Метка: пелевин

Пелевин написал свою «Тридцатилетнюю женщину» присущим ему образом, используя при этом элементы потока сознания. Следуя замыслу отразить будни женщины, наделённой свободным временем и наличностью, Виктор задумал отразить рано возникающую женскую рефлексию. Вот женщине уже тридцать лет, мир для неё изменился, она теперь не столь востребована у мужчин. Остаётся воспользоваться представившимся шансом уйти в отрыв. А для чего? Пелевин принялся за рассказ с отсылками к Древнему Риму, породив по итогу то, о чём уже не получится адекватно размышлять, ежели читателю знакомо окончание повествования. Оказалось банальное — устав от рефлексии, уйдя в ретрит, в голове тридцатилетней героини образовался кисель от будто бы с нею произошедшего, где ей стало доступно знание древних. Причём от лица этих самых древних.

Для толкового беллетриста нет разницы, кем будут представляемые им персонажи. Это могут быть современники писателя, деятели недалёкого прошлого, да хоть люди тех дней, когда они только взяли в руки камень. Пелевин решил повествовать от лица римских императоров. Особый интерес был проявлен к Каракалле, Макрину и Гелиогабалу, заодно проводились параллели с описанием рефлексии тридцатилетней героини.

Как всё это должен понимать читатель? Именно в качестве потока сознания. Пелевин, вероятно окружённый историческими источниками, невольно подошёл к мысли о возможности повествования от лица римских императоров. Виктор точно понимал — мало какой его читатель способен сказать более, нежели припомнив Цезаря, Августа и Нерона. Открытие имён Каракаллы, Макрина и Гелиогабала станет именно открытием. Пусть читатель просвещается, заполняя белые пятна в знаниях. Ему следует усвоить про сложности политической жизни Древнего Рима, где императора могли легко убить, когда тот отойдёт в кусты справить нужду, а нового выбрать через одобрение солдат посредством выкрикивания имени. Мог быть поднят мятеж, и на место следующего императора поставят самозванца, выдававшего себя за сына прежде убитого, и как этот сын введёт в Риме культ Непобедимого Солнца.

Так ведь можно было создать отдельное повествование из жизни Древнего Рима? Это нетипично для прозы Пелевина: сказал бы читатель. Да и куда девать уже написанную рефлексию тридцатилетней героини? Можно всё соединить под одно. Пусть героиня страдает от видений, пользуется влияющими на судьбу античными масками, с нею непременно случается нечто, сходное с жизнеописанием уже упомянутых римских императоров. Раз был убит Каракалла, такой участи удостоится американский ухажёр.

Обо всём этом допустимо говорить в более определяющих выражениях, разбираясь с сюжетными особенностями. Или лучше разделить понимание книги на две части, каждой воздав ей полагающееся. Так бы оно и было, не своди Пелевин эти истории под одно. Лучше написать две перекликающиеся повести, позволив читателю самостоятельно находить соответствие. Виктор, наоборот, счёл за уместное самому провести нити повествования, указав на использованные в тексте совпадения. Из-за этого у читателя пропадает желание принять «Непобедимое Солнце» за серьёзный литературный труд. Особенно с таким окончанием, словно автор желал донести читателю — всё, показанное на страницах, бред воспалённого ума перегревшейся на солнце дамы, к тому же — измученной нарзаном.

Читатель может подумать, нечто схожее ему уже доводилось видеть в «Generation «П». Там в той же мере прошлое воздействовало на будущее через настоящее, причём более буквально, оставаясь опосредованно воспринимаемым. Но «Непобедимое Солнце» имело разительные отличия, вследствие чего выбивалось из общей канвы произведений Пелевина — как не говори Виктор о связи человеческих судеб, именно в данном произведении это показано не как элемент перехода одного в другое, всего лишь в виде совпадений, именно за таковые и понимаемые.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин плавно съехал на юмор. Внимать с серьёзным лицом всему показанному в очередной книге — недостойное читателя занятие. Виктор потешался абсолютно над каждым им описанным эпизодом. То есть использовал самый адекватный подход к явлениям, над которыми нужно громко и откровенно смеяться. Как немного погодя предстоит смеяться над увлечением астрологией, нумерологией и прочей псевдологией, так в 2018 году Пелевин поднял на смех потуги неофитов по части достижения нирваны (посредством привлечения буддийских монахов), устремления исповедующих извращённо истолковываемое за феминизм (посредством привлечения мужчин) и различного рода начинания (посредством привлечения ничего в том не понимающих организаторов). Таким образом получалось произведение об ожиданиях, будто бы присущих каждому, воспринимаемых через естественное для каждого же физиологическое отверстие, чьё предназначение — удалять из организма твёрдые отходы. И, как обычно, никто ничего подобного не увидит. Писал ведь Виктор о другом. Да о другом ли?

