Михаил Салтыков-Щедрин «Между делом. Третья и четвёртая часть» (1875)

Салтыков Щедрин Между делом

В третьей части «Недоконченных бесед» Салтыков брался рассуждать об изменениях в судебной системе. Михаилу не нравилась открытость заседаний. Как это следовало понимать? Неужели сатирик хотел вернуться к прежним порядкам, чтобы людей судили, вовсе не используя никаких принципов, полагаясь на точку зрения судьи? Иначе из чего Салтыков исходил, обвиняя сложившуюся систему в неудачности? Какой именно открытости он ожидал? Вполне очевидно, никогда суд не будет полностью соответствовать ожиданиям, к чему он вовсе и не должен стремиться. Как раньше бытовало предвзятое отношение, таким ему быть и при любых изменениях ведения судебного процесса. Просто Михаил не хотел, чтобы дела вершились за счёт красноречия участников. Тут бы стоило напомнить Салтыкову про совсем древние времена, вроде эллинских или римских судов, где каждый имел возможность доказать невиновность, либо найти доводы для убедительности в обвинении. Можно напомнить и про суд на Руси, вершимый согласно «Русской Правды».

Безусловно, судебный процесс во все времена принимал нелицеприятный вид, особенно при желании участников действия нажиться. Ведь существовала особая порода людей, тем и смыслившая существование, что досаждала жалобами на всех и вся, благодаря чему обретала способность продолжать существовать. Были даже такие личности, какие то ставили себе в пользу, сходя за подобие адвокатов, на самом деле толком не разумея, каким образом следует осуществлять суд. Вероятно, Салтыков негодовал как раз на таковых. Хотя, читатель должен понимать, Михаилу не нравилась ситуация в общем, когда всё отдавалось на откуп лицам, чья профессия только в том и заключалась, дабы участвовать в судебных процессах.

В четвёртой части Салтыков никого не осуждал, предпочтя рассказывать читателю, как следует относиться к его творчеству. Говорят, это связанно с неверной интерпретацией «Сна в летнюю ночь». Какой смысл закладывал Михаил в текст? Явно не прямой. Вот об этом он и посчитал нужным сообщить. Салтыков говорил, насколько привык к манере излагать языком иносказания. Его даже можно назвать баснописцем в прозе, а среди на него повлиявших упомянуть Эзопа. Именно эзоповым языком Михаил сочинял произведения, привыкнув к этому со времён царя Николая. Тогда никто не мог говорить прямо, обязательно прибегая к аллегориям. Теперь же, согласно свершившихся перемен, более не имелось необходимости говорить иносказательно. Но чего не вытравишь, с тем приходится продолжать жить. Да и не желал Салтыков быть понимаемым прямо, к тому он попросту не стремился. Может тем оберегая себя от недовольства власти, всегда способный указать на надуманность сравнений. Однако, когда его понимали прямо, Михаил ещё больше негодовал. Он ведь и писал из желания быть понятым иносказательно.

При этом, невзирая на цензурную реформу, Михаил не видел изменения ситуации к лучшему. Наоборот, цензура сохраняла силу, теперь действуя ещё более жестоко, нежели до того. Оказывалось, прямо говорить в прежней мере нельзя, поскольку это грозит неприятными последствиями. Если так, Салтыков ещё больше убеждался в необходимости использовать отстранённые сюжеты, которые читатель должен раскрывать самостоятельно. А может Михаил лукавил перед читателем, толком не умея говорить прямо, к подобному способу изложения не сумевший привыкнуть. Одно дело — использовать аллюзии, другое — резать по живому. Говори Салтыков всегда прямо, ему бы и не стать сатириком, так долго и плодотворно трудившимся.

Читатель должен подивиться, внимая содержанию четвёртой части. Неужели Салтыков пожелал сделаться откровенным с читателем, не используя маску Николая Щедрина?

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин «Между делом. Вторая часть» (1874)

Салтыков Щедрин Между делом

О чём не берись рассуждать, прав оказываешься только для себя, а чаще лишь для себя и лишь в тот самый момент, когда рассуждаешь. Невозможно придерживаться единой точки зрения на протяжении всей жизни, обязательно переосмысливая, обрастая большим количеством знаний и умений. Ежели брать определённый пример, обычно показывающий разницу в восприятии среди поколений, то лучше прочего подойдут музыкальные пристрастия. Читатель не обязан следить именно за мыслью Салтыкова, достаточно вспомнить собственные предпочтения, заодно соотнеся с интересами молодых и старших поколений — общее довольно трудно найти. И так случалось не только в веках последующих, в прежние имелись точно такие же отличия. Касательно времён Михаила, понимая, насколько он себя соотносил с деятелями, чьи жизненные приоритеты зарождались в сороковых, он не мог согласиться с новыми веяниями в музыке, о чём и говорил во второй части цикла «Недоконченные беседы», пока ещё публиковавшиеся в «Отечественных записках» под заголовком «Между делом».

