Метка: пелевин

Написать о гениальном? Пожалуйста. Пелевин пишет о гениальном. Он обратил взор в отдалённое будущее, посмотрев на него глазами человека из своих дней, увидев там беспросветную муть. И вся проблема как раз в том и кроется. Нельзя смотреть в будущее из прошлого. Лучше, если смотреть в будущее взглядом человека из времени, для которого наше будущее уже стало прошлым. Но читатель такого уровня текст может вовсе не понять. Гораздо проще, если посмотреть на современный мир, представив его точно таким же в будущем, для порядка извратив ряд хорошо узнаваемых деталей. Так и получился у Пелевина роман, в который раз подряд названный на английский манер.

Пелевин создал будущее, где человек будет потребителем навязанных ему услуг. Краеугольным камнем становится искусство создания реалистичных видео, как одна часть человечества борется с другой. Дабы это было нагляднее — сводит в борьбе возвышенных византиев и низменных орков. Читатель, конечно же, понимает, кого кем следует считать. Причём, невзирая на мнение самих современников, привыкших видеть ситуацию иначе. То есть орками у Пелевина становятся вовсе не те, кого привыкли называть считающие себя за византиев. То есть Виктор представил ситуацию с точностью до наоборот. Впрочем, перед читателем будущее, в котором политическая карта полностью видоизменена — нет в том будущем ни русских, ни украинцев, нет и китайцев, как нет и прочих. А что тогда есть? Только писательская игра со словами.

Может быть тогда… Нет! Никаких «может быть». Это как взять представления жителей средневековья о будущем. Ничего даже близкого. Да и не ставил Пелевин задачи описать возможное будущее. Читателю показывались проблемы современного мира, пускай и в фэнтезийной обработке. Виктор видел рост влияния видео-контента, создаваемого каждым по своему усмотрению, после чего развил мысль. Всё остальное докручивал по мере необходимости. И уже дело читателя, насколько он восприимчив к ему сообщаемой информации. В том числе важно, насколько такой читатель эрудирован. Можно даже сказать, Пелевин подлинно писал о гениальном. Только требуется дополнительно написать книгу с комментариями. Однако, в силу понятных причин, такая книга если и будет написана, то в весьма далёком будущем, учитывая болезненные параллели.

Разобравшись с общей составляющей, читатель сталкивался с необходимостью понять роль третьего общества — искусственного. Противостояние византиев и орков является зримым, но у Пелевина значительная часть отводится взаимоотношению человека с искусственным интеллектом. Причём, таковым обладает кукла, используемая одним из героев произведения для удовлетворения сексуальной потребности. Этот персонаж, первоначально воспринимаемый зависимым от регулировки настроек, в действительности занимает ведущее положение, осуществляя всё по мере возникающих у него желаний. Но читателю трудно внимать такому подходу от писателя, неизменно всё сводящего к юмористической составляющей вокруг тех же человеческих пристрастий. Может когда-нибудь потом, кто-то внимательно перечитает произведение, составив карту правильного трактования развития драматургии внутри написанного Пелевиным текста.

Что всё-таки останется непонятным, так это зримый конец представленной на страницах ситуации. Создав хрупкий мир, Виктор Пелевин решил его разрушить. Читателю только и оставалось думать, насколько абсурдным от этого становится весь текст, с которым ему пришлось ознакомиться. А может в том и суть? Какую модель общества не опиши — всякая будет иметь право на существование, и всякий раз она будет стремиться к саморазрушению. Значит ли это хоть что-нибудь? Вовсе ничего не означает. Можно ещё сказать, с течением времени авторские аллюзии перестанут быть понятными для читателя, и для него книга будет понятна в иных смыслах, о которых сейчас гадать бесполезно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевину было предложено переложить любой миф по выбору на свой лад, оформив в виде повести. Так увидел свет необычного вида текст. Кто-то склонен считать его за пьесу. Другим кажется — всего лишь подобие чата. А как на деле? В действительности это скорее более похоже на текстовый квест. Некогда была такая забава в виде программы, где всё опиралось на воображение, а играющий вводил текст, получая на него ответ. Но в данном конкретном случае Пелевин расширил понимание до многопользовательской игры. При этом, действующие лица должны были договариваться между собой, поскольку перед ними стоит общая цель — преодолеть навязанные им условия. Что же за миф взялся отобразить Пелевин? Как гласит подзаголовок — перед читателем «Креатифф о Тесее и Минотавре». Но всё это условности. А может и нет. Всё зависит от желания читателя суметь понять авторский замысел, либо оного не искать, сославшись на надуманность обозначенной проблематики.