Разворачивать повествование Пелевин начал с конца — с организации увеселительных мероприятий для олигархов, то есть для людей, непонятным образом заработавших огромное состояние, теперь не знающие, каким образом его можно потратить. На таких всегда найдутся деятели, желающие присвоить непонятным образом заработанное другими непонятным образом. Сам Пелевин писал про это аналогично непонятным образом, проехав по читательским ушам с тем же успехом, как это делает на страницах произведения одно из основных действующих лиц. Задача проста — внушить олигархам идею о чём-то, воплощения чего они могут пожелать. А что им нужно? Обладая огромным состоянием — уже ничего. Всё, что они хотели, уже получили. Остаётся тратить на блажь. Допустим, закрыть обиды прошлого. Вот любил в юности одноклассницу, но в близости она отказала. Какова теперь блажь? Приблизить некогда девушку, теперь уже женщину в относительно солидных годах, поманив возможностью преодолеть горечь от упущенной некогда выгоды, но в последний момент поставить её перед фактом отказа. Вроде бы — несусветная глупость. Только Пелевин веселился от души, с жаром расписывая такого роды сцены.

Куда ещё мог Виктор выкрутить ситуацию? Зачем-то решил проехаться по феминизму в представлениях женщин, вовсе непонимающих, чем именно феминизм является. Для этого измыслил мужчину, дав ему бразды управления над жаждущими феминизма женщинами. И поехал Пелевин далеко, где матка с её дыханием оставалась не у дел. Ведь в чём сила женского влияния? В крюке, которым женщина может овладеть сознанием нужного ей человека. Если читатель такое будет воспринимать серьёзно, задумываясь о ещё нераскрытых им загадках женского организма, то следует сказать Пелевину спасибо. За что? Лучше это, нежели искать лечение всех состояний посредством веры в эффективность уринотерапии. Ведь Пелевин на полном серьёзе мог описать лечебный дом, где в одном отделении лечили уриной, а в другом — твёрдыми отходами жизнедеятельности.

Пиком стимулирования отделов мозга, отвечающих за восприятие юмора, Виктор счёл идею достижения нирваны. Говоря серьёзно, есть мнение, согласно которому человек способен самостоятельно, без привлечения сторонних средств, достигнуть «высшего состояния». Действительной надобности в том нет. Но если у человека есть свободное время, и он не знает, куда его можно потратить, то почему бы не на освоение практик, способствующих достижению чего-то. На деле же, Пелевин написал об очередных учителях, рассказывающих о том, о чём они сами себе надумали. Главное в этом лишь то, что если человек в нечто хочет верить, он обязательно убедится в правдивости присущих ему убеждений. Даже нет необходимости его в том разубеждать. Какой смысл? Пусть продолжает жить в иллюзорном мире, лишь бы другим не портил жизнь.

Одно ощущение не покинет читателя до конца повествования, словно Пелевин ему всё глубже вбивал в голову теллуриевый сорокинский гвоздь.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевин начал писать по роману в год. Сразу стал насущным вопрос: о чём писать? И надо ли писать о чём-то особенном? Проведя дни в мучениях по выбору темы, Виктор осознал неизбежность возникшего перед ним затруднения. Было решено не искать нового, опёршись на доступное вниманию. К тому же, можно утверждать с большой долей вероятности, Пелевин проводил значительное количество времени за играми. Это понятно хотя бы по тому принципу, что он стал применять свой талант к восприятию увиденного на экране. И даже можно смело предположить, у Виктора ЛитРПГ приняло вид невообразимого — литературной аркады. Пелевин всего лишь сделал попытку придать жизненность игровому процессу, примитивному по логическому его восприятию. Теперь же выходило, будто миром правят птицы, находящиеся в вечной борьбе с вепрями.