Что не нравилось Михаилу? Он выступил с критикой в адрес новой русской музыкальной школы, именовавшейся «Могучей кучкой», куда входили, помимо прочих, Бородин, Мусоргский и Римский-Корсаков. Прежде, годом ранее, в первой части очерков «Между делом», Салтыков сетовал на отсутствие авторитета для литераторов. Теперь же, когда за оного, но среди композиторов, принимался Стасов — музыкальный критик, Михаил желал выразить несогласие с выбранным курсом. Не нравились ему произведения современных деятелей, не пленявшие душу и казавшиеся излишне далёкими от композиций, воспринимавшихся им за образцы классического звучания. Михаил скорее соглашался достойно оценивать музыку Беллини, Верди или Россини, пусть и итальянцев, нежели новодел русских композиторов.

Не так важно, чем именно был недоволен Салтыков. Он ещё не знал, до каких высот способны взобраться музыкальные пристрастия, пока ещё той музыки, какая продолжит считаться за классическую. Будут и более смелые эксперименты, нежели дозволяли представители «Могучей кучки». Дойдёт и до такого, когда музыка подменится шумом, а то и вернётся к состоянию минимализма, от которого постоянно уходит, и к которому раз за разом возвращается. Говорить об этом в категорическом тоне с той же степенью нельзя, как браться рассуждать об уместности того или иного приёма в литературных произведениях. Но за человеком всё равно остаётся право выражать личное мнение, должное допускать существование других вариантов, на которые лучше не обращать внимания.

Что до далёкого потомка, ему стал безразличным спор вокруг новаторства в классической музыке, как и сама эта музыка, остающаяся уделом редких ценителей. Никто более не делает различий между творениями Моцарта, Баха, Бетховена, Верди, Мусоргского и всех прочих, кого можно перечислять довольно долго. Всё это воспринимается в одинаковой степени — в качестве классической музыки. Когда-нибудь будет уравнена и музыка последующих веков, а то и вовсе всему будет придано значение равнозначного звучания, ни в чём не способного служить в качестве услаждения слуха. Зачем только говорить в подобном духе? В очередной раз придётся признаться: человек желает выражать весомое мнение, будто не понимая, как скоро оно устареет и ни для кого не будет иметь значения.

Пусть Салтыкову не нравилось новаторство в музыке. Он имел право выразить личное суждение. И он должен был понимать — иного развития не случится. Впрочем, на примере такой статьи лучше начнёшь понимать не только мировоззрение Михаила, но и всего человечества, столь же категоричного во всём, считающего, будто может существовать нечто, способное каждому из людей нравиться в одинаковой степени.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин «Между делом. Первая часть» (1873)

Салтыков Щедрин Между делом

Своим литературным изысканием, именованным изначально «Между делом» Салтыков положил начало циклу «Недоконченные беседы», оный может вовсе и не планируя. В очередной раз Михаил хотел затронуть тему подрастающего поколения. И говорил он с явным пониманием, насколько опасно обсуждать подобное. Но нельзя избежать очевидного, сколько не отдаляй неизбежное. Теперь приходится пожинать плоды либерализации общества. Если Александр II позволил населению Империи иметь собственное мнение по каждому вопросу, ничего с тем уже не поделаешь. Особенно больно это стало принимать по отношению к молодёжи, отчего-то решившей выражать недовольство. Ничего более не могло исправить ситуацию, попытки царя свернуть реформы — путь к усугублению ситуации. Оставалось рассуждать о происходившем в стране. Впору было заявить: контроль полностью утерян. А всего лишь требовалось понять, какое поколение подрастает. Ежели не царь, то это сделает за него Салтыков.

Пришлось признать, молодёжь запуталась в мыслях. К чему она стремится? Того понять нельзя. Даже можно смело утверждать — ни к чему не проявляет стремления. Это не те люди, которые знали, чего хотели от жизни. Почему-то за каждым десятилетием деятельного проявления жизненной позиции приходило десятилетие без инициатив. Вот были нулевые годы — преобразование страны под руководством Александра I, затем десятые — принятие плодов побед над Наполеоном, в двадцатые — декабристский кризис, в тридцатых — апатия под давлением правления Николая, в сороковых — зарождение мысли о сопротивлении деспотическому режиму, в числе противников коего был и сам Салтыков. В пятидесятых — охлаждение, вплоть до полной отрешённости, усталость от желания перемен, смирение. В шестидесятых — разгорелся жар под воздействием реформ Александра II. В семидесятых случился надрыв, произошло переосмысление должного быть, вновь понимание происходящего зашло в тупик. Только как не говори про десятилетия, отмечаемые упадком, мысленная деятельность всё равно велась. Так и в семидесятых, тот же Салтыков, продолжал размышлять, что делал хотя бы по ему свойственному внутреннему убеждению, так как сам по жизненным принципам относился к деятелям из сороковых.

