие зимние вечера”, написанному в 1961 году, опубликованному несколько лет спустя, став заглавным для первого сборника Шукшина – “Сельские жители”. Сообщал Василий о ситуации, случившейся с мальчиком, что вместе с сестрой ждал возвращения мамы. Тот мальчик – в меру шебутной ребёнок, живущий теми увлечениями, которые ему и должны быть свойственными. Такому мальцу сколько не указывай на благоразумие, он всё равно не поймёт, продолжая проводить дни в проказах. Но возвращение мамы домой – это особый случай, заставляющий забыть обо всём на свете.

От проказ мальчика с утра стояла на ушах школа. Только учитель выходил за дверь, как начиналось! Ребята бросали занятия и с увлечением играли в бабки. Лучше всех метал кости Мишка – главный герой повествования. А как он умело сморкается, как щурится и как мастерски бьёт при игре: загляденье. После школы не находит он покоя – проказничает. Может снести снежную бабу, без задней мысли. Это спустя десятилетия про него скажут, будто у него синдром дефицита внимания и гиперактивности. Тогда же – такое считалось нормальным для ребёнка. Не должен мальчик пребывать в спокойствии, никуда и ни к чему не стремясь. Но для него должен существовать авторитет, которому он будет беспрекословно подчиняться. Так как об отце и речи нет, то малец должен принимать и иную социальную роль, поскольку должен ещё заботиться о матери и о сестре.

Что до детей – они счастливы. Ничего они не хотят, кроме общения. Могут и голодными побыть, пока будет готовиться блюдо – именуемое пельменями. Принесла мать домой теста и мяса. Обидно, конечно, сразу это есть не станешь. Тем лучше! Закипит в семье работа. Сразу озадачатся отсутствием дров. Делать нечего, пойдут в ближайший лесок, рубить берёзу. С особой ответственностью подойдёт главный герой, пускай и малый годами, зато способный держать топор в руках и бить по месту, указываемому матерью. Где ещё найдёшь описание приготовления блюда, когда должен быть учтён столь немаловажный момент, как выбор дров? Да и не сваришь пельменей, не разведя огня.

Дело будет спориться. Мать заведёт с детьми разговоры. Сын покажет свою ответственность, сестра – наоборот – станет настаивать на свойственной ему безответственности. Главное во всём этом другое – сообщаемая Шукшиным атмосфера детства. Годы спустя это принимается за архаику. Но стоит ли говорить о перемене взглядов? Когда-нибудь описываемое Василием повторится, а где-то и поныне мать покупает тесто и мясо, зовёт сына пойти нарубить в лесу дров. Потому чаще всего и далёк от читателя Шукшин. Им описываемое словно безвозвратно ушло, хотя ничего навсегда канувшим не бывает.

Поверит ли читатель предположению о прямом отношении Василия к им рассказываемому? Не где-то приметил и решил записать, а прочувствовал и выдал за данность, некогда с ним происходившую. Не Мишкой того мальчика звали – сам Шукшин стал главным героем повествования. Впрочем, домысливать можно о чём угодно, многажды ошибаясь и оказываясь правым. Должно быть понятным – полной правды не знает и сам человек, о котором берёшься рассуждать. Василий мог отказаться и высказать другое мнение. Однако, оставим всё таким, каким тут измыслили.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Шукшин “Из Лебяжьего сообщают” (1960)

Шукшин Из Лебяжьего сообщают

Шукщин обязательно потом скажет – пишет он таким образом специально, поскольку иначе не мог рассказывать. Сама жизнь наполняла его прозу, либо проза как раз и соответствовала жизни. Как с человеком ничего определяющего не происходит, так и герои произведений Шукшина ни к чему себя не подталкивают, просто существуя, ведь им другого не суждено. Хорошо о таком писать и литературные произведения. Рассказы Василия становились основой для сценариев, да и сами сценарии порождали новые рассказы. Ещё не став талантливым прозаиком, Шукшин нашёл возможность написать сценарий фильма “Из Лебяжьего сообщают”, известный ещё одним названием – “Посевная компания”.