Должно быть очевидным, адекватность вышла за рамки ограничений. Это сперва читатель не мог понять, какие именно птицы правят миром, почему они натравливают главного героя на вепря, которого он должен убить. Пока Пелевин не перешёл к прямому описанию игрового процесса одной из популярных аркадных игр, где полагалось запускать птиц из рогатки, стараясь уничтожить выстроенных против них свиней. Потом Виктор позволил поиграть себе в другую, почти аркадную игру, если не брать во внимание две её первые части, бывшие чистейшими аркадами. Бродил по виртуальному городу, ездил на машинах, доставлял дискомфорт неигровым персонажам. Далее вовсе переходил к другой игре, представляя, как выйдя на позицию, вылезал из танка и бродил по окрестностям. Что из этого должно было заинтересовать читателя? Такого рода историй он уже успел начитаться в журналах на игровую тематику. Там и лётчики терпели крушение, заводили любовные отношения, где прежде видели коробки, представлявшиеся им до того за будто бы жилые дома. Всякое было.

Можно сказать — Пелевин писал о другом. Писал он о киклопе. Это нечто такое, способное жить в головах других. По своей сути это ничего не меняло. Каждый из нас такой же киклоп, способный жить в виртуальных пространствах. Хоть смотри глубже! Каждый из нас подобен Вишну, приходящему в мир посредством различных аватар. Но у Виктора проще. Всего-то некто в чужом сознании, наблюдающий, как чужое сознание проводит дни. Продолжая наполнять повествование, Пелевин притягивал одно к другому, без определённой цели. Захотелось ему считать Гая Фокса за Анонимуса, придумать Цукербрина на основании личностей Марка Цукерберга и Сергея Брина, пофантазировать на тему коллективных снов и устраиваемых там терактов. Перебирая темы, Виктор всё более разбавлял повествование. К чему нужны рассуждения о контекстной рекламе? Дабы показать, что не человек оставляет информационный след, а сама виртуальная среда пробуждает мысли определённым образом, предопределяя желания пользователей. Из этого возникало новое суждение.

Пелевин играл в игры, потом смотрел фильмы. Прорабатывая понимание внутренних комплексов, присущих людям, пришёл к выводу — комплексы навязаны Голливудом. На экране человек всегда идеализируется. Герои фильмов живут в стерильных мирах, где всё построено на определённых законах. На деле же человек вовсе не такой, каким его видит зритель на экране. Впрочем, это к лучшему. Если бы в фильмах доходили до уровня писателей западного мира, герои действительно бы пускали ветры да занимались различного рода непотребствами.

Должна ведь быть дельная мысль? Хотя бы одна на всю книгу. Пожалуй, сочтём за таковую рассказ о змее, оказавшемся в раю. Ведь как бы оно не казалось странным, а в раю нужны и те, кому после смерти полагалось отправиться в ад. И хватит на этом!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Бэтман Аполло» — сюжет ради сюжета, размышления ради размышлений, произведение ради произведения. Можно продолжать до бесконечности ради, разумеется, бесконечности. Вновь Пелевин вернулся к вампирам, чтобы рассказать что-нибудь, потому как он обязан был что-нибудь рассказать. А почему не сообщить о чём-то запредельном? Придумать вампира всех вампиров, бессмертного Бэтмана Аполло, изгнанника миров, скитальца времён Атлантиды. Или не посмотреть на Дракулу, как живущего вечно где-то, но не здесь. Или о полагающемся каждому вампиру возвышении, оного не подразумевающего. Вампир у Пелевина остался всё тем же существом-паразитом, способным переходить к новому носителю, когда старое тело приходит в негодность. Да и нет словно никакой разницы между вампирами и людьми, когда они начинают входить в состояние медитации.