Однако, начало семидесятых не оказывалось столь уж спокойным. Наоборот, порыв к деятельности только зарождался. Понять его было непросто, поскольку ему предстояло медленно зреть, покуда не выльется в последующий террор, в результате которого погибнет и сам царь Александр II. Но там нужно говорить уже в другом тоне, так как беспокойство причинялось за счёт трудноразрешимого вопроса по управлению Польшей.

Вместе с тем Салтыков старался понять новые веяния в литературе. Положительные черты ему обнаружить не удавалось. Всё это следовало отнести на счёт отсутствия превалирующего мнения, каким должен быть литературный процесс. Со времён Белинского не осталось авторитетов, способных формировать общее представление и направлять в нужное русло. Литература развивалась сама по себе, используя сюжеты, не всегда требующиеся для ознакомления. Пока Михаил создавал мнение о происходящем, делился с читателем аллюзиями, кто-то прямо смотрел на действительность, показывая происходящие в обществе изменения. Касательно шестидесятых обычно ссылаются на Тургенева, то в семидесятые более уверенной поступью входил Достоевский: оба писателя старались обсуждать острые социальные проблемы.

Но разве не мог Салтыков влиять на общественное мнение? Это ему было по силам. Мешало единственное — отсутствие желания говорить прямо, либо присущее ему опасение, крепко вошедшее в подсознание из-за некогда нависавшей над ним угрозы стать сидельцем тюрьмы, либо быть отправленным в ещё более дальнюю ссылку, и не в статусе чиновника, как некогда с ним уже произошло при царе Николае.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин «Пошехонские рассказы» (1883-84)

Салтыков Щедрин Пошехонские рассказы

Можно бесконечно повторять: для лучшего понимания творчества Салтыкова — нужно быть его современником. В любом другом случае — не сумеешь правильно интерпретировать его тексты. Вот и в цикле работ, названных общим определением — «Пошехонские рассказы», — Михаил продолжал придерживаться излюбленного приёма использования аллегорий. Теперь читатель начинал знакомиться с жителями Пошехонья. Каждому было очевидно, Салтыков вновь взялся описывать нравы России. Но зачем придумывать новое место, забыв про тех же глуповцев? Всему этому обязательно существовало объяснение. Читатель понимал, обращаться к минувшему более не имеет смысла. Если прежде Михаил писал про Россию до Николая, при Николае, даже при Александре II, то ныне важно говорить про начало царствования Александра III. Вот поэтому предлагался для рассмотрения совершенно новый цикл, где на отстранённых примерах показывалась обыденность Империи.

Всего Салтыков написал шесть рассказов, первоначально названных «вечерами». То есть первый вечер — это повествование «По Сеньке и шапка», второй — «Audiatur et altera pasr» («Пусть будет выслушана и другая сторона»), третий — «В трактире Грачи», четвёртый — «Пошехонские реформаторы» («Андрей Курзанов», «Никанор Беркутов»), пятый — «Пошехонское дело», шестой — «Фантастическое отрезвление».

По первому рассказу можно было не понять, о чём Салтыков будет повествовать в дальнейшем. Читатель знакомился с сюжетом, по которому оказывалось излишне говорить про аллегории. Слишком нереальные образы предлагал Михаил. Но и в этом можно было найти так остро необходимое для выработки определённого мнения, и без лишнего повода готового находить подтверждение едва ли не во всём. Иной читатель мог заметить подобие малороссийских сказаний Гоголя, настолько Салтыков дозволил себе описывать чертовщину. Яркий пример — как игра в карты закончилась разоблачением одного из удачливых игроков, скрывавшего под перчатками гусиные лапы.

Во втором рассказе Салтыков выступил с собственным наблюдением, призывая к обдумыванию, прежде совершения поступков. В обществе усилилось мнение о необходимости повернуть реформы Александра II вспять. Разве это окажется благом? Неужели правление прежнего царя сталось столь губительным для России? Дабы это понять, лучше снова вернуться к творчеству Михаила, созданному во время царствования Николая. И тогда наконец-то получится понять, насколько благим бывает то, к чему некогда относились с презрением, и насколько презренным оно станет опять, попробуй это возродить.

В третьем рассказе Салтыков подробнее остановился, каким образом реформы Александра II повлияли на население. Кратко говоря, ничего в сущности своей не изменилось, если рассматривать, не придавая значения конкретным деталям. Как и раньше — кто-то сумел приспособиться и оттого торжествует, а кто-то пал, униженный и обездоленный. Такое можно встретить хоть среди находящихся у власти, либо среди остального люда, в том числе и среди избавленных от крепостничества.