Читатель и зритель друг друга не поймут. Пока читатель узнаёт в происходящем на экране уже хорошо знакомые истории, зритель внимает всему с особым чувством. Даже интересно, какие эмоции овладеют зрителем, узнай он фрагменты из увиденного в рассказах, где действуют иные герои? В любом случае, отделить одного от другого трудно. Пусть между рассказами и их адаптацией, либо наоборот, можно провести границу – она окажется не настолько уж существенной. Если брать для рассмотрения “Посевную компанию”, видишь, из чего Шукшин впоследствии сверстал рассказ “Коленчатые валы”, хоть и написанный позже, но имеющий мало отличий от сценария фильма, снятого в 1960 году. Ежели это о чём-то и говорит, то только об умении Шукшина бережно относиться к имевшимся у него идеям.

Канва первого самостоятельного фильма не так сложна. Зритель должен был понять тяжесть посевной компании. Пока у некоторых горят сроки, другие страдают от семейных неурядиц. Всё равно страда останется за кадром. Иное должно беспокоить зрителя! Ладно, председатель выгнал наглого алиментщика, которому впоследствии наваляют за антикоммунистические воззрения, но как быть с судьбою простого ответственного человека, редко показывающегося дома из-за аврала на работе? А как помочь тому, кто говорит о проблемах другого плана? У товарища стоят машины, ибо не хватает деталей, вышедших из строя. Понятно, ко всему нужно быть готовым заранее. Однако, не каждый подготовит всё, обязательно о чём-то забыв. Вот потому кому-то нужны валы, а кому-то пора вспомнить про жену.

Есть у Шукшина и сентенция для зрителя. Его персонаж доставал со дна колодца ведро с водой и вручал его людям, отпив несколько глотков, сообщая, что всё в любви происходит с той же степенью необходимости. Что делать с ведром, успев напиться малым? Разумеется, придётся его опорожнить. Никто не станет пить лишнее! Вот и любовь – пара глотков устроит человека, тогда как больше того ему не требуется. И коли пришла пора расходиться, нет смысла продолжать удерживать рвущиеся нити. Стоит ли говорить, что председатель не сможет убедить героя, роль которого и исполнит Шукшин в экранизации. Плюнь на посевную компанию и наладь семейную жизнь. Но жизнь не стоит на месте, значит и человеку нет нужды останавливать должное произойти.

По идее, читатель ожидал увидеть, после описания семейной трагедии, погружение в будни трудового люда. Этого дождаться он так и не сумел. И был ли смысл о том Шукшину повествовать? Страда никуда не денется. По желанию или против воли, но советский гражданин выполнит долг перед собою и отечеством, честно оправдав возложенные на него надежды. А с семейным разладом предстоит разбираться потом, невзирая на упущенное время.

Кажется, для начала подход к изложению у Василия выдался излишне суровым. Вместе с тем, подход оказался переполненным от избытка обыденных проблем.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Алексей Н. Толстой “Сёстры” (1922)

Толстой Сёстры

Цикл “Хождение по мукам” | Книга №1

Иным писателям неважно, поймёт ли читатель, о чём они взялись рассказывать. С самых первых строк, ничего не объясняя, начинается повествование, будто автор решил выбросить до того выполненные им наброски. За страницами остаётся всё, что побудило описывать определённые события. Уже по мере продвижения по сюжету, читатель понимает, к каким мыслям его пытается склонить писатель. При этом не имеет значения, чем занимаются действующие лица на страницах – они выполняют роль фона. Гораздо важнее автору казалось показать исторические процессы, смутно различимые за представленным в тексте содержанием. Пусть Толстой писал о том, как Российская Империя клонилась к закату, осознать то с его слов не получится. Просто так должно было в итоге случиться, без каких-либо должных быть извлечёнными выводов. Так зачем настаивать на мнении, которое за несколько десятилетий последующей жизни станет восприниматься чем-то ничтожным?

Разобраться бы в той каше, обрушивающейся на читателя. Толстой хотел рассказать обо всём, словно боясь упустить детали. Как жило население России в десятых годах XX века? Сказать было о чём. И о футуристах, вносивших разлад в стройное течение человеческой мысли, и о революционерах, решивших раскачивать царскую власть, благодаря вялотекущей Мировой войне, и о прочем, что имело непременное значение. А что до лиц, заявленных за действующих, их можно вовсе не заметить. Они воплощают собой тени, живущие в качестве должного быть в художественной литературе образа. Иначе произведение Толстого имело бы не вид беллетристики, принимаемое за эссе, соответственно и понимаемое.