Говорить можно о разном. Русский читатель увидит стремление Пелевина привнести в содержание тогда популярный новояз в виде олбанского языка, заодно подчинив содержание сообразно изменённому пониманию об устоявшемся, придерживаясь продуманной до строгости системы изложения. Англоязычному читателю взор традиционно застилают якобы присутствующие в тексте буддийские мотивы. В том соль повествования, так как значительная часть ознакомившихся с историей вовсе не найдут какого-либо смысла в им рассказанном. И всё же нужно сделать некоторое усилие, поняв содержание в общих чертах.

Итак, перед читателем пустое пространство, заполняемое разговорами действующих лиц. Как они там оказались? Неизвестно. Что это за место? Нет данных. Любые отсылки к действительности подвергаются автоматическому цензурированию. Если сказать красиво — представленная ситуация происходит в нигде. Кому хочется конкретики — в подобии виртуальной реальности. Ещё проще — во сне. Или — в месте зарождения всего. Есть данность в виде ограниченного пространства, где рядом присутствуют прочие действующие лица, или их на самом деле нет — всего лишь прописанные программой персонажи, вступающие в диалог. А то и вовсе — вся программа написана с целью, чтобы каждое действующее лицо, являющееся её частью, сумело повести себя в соответствии с заданными условиями, с вероятностью выйти за рамки. Как читателю следовало понять, преодолеет ли программа сама себя, выйдя за для неё возможное. Разумеется, это одно из толкований текста, к нему, скорее всего, отношения не имеющее.

А может, — предположит робкий читатель, — Пелевин в 2005 году застал начало развития прохождений компьютерных игр, выкладываемых на видеоплатформы. Делалось ли это тогда онлайн? Ведь, в сущности, происходящее на страницах должно восприниматься за коллективное прохождение одного и того же сюжета, только осуществляемое посредством взаимодействия через общение в чате. И уж то, что разработанная для такого случая игра вышла в сыром виде — воля случая. Скорее всего, в такой игре содержится баг, делающий усилия по её прохождению бесполезными. Действующим лицам от того легче не станет, если им окажется суждено навечно зависнуть, без возможности преодолеть ту ошибку.

С чем читатель согласится — с низким уровнем действующих лиц. Им не хватает способности действовать адекватно. Все их действия направлены в ту самую пустоту, в которую их погрузил автор. Обыкновенные — среднестатистические — игроки, привыкшие проходить на лайте, попавшие в хард-режим. Что от них требовать? Вот были бы среди них лица, подготовленные для выживания в такой среде, знакомиться с подобной историей было бы куда интереснее. А попытайся кто из них обратить баги в свою пользу — вышла бы просто песня. Но всё гораздо обыденнее — пустые беседы о пустом в пустоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Прекрасный пелевинский замысел рассыпался. Задуманная история о существе, вероятно жившем несколько тысяч лет, развалилась в попытке осознания проблематики солипсизма. Виктор взялся рассказать историю одной из мифологических лисиц, известных читателю по Древнему Китаю. Эти лисы — подобия духов, обольщавших человека. Они могли всегда находиться рядом с ним, о чём человек никогда не подозревал. Пелевин вывел их в подобие суккубов, наделив способностью одурманивать сознание. Пикантная же составляющая заключалась в том, что лисица может зарабатывать на жизнь сугубо занятием проституцией. Поэтому читатель с первых страниц старательно прятал глаза в книге, не желая ни с кем из его окружающих пересекаться. А если кто и спрашивал, о чём читает, то он говорил: «История магического существа по имени А Хули».

Несмотря на пикантность, Виктор, уже зарекомендовавший себя умелым беллетристом, рассказывал увлекательную историю необычного создания, наполняя произведение изрядной долей юмористических рассуждений. Одно оставалось непонятным, почему лисица в образе женщины, прожившая несколько тысячелетий, не обрела положенного для таких лет жизненного опыта. На страницах скорее человек, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж, успевший прочитать два-три десятка энциклопедий: главная героиня способна без затруднений общаться на самые разносторонние темы. Отчего Пелевин не расширил содержание, включив в повествование множественные эпизоды её прошлого? Вместо этого читатель только и узнавал, как героиня спешно убегала от очередного гонителя.