В четвёртом рассказе Михаилом отображено два варианта продолжения развития событий. С одной стороны — можно продолжать жить, уповая на Бога, смиренно соглашаясь со всем, чему предстоит свершиться. С другой — иметь твёрдое мнение, осуществления коего добиваться всеми возможными способами.

В пятом рассказе Салтыков дозволил себе показать излишне похожую на действительность ситуацию, вследствие чего была точно установлена взаимосвязь Пошехонья с Россией. Но ежели так, то есть ли смысл на этом акцентировать внимание, особенно цензорам? Всякое признание в неблагожелательности описываемого отчего-то не порождает искоренение оного, а сугубо порицание автора, использовавшего элементы настоящего для его же очернения, невзирая на присущую тому черноту.

В шестом рассказе ставилась точка. Приходилось признать — влияния оказать не сможешь, всё равно ничему не бывать таким, каким его желаешь видеть.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Ганс Леберт «Корабль в горах» (1955)

Леберт Корабль в горах

Для знатока австрийской литературы должно быть известно имя писателя Ганса Леберта. И должен быть знаком такой факт, согласно которому Леберт избежал призыва в германский вермахт. Причиной стало заболевание шизофренией. Насколько оно было надуманным? Судить о том лучше по произведению «Корабль в горах», где происходящее описано в чрезмерно мрачных тонах, а антураж оказывался далёким от привычного. Читатель может подумать, будто перед ним работа в духе магического реализма. Лишь в данном случае придётся признаться — Леберт умело притворялся шизофреником. Но если Ганс писал произведение, подменяя реальность подобным вымыслом, придётся крепко задуматься, до какой степени этот артистичный человек сумел вжиться в образ. Так или иначе, но «Корабль в горах» — произведение не для каждого, только для способных принимать животный ужас таким, каким он порою становится очевидным любому из живущих на планете.

Герой повествования вернулся с войны, теперь он предпочёл отказаться от суеты, отправившись в родную деревню. Та деревня располагалась далеко от цивилизации, с автобусной остановки до поселения предстояло идти порядка четырёх часов в гору по грунтовой дороге. В деревне нет ничего, что стало привычным для человека. Местное население словно пребывает в средневековье, умея обходиться без электричества. И особенности климата не позволяют предполагать, какая погода будет через несколько часов. Всегда может статься, что от обжигающего солнца до обильно выпавшего снега проходит едва ли не мгновение. Отсюда и следует понимать название самого произведения — герой повествования основную часть времени проводит в доме, дом является чем-то вроде ковчега, и ничего более не существует. Одно будет смущать читателя — прошлое. Так и не станет понятным, зачем потребовалось бросать жену в городе, из-за чего возникли разногласия, поставившие крест на отношениях.

Читатель продолжит недоумевать, когда в деревню приедет девушка. Предварительно жена написала письмо, уведомляя о приезде знакомой. Эту девушку будут звать её именем, внешне она окажется едва ли не её копией… Кем же являлась приехавшая девушка? Герой повествования постоянно станет присматриваться, подмечая примечательные ему черты, всякий раз заставляя себя предполагать, видя в девушке собственную жену. На близкий контакт он не пойдёт. Девушка поселится на чердаке: немытая — от отсутствия воды, голодная — от нехватки еды, замерзающая — живущая вне тепла. Что к чему? Какие должен находить ответы читатель, постоянно задавая одинаковые вопросы, раз за разом отмечая неадекватность мыслей и поступков героя повествования.

Даже можно предположить, зная о должном произойти к завершению, герой повествования страдал психическим расстройством, не ведая, до какой степени он способен жить разными жизнями, о том ничего не подозревая. Находясь в ежеминутных сомнениях, герой повествования всё-таки придёт к верному заключению, когда будет обвинён в убийстве. Что об этом скажет Леберт читателю? Ничего! Убил кто-то другой, кто вторгся в дом, вступил в перепалку и нанёс смертельный удар. Куда же убийца делся впоследствии? Полиция решит — остался в доме, где был и до того, ниоткуда не приходя.