Потомки не могут до сих пор осознать, каким образом началась Мировая война. Учебники постоянно ссылаются на убийство эрцгерцога Фердинанда, будто бы ставшего спусковым механизмом на запуск реакции в царских домах Европы. Однако, война разразилась не на следующий день, и не через неделю, а много позже. Так нужно ли упоминать тот факт? Или так ли важно замалчивать роль Троцкого, либо вовсе превозносить, как разжигавшего настроения южных славянских народов, в частности боснийцев? Был бы в том хоть какой-то смысл, действительно влияющий на описываемое в “Сёстрах”. Нет, приходится говорить об авторском стремлении рассуждать, не давая возможности вынести конкретные суждения.

Толстой вмешивался во все сферы. Он примерял на себя роль бойца, показывая Мировую войну изнутри. Бои принимали затяжной характер, повествование переливалось со страницы на страницу, не сообщая ничего сверх, кроме отягощающих повествование длиннот. На фронте обозначатся солдатские бунты, ибо бойцам будет невдомёк, ради чего они воют. Кажется, ставить такие акценты – архаика младого мышления человека, считающего себя гражданином советского государства. Солдаты и рабочие не раз произносят со страниц требование дать им хлеба, а власть передать советам. Как бы оно не было на самом деле, а сообщать такое впоследствии, столкнувшись с гиперинфляцией первого периода владычества большевиков – есть та самая архаика младого мышления жителя страны советов. Может Толстой и не знал подробностей, с Октябрьской революции пребывавая в эмиграции.

Царь обязательно откажется от престола. Неважно, Николай ли то будет или Михаил. Какое то будет иметь значение? Развернутся другие события, требующие такого же пристального к ним внимания. Толстой обязательно вернётся, дав всему право остыть, тем позволяя себе взглянуть на былое под осознанием свершившегося. Уже не “Сёстры” – то произведение получит название “Восемнадцатого года”. И цикл повествования сложится сам по себе, став тем самым “Хождением по мукам”, оказавшегося удостоенным Сталинской премии.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Погодин “Преступница” (1830), “Петрусь” (1831)

Погодин Преступница

Чем больше знакомишься с художественными литературными сюжетами, тем сильнее убеждаешься в необходимости постоянного повторения. А если говорить точнее, от повторяемости уйти невозможно, поскольку всё так или иначе прежде обыгрывалось. Значение приобретает авторская подача материала. И вот в этом и заключается прелесть некоторых произведений. Впрочем, всякое суждение в подобном духе – есть защита, не должная быть высказываемой вслух. Наоборот, читатель скорее осудит писателя, посмевшего кормиться хлебом за чужой счёт. А ежели хорошо подумать, то и читатель предпочитает не нечто поистине новое, а ранее ему пришедшееся по вкусу. Как же с этим быть? Не питать излишнего негатива.

Для “Преступницы” Погодин выбрал сюжет, возможно знакомый по ряду средневековых произведений. Суть рассказа сводилась к истории, вынуждающей главного героя повествования скрывать совершённое преступление, повинным в котором он был отчасти. Нравственные страдания усиливаются за счёт невольно привлечённого в свидетели соучастника. Михаил придумал, что в девушку был влюблён молодой человек, на свою беду оказавшийся задушенным, когда его прятали от внезапно вернувшихся домой родителей. Дабы избавиться от тела, пришлось звать на помощь дворника. Но не всё настолько просто – требовалось заинтересовать читателя с первых строк. И так сталось, что в городе произошло необычное событие – загорелся трактир, в огне погибли его посетители. Непонимание общественности возникло за счёт безумия девицы благородного происхождения, с истовостью сумасшедшей утверждавшей, будто именно она подожгла питейное заведение, к тому вынужденная. Отчего всё так произошло? Это предстоит выяснить не кому-то, а самой Екатерине Великой, бывшей в том городе проездом.

Другой рассказ – “Петрусь” – собственное изложение Погодиным виденного им театрального представления. В сюжете воплощался образ умелого человека, с детских лет отличающегося пристрастием к труду и дисциплине, живущего идеалами достижения лучшего из возможного. Перед взором читателя показывалось становление сироты, выросшего в купеческом доме в качестве подсобного работника. Талантливый мальчик всё схватывал на лету и сумел поддерживать хозяйство, став незаменимым. Как всегда, значение такого человека не поймёшь, пока его не лишишься. Понравилась юнцу хозяйская дочь, но дать купцу он ничего не мог, посему предпочёл покинуть дом и уйти в другие края, чтобы там стать состоятельным человеком и вернуться с полным веры заслужить право на женитьбу.

Что же, Погодин сказывал так, отчего читатель всё равно сомневался в правдивости излагаемого. Заранее зная о готовящейся участи для невесты – отец думал выдать дочь замуж за другого богатого купца – юнец с этим не посчитался, храня надежду на благоразумие хозяина. И читатель нисколько не удивлялся, когда Петрусь возвращался состоятельным человеком, увидев вполне ожидаемое: невеста стала женой, муж её посажен в тюрьму за долги, она с детьми влачит жалкое существование. Делать нечего, Петрусь поступил вполне благоразумно, отказавшись от прежнего намерения. Он посчитал достаточным, если позволит бывшей возлюбленной поправить финансовое положение за его счёт, о том даже не подозревая. Что до Петруся, несмотря на его кажущуюся незначительность, то именно он являлся ключевой фигурой для действующих лиц повествования. Без него хозяин быстро разорился, а о судьбе дочери уже и без того сказано.

Отчасти, не каждый читатель может быть знаком с подобными сюжетами, очевидно и не подозревая, из каких произведений Погодин черпал вдохновение. Тем будет для него лучше! Истории покажутся самобытными и оригинальными. Это и есть то обстоятельство, благодаря которому всё же приходится считаться с тягой ряда писателей к прямому переиначиванию созданного до них.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Лонг “Дафнис и Хлоя” (II век н.э.)

Лонг Дафнис и Хлоя

Повесть переведена Дмитрием Мережковским в 1896 году

Каков он – классический греческий роман? Наверное, на его страницах боги живут людскими страстями, делая всякого человека игрушкой в своих руках. Так следует из древнейших эпических сказаний, такими предстают и труды древнегреческих трагиков. Но иным стало сказание Лонга – некоего писателя, возможно грека, жившего может быть во II веке, либо позднее. О нём нет никаких данных, он – таинственная личность. По нему осталась память в виде произведения “Дафнис и Хлоя”, пропитанного пасторалью настолько, что удивляешься, каким образом с его идиллическими сценами мирилась католическая церковь. Да и каким образом сей роман сумел пролежать втайне от папских прелатов? Не зря ведь он становится широко известным в Европе аккурат к XVI веку. Что до мнения римского понтифика, ежели европейцы нуждались в раскрепощении? В России этот сюжет решил раскрыть Мережковский, питавший особое отношение к религии.

“Дафнис и Хлоя” – это история любви простых сердец, чьему счастью постоянно мешали. Кто они? Отнюдь, не пастухи. Дети богатых родителей, в силу разных причин бывших вынужденными избавиться от чад. Но воспитаны они были в одной бедной крестьянской семье, считая друг друга братом и сестрой. Названные родители не поскупились и дали детям образование. У детей появилась возможность говорить на высокие темы, неизменно чувствуя неразрывную взаимную связь. И они понимали – быть вместе им не суждено, поскольку жизнь разведёт по разным домам. Пока же они находились в окружении полей и лугов, чувствуя хотя бы такое счастье.

Сюжет наполнится горестными событиями. Отношения между Дафнисом и Хлоей укрепятся. Однажды они пожелают сблизиться, не понимая, каким образом удовлетворить возникшее чувство. С этого момента читатель ощутит главное отличие от всего, благодаря чему имел представление о произведениях древних греков – он увидит эротические мотивы. До самого конца произведения Дафнис с Хлоей будут биться над разрешением задачи, чего им не хватает для подлинной близости. Подражание животным не сможет донести до них суть человеческих отношений. Да и содержание произведения скорее выдаёт фривольность авторских взглядов, отчего читатель непременно задумается: а был ли Лонг древним греком? Может и греком, но древним ли?