Так почему замысел рассыпался? Дав столь богатое по наполнению начало, глубокое по смыслу, Виктор быстро утратил интерес к продолжению. Но о чём-то писать следовало. Он ввёл в повествование оборотня-волка, заставив лису в него влюбиться. Последующее в тексте — зоофилистическая профанация. Перестало иметь значение едва ли не всё. Текст наполнен любовью двух существ: многомудрой лисицы и влиятельного волка. И с этим у Пелевина не получилось. Иссякнувший запас сюжетов, где даже открытие нефтяных месторождений происходило через вой на череп, заменился на вовсе неблаговидную трансформацию волка в пса. Внимать такому читатель был более не готов. В который уже раз ладное повествование сводилось Пелевиным в утиль. Если читатель чего и ждёт от Виктора, то концовки, ничем не уступающей по глубине смысла, которую Пелевин представил для внимания в произведении «Омон Ра».

Надо с таким подходом что-то делать. Зачем портить впечатление от произведения? Если разве считать, будто автор попытался написать любовный роман, пусть читатель вовсе не желал видеть плотских утех в исполнении оборотней. Тогда к чему Пелевин мог склонить действие? К не совсем понимаемой страсти к воровству кур. Или к чему-либо ещё. Впрочем, «Священная книга оборотня» уже не представляла интереса для чтения. Может сторонники нетрадиционных отношений оценят её большую часть по достоинству. Однако, насколько это определение применимо к любви оборотня-лисы и оборотня-пса?

Всё окончательно погубит солипсизм. Оборотень, ведущий родословную от Сунь Укуна, должный прожить сорок тысяч лет, описанный в трудах Гань Бао, решит поступить без намёков на логику. Даже можно сказать, словно не имел за плечами и двух десятков прожитых лет. Лисица выразит себя в духе эмоционально незрелого подростка, оставив книгу, с которой читатель и ознакомился. Что из написанного в тексте правда, читатель решит самостоятельно. А учитывая заезженный приём от Пелевина, будто книга написана неустановленным лицом где-то и когда-то, понимание содержания сведётся к согласию с прекрасно задуманным замыслом, частично удачно реализованным.

Поэтому, дабы не разочаровываться, произведение следует читать до знакомства главной героини с волком «в погонах». И тогда «Священная книга оборотня» станет для читателя ещё одним образцом прекрасной беллетристики от Виктора Пелевина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Роман Пелевина о котором нечего сказать. Обыкновенное произведение. Беллетристика в лучшем её понимании. Сюжет льётся размеренно и спокойно, не вызывая нареканий. Между строк — ничего. Пелевин ли это? Виктор угадывается по употреблению запрещённых веществ, тогда как в прочем — повествование о жизни незадавшегося поэта, должного зарабатывать деньги хоть каким-то способом. Кривая выведет его к копирайтингу и всему прочему, осмысления чего искать никому не потребуется. Да и зачем? Можно говорить о тяжести жизни в девяностых, видеть в том нечто определённое. А можно и не говорить, воспринимая за работу писателя с художественным словом. Но так получается, когда живёшь в годы относительного социального спокойствия, лишённый эмоциональных потрясений и мыслей о необходимости найти себе поесть. Но каково было читателю в год перед концом тысячелетия? Конца и края такой жизни он не видел даже в перспективе, особенно памятуя про только вот случившийся экономический кризис 1998 года. Потому роман Пелевина ударил по самому больному, и Виктор стал на краткий момент считаться за бытописателя.

Что происходит на страницах? Вновь персонаж с придуманным именем. Вавилен! Для Пелевина — это акроним от Василия Аксёнова и Владимира Ленина. Само имя проецирует внимание в далёкое прошлое, в какое-нибудь древнее царство, в какой-нибудь Шумер или Вавилон. Собственно, в таком ключе книгу поймут за пределами России. Это для нас на страницах представлена обыденность девяностых, для заграничного читателя то значения не имело вовсе. Даже название книги переведут как «Вавилон». Сразу становится ясно, какие акценты будут расставлены при чтении. Это ведь книга не про Россию, она об утраченных богах. С чем такой сюжет можно сравнить? Чем не Райдер Хаггард с его героями, вроде Аллана Квотермейна, отправлявшимися в неведомые и затерянные земли? С той лишь разницей, что у Пелевина такие перемещения происходят умозрительно. Читатель из России подобные переходы вовсе адекватно не воспринимал, видя в том хоть какой-то намёк на прежнее творчество Пелевина, тогда как больше стремился уделить внимание описанию жестокой действительности девяностых.