Во время знакомства с произведением читатель отметит, как тяжело воспринимать показываемых ему вампиров. Каждый автор волен на собственный лад заниматься интерпретацией, доходя до самых причудливых вариаций. У Пелевина вампиры получились на угодный для него лад. А если читатель любит книги о вампирах? Воспримет ли он в очередной раз предлагаемое Пелевиным? Или проще уйти в какую-нибудь иную вселенную, вроде Маскарада, где вампиры проработаны гораздо более детальнее? Пиши Пелевин книгу по тому миру, читатель был бы ему благодарен гораздо больше, да и интерес к его творчеству пробудился бы гораздо шире, причём всеобще. Это как Пелевин, раз он переключился на формат фэнтези, пошёл бы дорогой Роберта Сальваторе, дополняя вселенную Забытых Королевств, а то и радуя читателя изысканиями, написав хотя бы одно из похождений Тарзана. Но Пелевин выступает в качестве создателя оригинальных миров, поступая так по праву творца.

О чём бы в данном произведении Пелевин не рассказывал, всё подаётся через призму половых сношений. Внутренний паразит не нуждается в человеческих потребностях, вынужденный им всё же потакать. Сексуальные адаптации можно оставить вне понимания рассказываемой истории. Это так — для авторской души. Так сказать, для внутреннего паразита, выполняющего требования инфантильной части читательской аудитории. Да и кому ещё интересоваться вампирами, как не подрастающему поколению? Пелевин словно бил в нужную точку. У прочих читателей уши сворачивались в трубочку, а лоб страдал от очередного удара собственной ладонью, тогда как глаза устремлялись к потолку. Но может эта книга предназначалась на экспорт — для западного читателя, которого западные же писатели пичкают различного рода сексуальными отклонениями, с пустого места допуская до текста эпизоды, более говорящие за пустоту в том месте, где у них должна была быть душа.

Фантазия позволила Пелевину предположить самое главное — пробуждение памяти. Предлагалось это под видом возможности извлечь из крови информацию о некогда происходившем. Так из капли крови Дракулы получилось восстановить некоторые моменты его, кхм, жизни. Причём восстановить до полного погружения, с буквальным пониманием с ним в тот момент происходившего: какие слова произносил, о чём думал, какие совершал действия. Другой момент — связь с будущим. Но не по крови, а согласно хитросплетениям. Хотя в данном случае Пелевин более нисходил до юмора, придумав абсурдные положения.

Какой вывод сделает читатель? Вернётся к началу, вспомнив про сюжет ради сюжета. Раз Пелевин начал рассказывать историю, не пожелал сворачивать с намеченного пути. Ему оставалось набрасывать всё больше обстоятельств, пока желание так поступать не иссякло. Осталось лишь сказать, насколько нет правильных суждений вовсе ни о чём. Просто одни хотят считать определённым образом, в чём их не переубедишь. Решила часть вампиров считать себя выше людей, принимая за кормовую базу, поставив ниже себя. Другая часть пожелала видеть в людях часть общего мира, где всё взаимосвязано. А кто-то решил ещё что-то, не думая делать никаких выводов.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Написать о гениальном? Пожалуйста. Пелевин пишет о гениальном. Он обратил взор в отдалённое будущее, посмотрев на него глазами человека из своих дней, увидев там беспросветную муть. И вся проблема как раз в том и кроется. Нельзя смотреть в будущее из прошлого. Лучше, если смотреть в будущее взглядом человека из времени, для которого наше будущее уже стало прошлым. Но читатель такого уровня текст может вовсе не понять. Гораздо проще, если посмотреть на современный мир, представив его точно таким же в будущем, для порядка извратив ряд хорошо узнаваемых деталей. Так и получился у Пелевина роман, в который раз подряд названный на английский манер.

Пелевин создал будущее, где человек будет потребителем навязанных ему услуг. Краеугольным камнем становится искусство создания реалистичных видео, как одна часть человечества борется с другой. Дабы это было нагляднее — сводит в борьбе возвышенных византиев и низменных орков. Читатель, конечно же, понимает, кого кем следует считать. Причём, невзирая на мнение самих современников, привыкших видеть ситуацию иначе. То есть орками у Пелевина становятся вовсе не те, кого привыкли называть считающие себя за византиев. То есть Виктор представил ситуацию с точностью до наоборот. Впрочем, перед читателем будущее, в котором политическая карта полностью видоизменена — нет в том будущем ни русских, ни украинцев, нет и китайцев, как нет и прочих. А что тогда есть? Только писательская игра со словами.