Разобраться с плотскими утехами Дафнис сможет, только без Хлои. Его соблазнит девица, таким вот способом нашедшая возможность удовлетворить собственную похоть. Что до Дафниса, он толком и не поймёт, правильно ли поступал. Наивность в его глазах нисколько не убавится. Наоборот, он ничего безнравственного в том не найдёт, скорее поблагодарит за преподнесённый урок. Почему же до такового не додумалась Хлоя? Или её саму никто не соблазнил? Остаётся думать, что некоторые ограничения всё-таки владели Лонгом, вполне осознававшим, как мужская неверность малозначительна, зато женская – недопустимый край во взаимоотношениях. Впрочем, пастораль может быть разной. Однако, столь развратной – никогда.

Чем же заканчивается произведение? Всё встанет на свои места. Окажется, родители, отказавшиеся от детей, успели за прошедшие годы претерпеть лишения. Теперь они с радостью согласны принять их назад. И даже сыграют между Дафнисом и Хлоей свадьбу, дадут солидные средства на существование, сделав наследниками. Останется единственное – разрешить интимную сторону повествования. Думается, читатель понимает, каким событием автор сделает завершение сказания. Истинно так! Во имя европейской раскрепощённости, позабыв о допустимости и недопустимости некоторых аспектов человеческого существования на страницах художественных произведений, всему венцом станет соитие. Конечно, это естественно и жизненно. Да кто говорит, будто литература должна вторить всему, имеющему отношение к действительности?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский “Микель-Анжело” (1902)

Мережковский Микеланжело

Разве власть существует не для противления? Ещё ни одна власть не сумела сохранить своих позиций, неизменно вырождаясь заслугами потомков. Какие бы светлые идеалы не вкладывались, они неизменно принимают вид человеческого стремления к осуществлению личного благополучия. Такое случается не только со светскими правителями, но и с религиозными деятелями. Взять для примера римских пап, греховными помыслами которых издревле ужасаются. И ежели папская власть в средневековье могла не иметь ограничений, то с Возрождением должен был наступить конец и пафосу католической веры. Пока ещё не грянуло реформационное брожение, но воле пап смели высказывать противодействие. Не обошёл оного и Микеланджело Буонарроти, сперва робко противившийся, а после и вовсе знавший, чему стоит следовать, а от чего воздерживаться. Собственно, Мережковский взялся отразить порыв первого противодействия, случившийся против папы Юлия II.

Микеланджело понимал необходимость угождать папе. Но разве оправдано протягивать руку помощи тому, кто желает брать, ничего не предлагая взамен? Юлий II настойчиво требовал исполнения поручений, забывая выполнять договорённости. Должный созидать гробницу, Микеланджело терпел финансовые убытки. Он создавал творение за собственный счёт, приближаясь к банкротству. Если бы так и дальше пошло, влачить ему жалкое существование, пребывая в услужении у римского папы, забывшего о том, что люди могут нуждаться в еде и крове. Продолжать творить в подобных условиях Микеланджело не мог, вследствие чего он пошёл на разрыв отношений с Юлием. Возможно ли такое? Оказывалось, да.

Что же печалиться римскому папе? Не будет одного творца, на его место придёт другой. Благо Италия не бедна талантами. Так и случится. На освободившееся место придёт Рафаэль Санти. И пусть Рафаэлю не суждено прожить столь же долгую жизнь, каковая досталась Микеланджело, в сущности его роль не так важна, ежели её соотносить с дальнейшей жизнью Буонарроти. Как будет понимать себя Микеланджело после конфликта с Юлием, такого же рода неважность. За главное воспринимается само противление, поставившее римским пап в положение сторонних сил, способных призывать к себе на службу, но не являющихся большим, нежели они могли бы быть. После Юлия II – до самой смерти Буонарроти – пап сменится порядочно, и мало кому из них должна отводиться хоть какая-то роль. Да и помнят добрую их часть постольку-поскольку, чаще и не зная вовсе, зато имея твёрдое представление о самом Микеланджело, хотя бы опосредованно представляя, кем тот являлся.

Микеланджело поступил твёрдо и решительно. Осознав крах личного благосостояния, потеряв надежду получения от Юлия заслуженной платы, он развяжется с Римом, предпочтя ему Флоренцию. Оттуда он не станет соглашаться возвращаться назад, какими бы карами ему не грозил римский понтифик. Даже более, скорее Микеланджело покинет Италию вовсе, уехав помогать османам возводить мосты. Снести подобного Юлий не мог. Достаточно прецедента, как влиятельность католического священства окажется под сомнением. Микеланджело не требовал значительного вознаграждения, он лишь хотел располагать правом на получение ему положенного. Оттого и противился папским требованиям.

Как жил и существовал Микеланджело при следующих папах, Мережковского не интересовало. Реализовывая замысел по написанию цикла романов о рождении религии, её смерти и нивелировании, Дмитрий подводил читателя к осознанию истинной стороны человеческого бытия. Становилось очевидным, ежели кто трактует власть Бога, дозволяя себе говорить от имени Творца, тот скорее поступает от лукавого, являясь пособником дьявола, чей мрак души не может слыть за излучающий свет.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский “Рыцарь за прялкой”, “Святой сатир” (1895)

Мережковский Итальянские новеллы

1895 год – не только первое крупное произведение “Юлиан Отступник”, но и начало работы над циклом итальянских новелл. К таковым стоит отнести “Рыцаря за прялкой” и “Святого сатира”, следуя за данными им Мережковским подзаголовками, обозначив как “Новеллу XV века” и “Флорентийскую легенду из Анатоля Франса” соответственно. Их публикация состоялась в журналах “Нива” и “Северный Вестник”. Содержание “Святого сатира” представляет опосредованный интерес, спустя четыре года в схожей манере будет составлять рассказы о чёрте Максим Горький, выдавая содержание за будто бы истину, изысканную путём общения с мистическим созданием.

Другого рода интерес – описываемое в “Рыцаре за прялкой”. Суть новеллы сводится к её же названию. Дав длинную предысторию повествования, Дмитрий подведёт читателя к небывальщине, будто бы не свойственной лицам, к труду не должных быть склонными. Впору вспомнить русское дворянство, поставленное в сходные условия, последовавшие за отменой крепостного права. С той поры всё становилось зависимым от них самих – они более не могли перекладывать необходимость собственного обеспечения на чужие плечи.

Так случается и на страницах новеллы Мережковского. Как известно, рыцари любили добиваться внимания дам, совершая храбрые поступки. Порою дамы не желали, чтобы кто-либо беспокоил их покой. Оригинальное решение нашла одна из них. Поступила радикально! Велела рыцаря заключить в темницу, посадив на голодный рацион, дозволяя питаться водой и хлебом. Но всякое наказание должно служить к исправлению оступившегося. И нет ничего лучше, нежели труд. Неужели рыцарь начнёт работать? Ежели хочет разнообразить рацион, он будет это делать. От него потребуют изготовлять пряжу. Рыцарю предстоит преодолеть нравственные муки, поскольку не может дворянин, подобный ему, овладевать ручным трудом: словно это постыдное занятие. Вполне очевидно, имелось три пути. Рыцарь мог смириться и сесть за прялку, мог питаться хлебом с водой, либо выступить с протестом и умереть от голода.

Для пущей надёжности, Мережковский дополнил повествование ещё одним гордецом, позволив даме наладить вполне стабильное производство. Если один из рыцарей изготавливает пряжу, другой из оной начнёт вязать, допустим, носки, тем помогая даме проявить заботу о прислуге, в данной продукции нуждающейся. Получалось так, что, заключённые в темницу, рыцари работали за еду, теперь подобные тем, кого они всегда презирали. Опять же, за труд им платили вином, сладостями и дворянской пищей, тогда как крестьянам такого и не снились, ибо работали они с тем же усердием, однако за хлеб и воду, которыми рыцари могли располагать, ничего вовсе не делая.

На этом можно поставить точку в понимании итальянских новелл Мережковского за 1895 год, если бы не необходимость внести в повествование дополнительные детали. Как установить, измыслил Дмитрий сюжеты сам или опирался на ставшее известным ему из заграничного путешествия? Прежде он писал статьи, заметки и стихи, редко нисходя до беллетристики. Теперь же он, скорее всего, набивал руку. Читатель должен понимать – не каждый писатель способен из ничего начать созидать текст. Большей части приходится учиться на опытах других, своими словами пересказывая кем-то уже сообщённые истории. В том нет ничего плохого, как бы то не показалось странным. Всё-таки литература древности потому и сохранилась, что имела множественные пересказы. Про иные литературные труды можно судить не по ним самим, а по тому материалу, которым делились современники или потомки. Примеров тому множество, хоть тот же “Золотой осёл” Апулея, либо “Дафнис и Хлоя” Лонга. Разве не так?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский “Железное кольцо”, “Превращение” (1897)

Итальянские новеллы

В 1897 году цикл “Итальянские новеллы” пополнился ещё двумя сказаниями: “Железное кольцо” – с подзаголовком “Новелла XV века” – опубликована в журнале “Всемирная Иллюстрация”; “Превращение” – с более длинным и уточняющим подзаголовком “Флорентийская новелла XV века” – в журнале “Нива”. Описываемое всё больше приобретало вид сказочного предания, чем и принято проводить разграничение между рассказом и новеллой. По сути, новелла – тот же рассказ, только с совсем уж далёким от действительности сюжетом. Разумеется, это лишь условности, действительного значения не имеющие. Просто нужно как-то придавать вес творчеству. Читатель должен согласиться – от “Итальянских новелл” ждёшь большего, нежели от “Итальянских рассказов”.

В “Железном кольце” Мережковский поведал сказку про ожидание принца не белом коне. К слову, принца на белом коне ожидают не только девушки из бедных семей, сироты или юные мечтательницы. Отнюдь, такового склонны ожидать женщины всех возрастов и всякого социального положения. От принца на белом коне не откажется принцесса и даже королева, появись оный на горизонте. Да как распознать – принц ли перед тобой? Если опять, согласно сказочных преданий, избранник судьбы пробует испытать невесту на чувства к нему, пока он в её глазах не принц, а нищий или проезжий купец. В сказках девушка оказывается удовлетворяющей ожиданиям принца. Что же, одно дело принцу испытывать простолюдинку, и другое – влиятельную даму. Вот Мережковский и обрядил каталонского принца в одеяние наваррского торговца редким скарбом, позволив ему попытаться завоевать любовь тулузской дамы, вручив ей с льстивыми словами железное кольцо и потребовав за то поцелуй, обещая золотые горы.

Иного содержания оказалась новелла “Превращение”. Дмитрий сообщал историю, выдавая вымысел за правду. Как установить, насколько возможно, чтобы человек перестал узнавать себя? При том он понимал – остался таким же, только изменилась его внешность. Более того, его не могут узнать даже родственники и близкие друзья. Не злые ли чары были в том повинны? А может желание себя изменить, способно сотворить так страстно призываемое? И вот, однажды, твоя внешность меняется. Радоваться? Отнюдь. В тебе могу опознать преступника, на которого ты теперь стал похож. Как же оправдаться? Практически никак. Тебя примут в свою среду знакомые того, на кого ты отныне похож. Они будут недоумевать, с какой лёгкостью ты попался и не оказывал сопротивления. Всему виною превращение. Осталось понять, как доказать, что случившееся является недоразумением.

Можно понимать содержание новеллы иначе, так как не каждый читатель склонен верить написанному. На самом деле, любая художественная литература – есть вымысел, отчасти похожий на правдивое изложение, скорее приближенное к правде, но трактуемое в зависимости от представлений о должном быть у писателя. Скорее не происходило превращения, случилось иное – нечто вроде общего заговора. Так проще некоторым людям доказать, насколько они ошибаются, возвеличивая собственную личность. Ежели все перестанут в таких людях признавать прежде ими знаемых, соглашаясь в никчёмности их существования, так может пыл гордецов поостынет. И вдруг случится настоящее превращение – противная взору гусеница превратится в радующую глаза бабочку.

На этом “Итальянские новеллы” не заканчиваются. К ним опосредованно примыкает сказание о жизни Микеланджело Буонаротти – крупном итальянском живописце эпохи Возрождения; и выполненный Дмитрием перевод романа “Дафнис и Хлоя” за авторством Лонга, жившего приблизительно во II веке нашей эры. Об этом будет обязательно сообщено в скором времени. Пока же предлагается не спешить. Мережковский продолжал набирать силу в качестве литератора.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Дмитрий Мережковский “Любовь сильнее смерти”, “Наука любви” (1896)

Итальянские новеллы

Обычно у Мережковского “Итальянские новеллы” выделяют отдельным циклом для публикации. Они включают следующие произведения: “Любовь сильнее смерти”, “Наука любви”, “Железное кольцо”, “Рыцарь за прялкой”, “Превращение”, “Микель-Анжело”, “Святой сатир”, “Дафнис и Хлоя”. Не все они являются новеллами об Италии и не все являются оригинальными произведениями непосредственно Дмитрия. Про это стоит говорить отдельно, когда речь будет касаться каждой из новелл. Пока же нужно остановиться на двух, чаще прочего выступающих за заглавные – это “Любовь сильнее смерти” и “Наука любви”, опубликованные в журнале “Северный Вестник” за 1896 год, они не несли подзаголовков, характеризующих их именно новеллами.

“Любовь сильнее смерти” – сказание о Флоренции, про быт тамошнего населения. Читатель помнит “Ромео о Джульетту” Шекспира, где речь касалась Вероны, где имелись враждебные семейные кланы, не способные друг с другом найти общий язык. Примерная ситуация имела место быть во Флоренции, только мир не брал людей по профессиональному признаку. Ежели говорить определённо, то мир не входил в дома мясников и шерстобоев. Особенно враждовали двое, по одному от каждой профессии. И когда мясник умер, шерстобой обманул вдову, убедив закрыть лавку. После этого его дела выправились и он зажил припеваючи. Так сказание со столь скорым началом обрастало деталями, покуда читатель не начинал внимать истории о девушке, что проверяла чувства возлюбленных, выдавая себя за умершую. Говорить о сумбурности изложения дополнительно не приходится.

Совсем иначе Мережковский подошёл к изложению сказания “Наука любви”, явно планируя рассмешить читателя, сообщив ему историю в духе “Декамерона” за авторством Джованни Боккаччо. Сообщалось о студенте, который решил выведать у профессора нечто полезное с практической точки зрения, ибо грешно итальянцу не уметь любить, а он – на своё горе – такой способностью ещё не овладел. Вот он и спросил совета у профессора. Какой же итальянец не поможет трепещущему сердцу в столь не совсем уж деликатном – для итальянца – ремесле? И профессор начал ежедневно давать задания, не подозревая, к чему это в итоге приведёт. Ведь читатель помнит истории, рассказанные Боккаччо, когда муж оказывался рогоносцем по собственной вине, не подозревая, как глупо протягивать руку помощи нуждающемуся, порою несознательно ему рога и наставляющему.

Советы профессора просты и незамысловаты. Они нисколько не противоречат трудам, каковыми радовал андалузцев Ибн Хазм в “Ожерелье голубки” и французов с итальянцами Стендаль в трактате “О любви”. Выбери прелестницу, ходи мимо дома её, заглядывай в окна, пусть она тебя заметит, вступи в разговор, добейся приглашения домой и далее действуй по обстоятельствам. Студент проявит прилежность и добьётся потребного, и даже больше. Осознав, с кем студент завёл знакомство – а завёл он его с женой самого профессора – должна будет разразиться буря, над чем читатель начинал ещё с середины повествования смеяться в полный голос. Оставалось узнать, как Мережковский подведёт повествование к завершению.

Мораль “Науки любви” окажется не в том, что можно научить другого тому, о чём знаешь сам. Скорее придётся осознать, насколько малы познания, раз, по мере научения, обучаешься и сам. Не будет горестных разочарований, только благодарность за преподнесённый урок. Пусть профессор окажется едва ли не посрамлён, зато наконец-то вспомнит о жене, томящейся в ожидании супруга и готовой на супружескую неверность, пока тот с рассвета до заката пропадает на работе. Впрочем, Дмитрий рассказывал про итальянцев, чей пылкий нрав – притча во языцех. Хоть и так, всё равно каждый выносит суждения согласно воспитания по традициям, присущим его окружению.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 4 271