Весь авторский задор растрачивался едва ли не напрасно. Увидеть оригинальное не получалось. Или не в век аналогичной рекламы приходится жить читателю. Забыты креативные ходы, воплощавшие на экране безумие человеческой мысли. Может в конце тысячелетия иначе не поступали. Следовало создавать нечто яркое и запоминающееся. Но читатель не склонен думать, будто такого уровня задумки, озвучиваемые на страницах, не плодились множественным числом людей в невероятных количествах. На описываемое влияло прежде всего то, что художественная канва текста скрасит любое авторское включение. Захотелось Пелевину видеть в таком виде — никто ему всё равно не сможет возразить. Как не пытайся понять, описанное является вольной интерпретацией её создавшего.

Самое непонятное в восприятии текста — отсутствие собственных идей. Обычно, читая книгу, замечаешь рождение мыслей. Так было и прежде, за какую бы книгу Пелевина не брался. Обязательно внутри себя отметишь, как мир ты стал понимать несколько иначе. Но вот в этом конкретном случае действительно нечего сказать. Разве только недоумеваешь, видя в Пелевине беллетриста. Хочешь оставить заметку, приметить яркую деталь, но с упоением читаешь, не считая за нужное внести хотя бы самую малую ясность. Пусть другие пытаются найти сокрытое, считают количество феноменов, тонут в ими видимом обилии символов, да хоть ломают голову над отдельно стоящей буквой «П» в названии, не замечая вовсе слова «Generation», будто бы для них понятное без сомнения.

Лучше остановимся на уже озвученном — это образец беллетристики в лучшем её понимании.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Проведя читателя через театр фантасмагории в «Омон Ра» и театр абсурда в «Жизни насекомых», Виктор Пелевин выводил к чистоте замысла в абсолюте, которым явилась психиатрическая лечебница. Кто в одной из оных побывал (в качестве посетителя), навсегда сохранит в памяти разговоры с психически больными людьми. Наслушаться от них можно столь много удивительных по содержанию историй, что достаточно включить диктофон, после перенося в неизменном виде на бумагу. Материала хватит на многотомное собрание сочинений. И читатель должен поверить, изложенное Пелевиным в очередном романе, невзирая на находимые в нём откровения, станет слабым отражением того единственного дня, проведённого в психиатрической лечебнице (в качестве посетителя).

Например, довелось слышать правдивые истории от женщины, с горящими глазами рассказывавшей собравшимся о горькой своей судьбе, потому как её сын — Юрий Гагарин — улетел в космос и не вернулся. Слёзы текли по щекам женщины. Она вытирала глаза. Вновь озирала нас взглядом, начиная рассказывать, каким хорошим был Юрий, как много даровал ей счастья. Она понимала желание сына улететь в космос. Женщина не останавливалась. Был у неё и другой сын — Иисус Христос. Бедный мальчик, самой судьбой приговорённый претерпевать мучения. Слёзы продолжали катиться по женским щекам. Этого сына она тоже потеряла. Кого только она не назвала своим сыном за краткий период того своего разговора. Заканчивала женщина уже со счастливыми глазами. Она однажды посмотрела на солнце… и поняла! Вот они — её дети — смотрят.

Так и у Пелевина. Перед читателем Пётр Пустота, пациент психиатрической лечебницы. Он живёт в двух мирах. В одном из них — он понимает происходящее. В другом — переизбыток иллюзорного восприятия. Виктор с первых страниц дал представление, будто предстоит ознакомиться с безымянной работой, написанной кем-то в Монголии в двадцатых годах. То есть читатель был введён в заблуждение. На этом не стоит заострять внимание, как и на чём-то другом на страницах данного произведения. Нужно сразу понять, Пелевин не планировал сообщать потаённых истин. Всего лишь опыт применения силлогизмов и упражнение в софистике.