Может быть тогда… Нет! Никаких «может быть». Это как взять представления жителей средневековья о будущем. Ничего даже близкого. Да и не ставил Пелевин задачи описать возможное будущее. Читателю показывались проблемы современного мира, пускай и в фэнтезийной обработке. Виктор видел рост влияния видео-контента, создаваемого каждым по своему усмотрению, после чего развил мысль. Всё остальное докручивал по мере необходимости. И уже дело читателя, насколько он восприимчив к ему сообщаемой информации. В том числе важно, насколько такой читатель эрудирован. Можно даже сказать, Пелевин подлинно писал о гениальном. Только требуется дополнительно написать книгу с комментариями. Однако, в силу понятных причин, такая книга если и будет написана, то в весьма далёком будущем, учитывая болезненные параллели.

Разобравшись с общей составляющей, читатель сталкивался с необходимостью понять роль третьего общества — искусственного. Противостояние византиев и орков является зримым, но у Пелевина значительная часть отводится взаимоотношению человека с искусственным интеллектом. Причём, таковым обладает кукла, используемая одним из героев произведения для удовлетворения сексуальной потребности. Этот персонаж, первоначально воспринимаемый зависимым от регулировки настроек, в действительности занимает ведущее положение, осуществляя всё по мере возникающих у него желаний. Но читателю трудно внимать такому подходу от писателя, неизменно всё сводящего к юмористической составляющей вокруг тех же человеческих пристрастий. Может когда-нибудь потом, кто-то внимательно перечитает произведение, составив карту правильного трактования развития драматургии внутри написанного Пелевиным текста.

Что всё-таки останется непонятным, так это зримый конец представленной на страницах ситуации. Создав хрупкий мир, Виктор Пелевин решил его разрушить. Читателю только и оставалось думать, насколько абсурдным от этого становится весь текст, с которым ему пришлось ознакомиться. А может в том и суть? Какую модель общества не опиши — всякая будет иметь право на существование, и всякий раз она будет стремиться к саморазрушению. Значит ли это хоть что-нибудь? Вовсе ничего не означает. Можно ещё сказать, с течением времени авторские аллюзии перестанут быть понятными для читателя, и для него книга будет понятна в иных смыслах, о которых сейчас гадать бесполезно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пелевину было предложено переложить любой миф по выбору на свой лад, оформив в виде повести. Так увидел свет необычного вида текст. Кто-то склонен считать его за пьесу. Другим кажется — всего лишь подобие чата. А как на деле? В действительности это скорее более похоже на текстовый квест. Некогда была такая забава в виде программы, где всё опиралось на воображение, а играющий вводил текст, получая на него ответ. Но в данном конкретном случае Пелевин расширил понимание до многопользовательской игры. При этом, действующие лица должны были договариваться между собой, поскольку перед ними стоит общая цель — преодолеть навязанные им условия. Что же за миф взялся отобразить Пелевин? Как гласит подзаголовок — перед читателем «Креатифф о Тесее и Минотавре». Но всё это условности. А может и нет. Всё зависит от желания читателя суметь понять авторский замысел, либо оного не искать, сославшись на надуманность обозначенной проблематики.

Говорить можно о разном. Русский читатель увидит стремление Пелевина привнести в содержание тогда популярный новояз в виде олбанского языка, заодно подчинив содержание сообразно изменённому пониманию об устоявшемся, придерживаясь продуманной до строгости системы изложения. Англоязычному читателю взор традиционно застилают якобы присутствующие в тексте буддийские мотивы. В том соль повествования, так как значительная часть ознакомившихся с историей вовсе не найдут какого-либо смысла в им рассказанном. И всё же нужно сделать некоторое усилие, поняв содержание в общих чертах.

Итак, перед читателем пустое пространство, заполняемое разговорами действующих лиц. Как они там оказались? Неизвестно. Что это за место? Нет данных. Любые отсылки к действительности подвергаются автоматическому цензурированию. Если сказать красиво — представленная ситуация происходит в нигде. Кому хочется конкретики — в подобии виртуальной реальности. Ещё проще — во сне. Или — в месте зарождения всего. Есть данность в виде ограниченного пространства, где рядом присутствуют прочие действующие лица, или их на самом деле нет — всего лишь прописанные программой персонажи, вступающие в диалог. А то и вовсе — вся программа написана с целью, чтобы каждое действующее лицо, являющееся её частью, сумело повести себя в соответствии с заданными условиями, с вероятностью выйти за рамки. Как читателю следовало понять, преодолеет ли программа сама себя, выйдя за для неё возможное. Разумеется, это одно из толкований текста, к нему, скорее всего, отношения не имеющее.

А может, — предположит робкий читатель, — Пелевин в 2005 году застал начало развития прохождений компьютерных игр, выкладываемых на видеоплатформы. Делалось ли это тогда онлайн? Ведь, в сущности, происходящее на страницах должно восприниматься за коллективное прохождение одного и того же сюжета, только осуществляемое посредством взаимодействия через общение в чате. И уж то, что разработанная для такого случая игра вышла в сыром виде — воля случая. Скорее всего, в такой игре содержится баг, делающий усилия по её прохождению бесполезными. Действующим лицам от того легче не станет, если им окажется суждено навечно зависнуть, без возможности преодолеть ту ошибку.

С чем читатель согласится — с низким уровнем действующих лиц. Им не хватает способности действовать адекватно. Все их действия направлены в ту самую пустоту, в которую их погрузил автор. Обыкновенные — среднестатистические — игроки, привыкшие проходить на лайте, попавшие в хард-режим. Что от них требовать? Вот были бы среди них лица, подготовленные для выживания в такой среде, знакомиться с подобной историей было бы куда интереснее. А попытайся кто из них обратить баги в свою пользу — вышла бы просто песня. Но всё гораздо обыденнее — пустые беседы о пустом в пустоте.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Прекрасный пелевинский замысел рассыпался. Задуманная история о существе, вероятно жившем несколько тысяч лет, развалилась в попытке осознания проблематики солипсизма. Виктор взялся рассказать историю одной из мифологических лисиц, известных читателю по Древнему Китаю. Эти лисы — подобия духов, обольщавших человека. Они могли всегда находиться рядом с ним, о чём человек никогда не подозревал. Пелевин вывел их в подобие суккубов, наделив способностью одурманивать сознание. Пикантная же составляющая заключалась в том, что лисица может зарабатывать на жизнь сугубо занятием проституцией. Поэтому читатель с первых страниц старательно прятал глаза в книге, не желая ни с кем из его окружающих пересекаться. А если кто и спрашивал, о чём читает, то он говорил: «История магического существа по имени А Хули».

Несмотря на пикантность, Виктор, уже зарекомендовавший себя умелым беллетристом, рассказывал увлекательную историю необычного создания, наполняя произведение изрядной долей юмористических рассуждений. Одно оставалось непонятным, почему лисица в образе женщины, прожившая несколько тысячелетий, не обрела положенного для таких лет жизненного опыта. На страницах скорее человек, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж, успевший прочитать два-три десятка энциклопедий: главная героиня способна без затруднений общаться на самые разносторонние темы. Отчего Пелевин не расширил содержание, включив в повествование множественные эпизоды её прошлого? Вместо этого читатель только и узнавал, как героиня спешно убегала от очередного гонителя.

Так почему замысел рассыпался? Дав столь богатое по наполнению начало, глубокое по смыслу, Виктор быстро утратил интерес к продолжению. Но о чём-то писать следовало. Он ввёл в повествование оборотня-волка, заставив лису в него влюбиться. Последующее в тексте — зоофилистическая профанация. Перестало иметь значение едва ли не всё. Текст наполнен любовью двух существ: многомудрой лисицы и влиятельного волка. И с этим у Пелевина не получилось. Иссякнувший запас сюжетов, где даже открытие нефтяных месторождений происходило через вой на череп, заменился на вовсе неблаговидную трансформацию волка в пса. Внимать такому читатель был более не готов. В который уже раз ладное повествование сводилось Пелевиным в утиль. Если читатель чего и ждёт от Виктора, то концовки, ничем не уступающей по глубине смысла, которую Пелевин представил для внимания в произведении «Омон Ра».

Надо с таким подходом что-то делать. Зачем портить впечатление от произведения? Если разве считать, будто автор попытался написать любовный роман, пусть читатель вовсе не желал видеть плотских утех в исполнении оборотней. Тогда к чему Пелевин мог склонить действие? К не совсем понимаемой страсти к воровству кур. Или к чему-либо ещё. Впрочем, «Священная книга оборотня» уже не представляла интереса для чтения. Может сторонники нетрадиционных отношений оценят её большую часть по достоинству. Однако, насколько это определение применимо к любви оборотня-лисы и оборотня-пса?

Всё окончательно погубит солипсизм. Оборотень, ведущий родословную от Сунь Укуна, должный прожить сорок тысяч лет, описанный в трудах Гань Бао, решит поступить без намёков на логику. Даже можно сказать, словно не имел за плечами и двух десятков прожитых лет. Лисица выразит себя в духе эмоционально незрелого подростка, оставив книгу, с которой читатель и ознакомился. Что из написанного в тексте правда, читатель решит самостоятельно. А учитывая заезженный приём от Пелевина, будто книга написана неустановленным лицом где-то и когда-то, понимание содержания сведётся к согласию с прекрасно задуманным замыслом, частично удачно реализованным.

Поэтому, дабы не разочаровываться, произведение следует читать до знакомства главной героини с волком «в погонах». И тогда «Священная книга оборотня» станет для читателя ещё одним образцом прекрасной беллетристики от Виктора Пелевина.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Роман Пелевина о котором нечего сказать. Обыкновенное произведение. Беллетристика в лучшем её понимании. Сюжет льётся размеренно и спокойно, не вызывая нареканий. Между строк — ничего. Пелевин ли это? Виктор угадывается по употреблению запрещённых веществ, тогда как в прочем — повествование о жизни незадавшегося поэта, должного зарабатывать деньги хоть каким-то способом. Кривая выведет его к копирайтингу и всему прочему, осмысления чего искать никому не потребуется. Да и зачем? Можно говорить о тяжести жизни в девяностых, видеть в том нечто определённое. А можно и не говорить, воспринимая за работу писателя с художественным словом. Но так получается, когда живёшь в годы относительного социального спокойствия, лишённый эмоциональных потрясений и мыслей о необходимости найти себе поесть. Но каково было читателю в год перед концом тысячелетия? Конца и края такой жизни он не видел даже в перспективе, особенно памятуя про только вот случившийся экономический кризис 1998 года. Потому роман Пелевина ударил по самому больному, и Виктор стал на краткий момент считаться за бытописателя.

Что происходит на страницах? Вновь персонаж с придуманным именем. Вавилен! Для Пелевина — это акроним от Василия Аксёнова и Владимира Ленина. Само имя проецирует внимание в далёкое прошлое, в какое-нибудь древнее царство, в какой-нибудь Шумер или Вавилон. Собственно, в таком ключе книгу поймут за пределами России. Это для нас на страницах представлена обыденность девяностых, для заграничного читателя то значения не имело вовсе. Даже название книги переведут как «Вавилон». Сразу становится ясно, какие акценты будут расставлены при чтении. Это ведь книга не про Россию, она об утраченных богах. С чем такой сюжет можно сравнить? Чем не Райдер Хаггард с его героями, вроде Аллана Квотермейна, отправлявшимися в неведомые и затерянные земли? С той лишь разницей, что у Пелевина такие перемещения происходят умозрительно. Читатель из России подобные переходы вовсе адекватно не воспринимал, видя в том хоть какой-то намёк на прежнее творчество Пелевина, тогда как больше стремился уделить внимание описанию жестокой действительности девяностых.

Весь авторский задор растрачивался едва ли не напрасно. Увидеть оригинальное не получалось. Или не в век аналогичной рекламы приходится жить читателю. Забыты креативные ходы, воплощавшие на экране безумие человеческой мысли. Может в конце тысячелетия иначе не поступали. Следовало создавать нечто яркое и запоминающееся. Но читатель не склонен думать, будто такого уровня задумки, озвучиваемые на страницах, не плодились множественным числом людей в невероятных количествах. На описываемое влияло прежде всего то, что художественная канва текста скрасит любое авторское включение. Захотелось Пелевину видеть в таком виде — никто ему всё равно не сможет возразить. Как не пытайся понять, описанное является вольной интерпретацией её создавшего.

Самое непонятное в восприятии текста — отсутствие собственных идей. Обычно, читая книгу, замечаешь рождение мыслей. Так было и прежде, за какую бы книгу Пелевина не брался. Обязательно внутри себя отметишь, как мир ты стал понимать несколько иначе. Но вот в этом конкретном случае действительно нечего сказать. Разве только недоумеваешь, видя в Пелевине беллетриста. Хочешь оставить заметку, приметить яркую деталь, но с упоением читаешь, не считая за нужное внести хотя бы самую малую ясность. Пусть другие пытаются найти сокрытое, считают количество феноменов, тонут в ими видимом обилии символов, да хоть ломают голову над отдельно стоящей буквой «П» в названии, не замечая вовсе слова «Generation», будто бы для них понятное без сомнения.

Лучше остановимся на уже озвученном — это образец беллетристики в лучшем её понимании.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Проведя читателя через театр фантасмагории в «Омон Ра» и театр абсурда в «Жизни насекомых», Виктор Пелевин выводил к чистоте замысла в абсолюте, которым явилась психиатрическая лечебница. Кто в одной из оных побывал (в качестве посетителя), навсегда сохранит в памяти разговоры с психически больными людьми. Наслушаться от них можно столь много удивительных по содержанию историй, что достаточно включить диктофон, после перенося в неизменном виде на бумагу. Материала хватит на многотомное собрание сочинений. И читатель должен поверить, изложенное Пелевиным в очередном романе, невзирая на находимые в нём откровения, станет слабым отражением того единственного дня, проведённого в психиатрической лечебнице (в качестве посетителя).

Например, довелось слышать правдивые истории от женщины, с горящими глазами рассказывавшей собравшимся о горькой своей судьбе, потому как её сын — Юрий Гагарин — улетел в космос и не вернулся. Слёзы текли по щекам женщины. Она вытирала глаза. Вновь озирала нас взглядом, начиная рассказывать, каким хорошим был Юрий, как много даровал ей счастья. Она понимала желание сына улететь в космос. Женщина не останавливалась. Был у неё и другой сын — Иисус Христос. Бедный мальчик, самой судьбой приговорённый претерпевать мучения. Слёзы продолжали катиться по женским щекам. Этого сына она тоже потеряла. Кого только она не назвала своим сыном за краткий период того своего разговора. Заканчивала женщина уже со счастливыми глазами. Она однажды посмотрела на солнце… и поняла! Вот они — её дети — смотрят.

Так и у Пелевина. Перед читателем Пётр Пустота, пациент психиатрической лечебницы. Он живёт в двух мирах. В одном из них — он понимает происходящее. В другом — переизбыток иллюзорного восприятия. Виктор с первых страниц дал представление, будто предстоит ознакомиться с безымянной работой, написанной кем-то в Монголии в двадцатых годах. То есть читатель был введён в заблуждение. На этом не стоит заострять внимание, как и на чём-то другом на страницах данного произведения. Нужно сразу понять, Пелевин не планировал сообщать потаённых истин. Всего лишь опыт применения силлогизмов и упражнение в софистике.

Было бы не менее занимательно, стань участником бесед с Пустотой не Чапаев, а кто-нибудь другой. Как бы это красиво смотрелось: Ленин и Пустота, или Гагарин и Пустота, или Христос и Пустота. Могло бы выстрелить куда сильнее. Не оттого ли иностранные издатели стремились не упоминать Чаепаева в названии? А если его убрать, то куда бы сместился акцент непосредственно у русскоязычного читателя? Учитывая наличие других действующих лиц, могло бы получиться более блестяще — Просто Мария и Шварценеггер. Остановило явное нарушение авторских прав. Поэтому не «Чапаев и Пустота», а «Мизинец Будды» и «Глиняный пулемёт». Вообще непонятно почему. Что до того читателю? Кто хотел, тот сумел найти ему нужное в содержании произведения, остальные сочли за совмещение фантасмагории и абсурда под одно.

Пелевин так и не прояснил для читателя суть им описываемого. Всё было придумано кем-то и когда-то, чтобы имело место быть вот это всё? Либо нужно уйти глубже в солипсизм, считая всё внешнее за проявление фантазии самого человека, поскольку мир без его восприятия существовать не способен. Если это действительно так — велика фантазия человека, сумевшего придумать невероятное количество всего его окружающего. Потому остановим мгновение, позволив Виктору сконцентрировать поток мысли в новом направлении. Впереди будут новые свершения, не такие красочные, каким стал «Омон Ра». Но всё же…

Автор: Константин Трунин

» Читать далее