Адекватности от истории Ганса Леберта ожидать не стоит. Происходящее наполнено излишне мрачными оттенками. Очередная порция абсурда порождает прежние вопросы. Читателю оставалось нервно смеяться, наблюдая за развитием событий на страницах. Неужели такая история могла произойти? Если только в воспалённом воображении фантазёра, либо не в совсем здоровой голове. Впрочем, сошлёмся на магический реализм, тем объясняя все нелепости, встречаемые во время чтения. Ежели кому-то хочется разглядеть скрытый смысл, то разумно дать совет — излишне не погружаться, дабы не тронуться умом.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Тургенев — Рецензии 1850-54

Тургенев Рецензии

Во втором номере «Отечественных записок» за 1850 год Тургенев опубликовал несколько слов об опере Мейербера «Пророк». Иван уведомлял русского читателя о новинке парижской сцены. Теперь имя Мейербера утратило пышность былого значения, а среди современников он имел популярность. Вот поэтому Тургенев обошёлся без лишних велеречивых выражений, указав, насколько данная опера должна быть популярна. Отметил Иван и своё согласие с содержанием оперы, поддерживая стремление автора к эклектичности наполнения.

В третьем номере «Современника» за 1851 год Иван опубликовал рецензию на альманах стихотворений «Поэтические эскизы», изданный Позняковым и Пономарёвым. Исследователи литературы середины XIX века отмечают упадок значения поэзии, утратившей звучность рифм и полноту понимания смысла существования данного рода искусства. Может потому Тургенев отметился рецензией, невзирая на мало кому известных поэтов, чьи стихотворения вошли в альманах, да и издан он был, в числе прочих, теми же Позняковым и Пономарёвым, хотя бы так заявлявшим о существовании у них склонности к поэтизированию.

В том же «Современнике», но уже за 1852 год, в первом номере Тургенев опубликовал рецензию на роман «Племянница» Евгении Тур. Иван сделал попытку понять, насколько женщина вообще может быть писателем. Выходило так, что женщине хватит смелости писать о том, о чём мужчина предпочтёт умолчать. Вероятно из-за этого Тургенев отмечал водянистый стиль изложения, при этом значительная часть рецензии — пересказ.

В третьем номере — несколько слов о новой комедии Островского «Бедная невеста». Ставший популярным, Островский мог переживать творческий кризис, так как публике сталась известна всего лишь одна его комедия, теперь такой чести удостоилась ещё одна. Тургенев не стал беспредельно восхищаться, умеренно выразившись, сославшись на необходимость справедливой критики, чем позволить молодому драматургу совершать ошибки на стезе сочинителя пьес.

В четвёртом номере — заметка о «Записках ружейного охотника» Сергея Аксакова. Имея близкое знакомство с Аксаковыми, Тургенев не позволил себе резких замечаний по поводу содержания. Он восхищался, пересказывал и тут же пробовал сам сочинить нечто подобное. К октябрю Иван переосмыслил содержание, читая критические высказывания рецензентов, вследствие чего составил очередную заметку на «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», посетовав на стремление Аксакова делиться сугубо воспоминаниями, тогда как с той поры многое поменялось, в том числе охотничьи ружья и собаки. Опубликована заметка была в первом номере «Современника» за 1853 год.

В первом номере того же издания за 1854 год опубликована короткая заметка на сборник малороссийских рассказов Григория Данилевского под названием «Слобожане». Тургенев сравнивал это издание с «гладкой, белой, превосходно сатинированной бумагой».

В четвёртом номере — несколько слов о стихотворениях Фёдора Тютчева. Иван радовался наконец-то вышедшему сборнику, где собраны лучшие работы поэта. Тютчев для Ивана стал свидетельством преображения русской поэзии, явлением нового Пушкина. В самом сборнике стихотворений имелось предисловие, приписываемое как раз Тургеневу, где выражалось одобрительное отношение редакции «Современника».

В десятом выпуске — предисловие к публикации в «Современнике» стихотворений Баратынского, до того практически не бывших знакомыми читателю.

Среди прочего неупомянутого, предлагается назвать набросок «Степан Семёнович Дубков и мои с ним разговоры», не реализованный в форме художественного произведения. Читать его нет нужды, если у читателя для того не имеется стремления. Достаточно поверить исследователям творчества Тургенева, посчитавшим набросок реализованным впоследствии при написании «Рудина», когда в образе Пигасова тот был якобы использован. Сам набросок небольшого объёма, не дающий уверенного понимания, к чему Иван брался подвести его по содержанию.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Тургенев «Два приятеля» (1853), «Затишье» (1854)

Тургенев Два приятеля

Тургенев начал уставать описывать обыденность. Какой в том толк? Говоришь про несуразные вещи, не видя никакого смысла. Иван и сам то понимал, откровенно называя некоторые труды вздором. Как бы жизнь не заслуживала права на отображение в виде литературного произведения, всё-таки нужно уметь находить грань, исходя из которой читатель должен сделать вывод из прочитанного. А если представлять вниманию истории без повода к осмыслению, то и приступать к подобному не следует. Думая так, Иван находил силы практиковаться в прозаическом искусстве, хотя бы так поддерживая умение излагать истории. Теперь он приступал к описанию «Двух приятелей», чья жизнь — подлинный вздор, пусть и имеющий вероятность состоять из событий, происходивших в действительности.

Тургенев отобразил на страницах человеческое существование, омрачив действие промежуточной трагедией. Сталось так, что захотелось одному товарищу жениться. Стал он с другом объезжать окрестности, присматривая невесту. Куда бы не входил, везде видел радостное стремление ему помочь в обретении семейного счастья. Ради приезда наводился повсеместный порядок, готовился большой праздник, столы ломились от яств, невесты поражали внимание талантами и красотою. На кого в итоге пал выбор? На невесту из той семьи, где ничего подобного не происходило. Жениха встретили без особой радости, изысками не угощали, и дом являл собой образец скромности. Друг отговаривал товарища от такого выбора, но тот мнения не изменил. Тут бы повествование повернуть в сторону описания правильности поступка жениха. Тургенев решил создать трагедию.

Иван отправил прежнего жениха — теперь мужа — в отдаление, где того, по воле судьбы, закололи на дуэли. Вновь появилась возможность завершить повествование, не дав истории окончания. Тургенев продолжил рассказывать, позволив другу убитого товарища посметь сделаться мужем вдовы. Поступив так, Иван мог продолжать повествовать бесконечно. Только теперь история наконец-то заканчивалась. Читатель понимал: получился подлинный вздор, не требующий никакой дополнительной интерпретации.

Следующей повестью для Тургенева стало произведение «Затишье». Нечто подобное Иван прежде писал, обставив в виде пьесы «Месяц в деревне». Снова на страницах происходит разрушение устоявшегося уклада. В месте, где всему придавалось определённое значение, возникла необходимость переосмысления отношения к происходящему, по причине приезда человека, вроде как с целью проверки. Начинается привычный цикл из зазываний в гости, представлений и балов, дело даже доходит до дуэли. В сущности ничего нового не происходило. Может показаться, «Месяц в деревне» зазря приобщался для сравнения. Просто Тургенев описывал банальную обыденность, если кому и интересную, то точно не современникам. Оттого эти работы Ивана, написанные им до 1855 года, в абсолютном большинстве всегда проходят мимо читателя, словно ничем не примечательные. Оно и понятно, начиная с «Рудина», Тургенев станет писать в определённой манере, более близкой к стремлению философического понимания действительности.

Нельзя однозначно рассуждать, к чему в те годы стремился Тургенев. Да и натура писателя — трудно поддающееся объяснению понимание. Творческий порыв всегда становится явлением спонтанным, часто приходя слишком поздно, чтобы суметь воспользоваться приходящими мыслями. Но и выковать талант следует до начала реализации новых замыслов, за которые впоследствии будут ценить. Требовалось выходить на иной уровень, к которому Иван был уже полностью готов. Наконец-то у него вскоре должно было выработаться понимание, каким должно быть продолжение. С другой стороны, раньше Тургенев итак дозволял вольности, создавая произведения, воспринимаемые цензорами неоднозначно. Теперь же, когда Николаю осталось недолго царствовать, наступала возможность открыто говорить на темы, считавшиеся недопустимыми.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Тургенев «Три встречи», «Постоялый двор» (1852)

Тургенев Три встречи

Если требовалось отходить от «Записок охотника», тогда о чём писать? И нужно ли стремиться к чему-то иному, нежели делиться сведениями о ком-то другом, если в голове не появляется образов, способных сойти за полностью выдуманные? Складывать слова в повествование у Тургенева получалось, оставалось разобраться, насколько требуется созидать истории именно о том, о чём Иван брался сообщать. Сами произведения не писались с лёгкостью, приходилось брать долгие паузы. В иные моменты Иван серчал на невозможность собраться с мыслями. Находились другие дела, отчего литературный процесс периодически останавливался. Тургенев стал уже востребованным у издателей, и они просили предоставить материал для публикации в журналах. Говорить о проходных работах уже не приходилось: совесть не позволяла Ивану писать ради пустого наполнения страниц. Приходилось искать сюжеты, обдумывать развитие ситуаций, чтобы не стать обладателем репутации ненадёжного писателя. Тургенев понимал: лучше продолжать писать, нежели делиться недоработанным текстом.

Это всё мысли Ивана, тогда как его подход к изложению оставался прежним. Тот же слог, не позволяющий читателю понимать описываемое. Стоило на мгновение задуматься, как происходящее в произведении переставало оставаться понятным. Может потому творчество Тургенева служило определением для понимания непосредственно самого читателя, способного вдумчиво читать, либо такой способности не имеющего. Ежели читатель стремился найти скрытое послание, такого он обнаружить не мог, представленный необходимости внимать рассказу, пусть и содержащему смысловое наполнение, но более в части изложения некой истории, будто бы имевшей место быть.

Если брать для рассмотрения повесть «Три встречи» — это описание ряда эпизодов из жизни рассказчика. Тургенев словно пытался донести до читателя, насколько тесен мир. Сообщая историю, Иван показывал ограниченность доступного человеку пространства. Ведь будь ты хоть родом из глухого села, где-нибудь в крупном населённом пункте обязательно встретишь односельчанина, и даже встретишь там, где того не ждёшь, пускай и в далёком от родного края месте, где не ожидаешь встретить людей, имеющих отношение к твоей стране. Такова должна быть присказка, поскольку читателю сразу становится известным, как герой повествования однажды заслушался голосом исполнительницы за границей, теперь оный же услышав в российской глубинке. Он не мог поверить в совпадение. Как быть дальше? Тайна голоса должна быть обязательно разгадана, как бы тому рассказчик не противился. Тургенев решил поступить иначе. Последует третья встреча, действующие лица предпочтут разойтись, а герой повествования и вовсе решит никогда не узнавать, с кем его постоянно сводила судьба.

Может показаться, «Три встречи» — часть «Записок охотника». Обстоятельства представляются под видом случая, произошедшего между делом, когда рассказчик выехал на охоту. Но такого мнения не придерживался сам Тургенев.

К «Запискам охотника» иногда относят повесть «Постоялый двор», в которой вёлся рассказ про вольноотпущенного крестьянина. Читателю сообщалось, каким образом помещики способны обращаться с людьми, не согласные терпеть чужую волю, обязательно желая доказывать право на личное мнение. Никто не станет спрашивать крестьянина про его стремления. Ежели понадобится постоялый двор, на котором тот чувствовал себя хозяином, разрешение ситуации будет найдено быстро. И останется крестьянин без ничего. Что он мог сделать? Только поджечь имущество, столь бессовестным образом у него отобранное. Читатель может начать рассуждать, вырабатывая определённое суждение. Да требуется ли? Вновь остановимся на мнении: Тургенев поделился историей, им услышанной. Была ли она на самом деле? Вполне вероятно. Остановимся именно на таком предположении. Теперь нужно дождаться, когда Иван возьмётся за написание больших произведений.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Тургенев «Муму» (1852)

Тургенев Муму

Каких только аллюзий не находили в «Муму». Одна из них была поистине эпического размаха, где под главным героем повествования — Герасимом — понимался весь русский народ. Но и без аллюзий у рассказа нашлись противники в виде цензоров, увидевших в тексте для всех очевидное — самодурство помещиков. Закладывал ли в «Муму» некий смысл сам Тургенев? Или он просто изложил историю, которую ему рассказали очевидцы? Будучи под царским требованием находиться в родовом поместье, Иван нашёл интересную тему для повествования, им и реализованную. Поэтому нужно оставить домыслы в стороне, сконцентрировав внимание на содержании, допуская очевидное — кое в чём Тургенев всё-таки позволил себе вольности, домыслив обстоятельства, о которых никто не мог доподлинно знать.

Рассказываемая история не имеет привязки сугубо к Муму. Главным героем повествования был и остаётся Герасим — дворник в московском поместье, некогда крестьянин-пахарь. Будучи глухонемым, оставаясь нелюдимым, Герасим пытался найти существо, способное быть предметом его радостей. Не так важно, кто за таковое будет принят, лишь бы оно позволяло о себе заботиться. Герасим вполне мог опекать дерево, либо заботливо относиться к метле, но для повествования о горькой судьбе такое не подойдёт. Гораздо лучше показать на примере несостоявшейся любви. А полюбил Герасим прачку из дворни, за которую решил вступаться всякий раз. И не быть у истории продолжения, не вмешайся в дело посторонние, по чьей воле девушку выдали за другого, тогда как Герасиму пришлось проглотить обиду. Являясь человеком впечатлительным, он глубоко уйдёт в себя, испытывая сильные переживания. Герасим не станет крушить окружающую обстановку, показав умение соглашаться с ниспосланным судьбой. И на девушек Герасим вовсе более не обращал внимания.

Как быть? Предмета для заботы у него так и не появлялось. Он не нашёл дерево для опеки, к той же метле относился с прежней чёрствостью, словно сердце обратилось в камень. Никто не мог от него ничего дознаться — нелюдимость его не покидала. Всё изменилось, стоило подобрать собачку, кого и стал Герасим с той поры опекать. Будь собака спокойного нрава, молчаливая и без характера, склонного к проказам, тогда быть истории опять без продолжения. Но собака беспокоила барыню, уставшую от её присутствия во дворе. Дворня на свой лад поняла волю хозяйки, заставив Герасима избавиться от собаки. И вот уже из понимания этого обстоятельства исходит необходимость трактовать произведение.

Тургенев не обличал помещиков в самодурстве. Он описал дворянские привычки в том виде, в каком они присущи большинству людей, наделённых избыточным количеством средств. И не надо находить в тексте того, к чему Иван не побуждал. Суть повествования свелась к тому, что Герасим в очередной раз не захотел вступать в противоречие с дворней, предпочтя поступить так, как от него требуют. Если появилась необходимость избавиться от собаки, это он сделает собственными руками. Потому Герасим утопит Муму, а Тургенев опишет процесс утопления с максимальной отрешённостью, словно сам являлся глухонемым. Не будет даже всплеска воды, словно собаки и не было в лодке.

Читателю важно понять, как Герасим отнёсся к необходимости избавления от Муму, какие действия предпринял впоследствии. Действительно ли он мог сбежать со двора, добраться до родной деревни и там пропасть для мира окончательно? Ведь Герасима толком не искали, и прожил он остаток жизни, более никем не потревоженный. Просто так сложились обстоятельства… вот и всё.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Иван Тургенев «Дневник лишнего человека» (1850)

Тургенев Дневник лишнего человека

Проживая вне России, Тургенев написал «Дневник лишнего человека». Почему так получилось? Какие нужно из этого делать выводы? И почему мысль о ненужности возникает именно за пределами страны? Описывал ли Иван собственное состояние? Или он услышал эту историю от третьих лиц? Или всё оказывалось гораздо проще… Тургенев пожелал представить для внимания ситуацию, практически классическую, возникшую на теме «маленького человека»? Вновь от главного действующего лица ничего не зависело. Да и могла ли завесить хотя бы самая малость? Нет. Иван опять создавал образ персонажа, чья жизнь рушилась под воздействием внешних обстоятельств, тогда как никакого желания с этим бороться не проявлялось. Можно даже сказать проще, в образе главного действующего лица проявлялись те самые черты, позже получившие от Ивана прозвание нигилизма, которое он выведет с помощью романа «Отцы и дети».

«Дневник лишнего человека» — повествование в виде датированных записей. Читатель знакомится с персонажем, впавшим в смертельную хандру, полном уверенности — через четырнадцать дней его не станет. Будучи молодым, перешагнувшим с третьего на четвёртый десяток лет, персонаж с полной серьёзностью рассуждал о неизбежном скором конце. Он был в этом чрезмерно уверен, не допуская в мыслях иного. И читатель даже мог начать думать, будто к окончанию четырнадцатого дня рассказчик на самом деле умрёт.

О чём можно рассказать за четырнадцать дней? Есть три пути. Если следовать по первому, то сообщать на страницах дневника о текущем положении. До какой степени подобное допустимо? Читатель быстро устанет внимать беспрерывному упадку в настроении. Да и какой смысл говорить лишь о приближающейся смерти, поддавшись чувству хандры? Второй путь: следить за жизнью других. То есть можно писать о происходящем вокруг. Для выбора подобного пути всегда находятся желающие. Нет никакого затруднения смотреть на мир собственными и чужими глазами, выражая личное мнение в виде дневниковых записей. Но какой тогда третий путь? Описать жизнь с самого начала, поведав о печалях и радостях, поясняя, по какой причине всё сложилось именно так. Рассказчик у Тургенева пойдёт как раз по третьему пути.

Что говорить о главном действующем лице? Его впору назвать несмышлёнышем, сколько не стремись оправдать. Лучшие годы закончились со смертью отца, после чего семейные дела расстроились. От всего пришлось избавиться, кроме одной деревни. Некоторое время рассказчик прожил в Москве. Теперь же, когда он взялся повествовать, дни свои он посчитал сочтёнными из-за пребывания в той самой деревне, оставшейся от всего, чем некогда владела семья. Никаких перспектив не осталось, скорее придётся расписаться в невозможности сохранить последнее. Прилагал ли рассказчик усилия к улучшение положения? Особых стараний читатель не увидит. Просто жил, ни к чему не проявляя стремления, существуя по принципу необходимости существовать.

Видя упадок отдельного рода, читатель станет свидетелем пробуждения, стоило главному действующему лицу испытать любовное чувство. Тем Тургенев показал существование единственного средства, способного вернуть желание жить в полную силу, — надо иметь сильное увлечение, ради которого находить любую возможность к оному иметь отношение. Хоть бы и не любовь Иван описал на страницах дневника, надежда на благополучный исход всё-таки появлялась. С подобным изменением сюжета лишний человек мог начать ощущать нужность, поскольку именно от самого человека зависит, как он должен относиться к жизни, стремиться к чему-то или плыть по течению, радуясь с ним происходящему или от всего отворачиваясь.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 347