Было бы не менее занимательно, стань участником бесед с Пустотой не Чапаев, а кто-нибудь другой. Как бы это красиво смотрелось: Ленин и Пустота, или Гагарин и Пустота, или Христос и Пустота. Могло бы выстрелить куда сильнее. Не оттого ли иностранные издатели стремились не упоминать Чаепаева в названии? А если его убрать, то куда бы сместился акцент непосредственно у русскоязычного читателя? Учитывая наличие других действующих лиц, могло бы получиться более блестяще — Просто Мария и Шварценеггер. Остановило явное нарушение авторских прав. Поэтому не «Чапаев и Пустота», а «Мизинец Будды» и «Глиняный пулемёт». Вообще непонятно почему. Что до того читателю? Кто хотел, тот сумел найти ему нужное в содержании произведения, остальные сочли за совмещение фантасмагории и абсурда под одно.

Пелевин так и не прояснил для читателя суть им описываемого. Всё было придумано кем-то и когда-то, чтобы имело место быть вот это всё? Либо нужно уйти глубже в солипсизм, считая всё внешнее за проявление фантазии самого человека, поскольку мир без его восприятия существовать не способен. Если это действительно так — велика фантазия человека, сумевшего придумать невероятное количество всего его окружающего. Потому остановим мгновение, позволив Виктору сконцентрировать поток мысли в новом направлении. Впереди будут новые свершения, не такие красочные, каким стал «Омон Ра». Но всё же…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Не курите, дети… в Африку гулять. Или, как следует из Пелевина, о чём прочитаете, то вам и померещится. Написав парадоксально универсальную книжку «Омон Ра», объегорив действительность фантасмагорическими выдумками, получив за то одобрение от писательской братии, Виктор должен был рассказать новую историю, никак не уступающую по смысловой нагрузке. Беда заключалась в другом — в сложившемся положении: вливайся в стройные ряды бытописателя криминальных хроник, либо жги напалмом. Быть может начни Пелевин писать в иное время, знать нам его другим. Он же предпочёл раз за разом создавать новые парадоксально универсальные книжки. Хотелось Виктору рассказывать о действительности, но говорить о происходящем в лоб не хотелось. Не дело, когда абсолютно всё разжёвываешь для читателя. Пелевин на такое не мог согласиться. Пусть лучше читатель не поймёт половину из содержания, а то и в лучшем случае сможет усвоить десять процентов текста. Хорошо, если хотя бы что-то осмыслялось. Чаще всего читатель захлопывал книгу и говорил: «Бред!»

Обычно принято, когда речь заходит про «Жизнь насекомых», искать схожие по сюжету произведения. Зачем это делать? Достаточно того, что сам по себе Пелевин парадоксально универсален. Он смотрит на жизнь расфокусированным взглядом, в короткий момент находя смутные образы заинтересовавших его обстоятельств, уже только на них фокусируя внимание. И начинает излагать. Сперва он говорил про комаров, осуждавших всякого, кому желалось пить русскую кровь. Рассуждали комары здраво, почему-то сами разделённые по национальному признаку. Читатель старался понять, кому понадобилось пить именно русскую кровь. Адекватно воспринимать беседы комаров никак не хотелось.

Другое дело, когда Пелевин повёл сказ о жизни навозных жуков. Этой внутренней истории хватит для полного осмысление манеры изложения. Все проблемы мира Виктор уподобил навозному шару, который навозный жук старательно катит. Чем дальше жук его катит, тем шар становится больше. Самое основное для понимания — прозвание шара. Называется он древним египетским словом «Я». И так уж складывается жизнь, что для навозного жука всё построено вокруг этого самого «Я». Читателю так и хочется заметить, сколь просто рассуждать с помощью силлогизмов, ведь Пелевин не услышит возражений. Сказав в меру будто бы правдиво, Виктор удовольствовался полученным результатом.

Захлопнув книгу уже как минимум два раза, сопровождая гневным высказыванием о бредовости содержания, читатель возвращался к тексту. Его ждали новые герои в виде муравьёв, мотыльков, клопов и прочих насекомых. Приходилось ждать, может произойдёт нечто парадоксально универсальное. Но ничего не происходило. Или происходило, но это практически невозможно понять. Гораздо проще было у Маршака, когда «муха по полю пошла» или «а лисички взяли спички». Виктор в такой манере излагать не мог. Беда заключалась ещё и в тех веществах, о которых не в каждый исторический период времени разрешено рассказывать. То есть и в данном плане Пелевину повезло, поскольку спустя тридцать лет такую книгу не стали бы публиковать, будь она тогда написана. Правда могут отказать в переиздании.

«Жизнь насекомых» писалась в сложное для страны время. Не имел Виктор Пелевин прежнего задора, дабы сложить нечто в духе «Омона Ра». Идеалы советской поры оказались полностью утраченными, впереди маячило осознание мрачных и тёмных лет. Казалось, лучше сойти за нестандартного писателя, выделяющегося особым видением мира. Ежели книгу кому-то пожелается прочитать — хорошо. Особых надежд возлагать не приходилось. Даже публикация случилась в журнальном варианте, до издания в книжном формате пройдёт ещё три года.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин поставил перед читателем проблему, решения которой не существует: мир для человека или человек для мира? Всё ли так происходит в действительности, каким образом это воспринимает человек? Или всё происходит вне воли человека и вне зависимости от его способности это осознать? Как тогда быть? Например, постараться убрать шоры с глаз, то есть расширить миропонимание до максимально возможного. Но и тогда будет казаться, представление человека о мире может быть определяющим. Разве нет наивности в такого рода попытке осознать действительность? Вот и Виктор посчитал таким образом, наглядно показав, что для представления о мире достаточно закрыть глаза и представить происходящее, как внутри головы сама собой сложится нужная картинка. Только всем необходимо когда-нибудь вырасти. К сожалению, многие живут с закрытыми глазами, так никогда и не узнав, насколько миру было безразлично на их мнение, он ни в чём не был похож на их представления.

Поэтому Пелевин пишет про мальчика по имени Омон, чья мечта — стать лётчиком. Он закрывает глаза, представляет себя внутри летящего самолёта, издаёт звуки, соответствующие небесной машине, производит движения, должные быть характерными для полёта — и Омон летит. Став взрослее, старается проникнуть в тайны авиамоделирования, более останавливаясь на желании понять устройство самолётиков, особенно в случае присутствия внутри пилота. И для читателя очевидно, почему главный герой поступает в лётное училище. Что происходит далее? На страницах произведения начинается подлинный абсурд: от ампутации ступней до полёта на Луну, при оговорённой невозможности вернуться назад. Читатель сразу выпадает в осадок. И если с ампутацией ступней всё строится на логике: лётное училище названо в честь Мересьева, повредившего ступни при крушении самолёта; то прочее — обозначение мерной поступи Пелевина в мастера жанра абсурдной литературы.

Всё же читатель продолжит хранить уверенность, действующих лиц на самом деле готовят к полёту на Луну. Не совсем понятно, зачем их отправлять в один конец. По мере продвижения по сюжету недоумения будет становиться меньше. Пусть каждый смертник отделяет ступени вручную, принося себя в жертву, и главный герой пусть пытается застрелиться, оказавшись в безвоздушном пространстве Луны. Однако, завершение повествования станет подлинной неожиданностью, переворачивающей понимание книги с ног на голову. Это произведёт неизгладимое впечатление, от чего читатель в самый последний раз выпадет в осадок. Ему захочется задать новый вопрос: это некий эксперимент, проводимый с особой жестокостью? Только ответа не последует. Пелевин довёл абсурд до абсолюта, предоставив читателю возможность самому решать, насколько им описанное хоть на самую малость допустимо в действительности.

Так что для человека мир? Что мир для человека? Полностью ли всё построено на основании внутреннего ощущения должного быть? Или должное быть всегда происходит вне способности человека осмыслить возможность его существования? А может кто-то скажет, будто абсурд от Пелевина невозможен к осуществлению? Тогда надо теперь спросить уже у читателя: почему так тверда в это уверенность? Сама мысль о необходимости ставить человека в рамки — мягкая форма способности для того, чтобы научить пониманию действительности. Если происходящее в рамках видоизменять — человек ничего не сможет этому противопоставить. Он может начать бороться. Тем лучше! Наблюдать за его поведением станет во много раз интересней. На самом деле — человек живёт в социуме, рамки которого могут вести себя разным образом. И никто не мешает проводить эксперименты. Читатель должен знать — они проводились прежде, их проводят сейчас, а в будущем реальность станет много хуже, чем самые абсурдные предположения.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее