Рубрика: Классика

Самое главное затруднение для любого писателя — определиться с тем, о чём будешь писать дальше. Кто-то придерживается определённого плана, а кому-то замыслы для произведений приходят неожиданно. Допустим, на написание «Вешних вод» Тургенева должен был склонить роман «Венера в мехах» за авторством Леопольда фон Захер-Мазоха. Но из чего взросла «Песнь торжествующей любви»? Ссылаться на труды Гюстава Флобера покажется немыслимым. Впору даже сказать — повлиял Шекспир, в чьих пьесах страсти не единожды разгорались в пределах итальянских земель. Отставим всё это в сторону. Иван сказал друзьям о работе над фантастическим рассказом. Он не ожидал благостной реакции от читающей публики. И когда в 1881 году рассказ был опубликован, встретил неожиданную для Тургенева похвалу. Но никто не сказал про тёмные начала, будто Иван в чём-то пытался ступить на почву мрачных лириков от романтики, вроде того же Василия Жуковского.

Перед читателем картина середины XVI века. Место действия — славный историей город Феррара. Там живут два парня, сходные во всём, кроме внешности. Они и объект обожания выберут один и тот же. Что между ними произойдёт дальше? Иван мог внести элемент трагедии на первых страницах, поселив в сердцах парней обоюдную смертельную злобу. Произошло другое. В краях, где за честь привыкли обязательно бороться, по благородству писательской души случается явление дружеского соглашения. Кого выберет объект обожания, тот будет с нею, другой же — молча уступит. Может в данный момент должна была разыграться трагедия? У объекта обожания могли быть собственные причины, вследствие чего выбор вовсе бы коснулся кого-то другого, из-за чего бы точно разыгралась трагедия, вылившаяся в противоборство представленных вниманию парней. И опять нет. К чему вёл тогда повествование Тургенев? Что за сказочный сюжет в духе Флобера? Кровь прольётся в конце повествования?

Иван решил. Счастье молодых останется при них. Парень, без внимания объекта обожания, покинет Феррару, в течение пяти лет испытывая судьбу где-то в восточных странах, обещая вернуться лишь в момент, когда его душа очистится от любви. Как прошли эти пять лет? Мгновенно. Вернувшийся парень, уже — заматеревший мужчина, привёз с собой из странствий сокровища и немого малайца. Развитие повествования говорило о том, что надежда овладеть объектом желания вспыхнет вновь. Прямо о том Тургенев не скажет. Наоборот, рассказ отныне превращается в мистическое действие. На читателя обрушиваются тайны востока, страшные по присущей им животной сущности. Происходящее далее — не поддаётся разумному осмыслению. Потому-то и следовало говорить о фантастических допущениях, до которых Тургенев предпочёл снизойти.

Но читателя таким не напугаешь. Немало сложено историй на основании древнего фольклора славянских народов, значительное место в котором отводилось слабости человека перед силами мрака, вроде умертвий и прочих созданий, стремящихся сводить существование людей к бесплотности. А тут — некие восточные практики. Было бы чего бояться. Не фантастический сюжет, а обыкновенная сказка. К тому же, читатель уже как полвека зачитывался чем-то подобным в исполнении Вильгельма Гауфа, не говоря уже о должных быть на слуху сюжетах из собрания братьев Гримм. Да и может у Афанасьева нечто в таком же духе имелось. Потому читателю оставалось думать, как Тургенев свёл окончание повествования к не самому оригинальному разрешению, чем не позволил даже задуматься о том, к чему ему нужно было знакомиться с подобным сюжетом.

Но раз Тургеневу хотелось написать такой рассказ, он довёл замысел до конца. Оттого и полагая встретить преобладание негативных откликов. Впрочем, русская литературная критика той поры была крайне разрозненной, и не знала, как вникнуть в сюжет без чего-то, не способного заинтересовать цензуру.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Рассказ «Старые портреты», первоначально именованный как «Отрывки из воспоминаний — своих и чужих», стал возвращением к осмыслению прошлого. Тургенев пожелал вернуть читателя далеко назад ко времени, о котором он слышал на протяжении детских лет. Ведь будучи ребёнком, Иван должен был видеть стариков в необычных нарядах и принимать участие в застольях, более уже никогда им нигде не встречаемых. Разве встретишь кого теперь в парике, каковые были в моде в не таких уж и далёких временах? А вот знакомый Тургеневу дед — сошедшее с картин изображение, имевшее место в пору царствования императрицы Елизаветы Петровны. Да и то, сам Тургенев на нём парика не застал. Так и сказал: снял он парик году в двенадцатом. Наведываться к деду приходилось периодически, находясь в гостях по три-четыре дня. Теперь же, имея к тому желание, Иван постарался рассказать о сохранившихся у него воспоминаниях.

Как прежде садились за стол? Это целое событие. Не один барин сядет за стол, и не с одной женой, и даже не в окружении семьи, за стол усядется непременно человек пятнадцать. И это самое малое. Ибо меньше за стол у деда никогда не садилось. Что до самого деда в целом — в армии не служил, толком ничем не занимался, особых взглядов не имел. Жил обыденной для него жизнью, ни к чему не проявляя интереса. Разве только можно описать карлика, бывшего при них. Иметь при себе такого человека — данность с тех же старых времён. Дворянину просто полагалось располагать карликом, какого бы характера тот не был. Вернее, чем более непокладистым нравом тот обладал, то тем лучше.

Примечательней в «Старых портретах» вышел крепостной, отказавшийся служить другому барину. Внимая его описанию, иначе посмотришь на быт крестьян. Не те люди, живущие будто бы по ущербности своего ума, а имеющие стержень внутри. Порешил этот крепостной — быть всегда на барщине, либо уйти в солдаты, о чём заявил новому барину. А ежели не поступит по его условию, тогда крепостной барина убьёт. Правда, в части понимания барских повадок, Тургенев ничего не стал менять. Барин не поверит крепостному, приняв за пустословие. Надо ли говорить, насколько драматичным окажется развитие событий? Такую историю вполне можно было облечь в роман. Да было бы кому интересно читать о делах крепостничества, уж как двадцать лет отменённого.

Другой рассказ, из тех же портретов, о которых Тургенев хотел рассказать, повествование «Отчаянный». Знакомые узнали родственника Ивана Сергеевича. Признали в нём его кузена. И характер его знали, почитай такой же. А читатель находил в чертах описанного человека приметы других людей, ему в той же мере знакомых. И если вчитываться, увидишь подлинно отчаянного человека, для которого есть ёмкое определение — сорви-голова. Все безумия мира, которые можно совершить, такой человек обязательно претворит в жизнь. Так и у Тургенева этот персонаж без боязни бросается через ущелье, падает, травмирует руку, бодро дожидаясь многие часы, пока его не вызволят. С тем же азартом будет пристрастен к алкоголю. Легко прострелит себе руку, даже выиграй он в споре. А так как жизнь к нему окажется благосклонна, предпочтёт после уйти в монахи, живя отныне в постоянной нужде, добывая всё ему нужное от сочувствующих его положению людей.

Ни о какой морали в таких рассказах нет и речи. Это лишь воспоминания.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Отчего бы не описать быт помещика? Мог решить Лев Толстой в 1852 году. Описать так, дабы всякому стало понятно: пока ещё рано думать о предоставлении крепостным самостоятельности. Вот есть помещик Нехлюдов, ему приходится решать крестьянские споры. Например, один крепостной, буйного нрава, избил чужую беременную до выкидыша. Князь велел за то выплатить пятьдесят рублей её мужу. Вместо этого буйный крепостной отправился к стряпчему, уговорив обставить дело к выгоде. Окажется так, словно та беременная слыла за распутную, муж частенько её побивал, ну а избили до выкидыша прочие местные. Пришлось Нехлюдову пожалеть о проявленной мягкости. Именно в таком виде должен был начинаться «Роман русского помещика», вместо которого Толстой опубликовал «Утро помещика», убрав подобного рода эпизоды. Опять же, к такому повествованию цензура обязана была проявить настойчивость, вырезав из текста столь неоднозначно трактуемые моменты.

Поэтому Лев начал иначе. Перед читателем юный дворянин, ему девятнадцать лет. Обучаясь в университете, принял решение оставить это дело, желая единственного — жить заботами помещика. Молодой возраст мешал ему адекватно смотреть на вещи. Толстой даже ввёл в повествование переписку с тёткой Нехлюдова, рекомендовавшей оставить сердечные порывы, действуя с холодным расчётом. Зачем кому-то делать добро, если в оном совершенно ничего не смыслит? Может потом придётся иначе посмотреть на действительность. Однако, Нехлюдов принял решение, от которого не собирался отказываться.

Продолжая знакомиться с содержанием, читатель должен отметить склонность Толстого вступить на позиции славянофилов. Кем ещё мог быть Нехлюдов, кроме как славянофилом? Пусть юный помещик не желал коренного преобразования в образе мыслей простого народа, он хотел сугубо позволить им наладить быт. Но Лев мог ничего такого и не подразумевать. Мало ли какой человек желает угождать другим, имея для того возможность. Тогда читатель задумывался о скорой отмене крепостного права. Ведь явно с 1855 года шли бурные разговоры на эту тему. Оттого стоит предположить, замысел о написании «Романа русского помещика» начал угасать. Разве только следовало выразить собственную точку зрения, с которой обязательно ознакомятся в высших кругах власти.

«Утро помещика» не просто можно, а нужно рассматривать, как бы обстояло дело, дай крепостным право на самостоятельность. У Толстого Нехлюдов предлагал крепостным просить едва ли не всё им потребное. Что получалось? В силу некоего внутреннего ощущения непозволительности, крепостные отказывались пользоваться предоставляемыми им благами. Им говоришь: что тебе надо для улучшения жизни? Они просят чего-то вроде гнилых досок — залатать прохудившиеся места в жилище. Им внушаешь: а почему отказываетесь от хорошего материала? В ответ говорят о нежелании утруждать, не по их нраву рассказывать о затруднениях, считая то для себя зазорным. Читатель уверен — были люди и другого склада, вполне способные воспользоваться им предлагаемым, не испытывая мук совести. Остаётся думать, Толстой описывал крестьянство в общем. Почему так? Оно не претерпит изменений и через половину века. Уже другие писатели станут описывать крестьянских мужиков, далёких умом от происходившего вокруг них.

Самое странное, к чему подводил читателя Толстой, дать крепостным счастье практически невозможно. Сколько не бейся, живут в иных представлениях о действительности. И под счастьем они понимают, когда получается раздобыть хоть какое-то пропитание, как-то прожить ещё один день, каким-то образом поставить детей на ноги, при этом не думая о помощи со стороны. Подходя к таким размышлениям, Толстой обязан был задуматься, как это исправить. Да и вообще Толстой на протяжении последних лет только и думал, вследствие каких причин всё так складывается, что одна часть населения пользуется благами за счёт других, принимающих такое положение за само собой разумеющееся.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №3

Севастополь был оставлен. Долгая и героическая оборона закончилась. Как о таком следовало написать? И нужно ли было продолжать? Толстой знал всю цену поражения, не понимая, каким образом об этом лучше рассказать. Может виною тому оружие, которое чистили кирпичом: как о том позже напишет Лесков. Или иная причина, о чём можно долго рассуждать. Лев смотрел на это более категорично — дело в людях. Не в рядовых солдатах, служивших честно в силу вынужденных обстоятельств, обделяемые хорошим оружием, справным обмундированием и местом для возможности привести мысли в равновесие. А, во-первых, в офицерском составе; во-вторых, в генеральском составе; и так далее. Написать о том прямо? Цензура сразу вырежет. Оставалось составить продолжительное повествование, невзначай упомянув данный факт, почти не акцентируя на нём внимание.

В центре рассказа два брата. Один — прежде бывавший при обороне Севастополя — оправился от ранения, теперь возвращался в ряды защитников. Второй — прибывший в город на заключительном этапе обороны. Они видят почти уничтоженный город, лишённый каких-либо признаков мирной жизни. Все здания разрушены. Солдаты вынуждены отдыхать вдоль стен. Так Толстой описывал собственное впечатление, ровно так же приехав в Севастополь в день перед его оставлением русскими войсками. Будем думать, Лев видел и богато обставленные покои офицеров, сводившие ему скулы. Именно к этому он желал подвести повествование, пока позволяя братьям посещать разные места, после отправив идти разными дорогами.

Для внимания важен старший брат. Будучи честным человеком, он стремился разделять с солдатами их тяготы. Потому был встречен сослуживцами с великим воодушевлением. Как же они измаялись от требований командования, не считавшего за нужное покидать укреплённый блиндаж. А поскольку прибывший человек должен предстать пред очи командира, старший брат посетил то укрепление. Он увидел богато обставленное помещение, очень дорогие вино и сигары. Зачем такая роскошь при столь тяжёлых условиях войны? Офицеру явно не хватило бы жалованья на такие приобретения. Да и не стал бы он тратить кровные. Тратил скорее средства, положенные на солдат, поставленных ему в подчинение. Такую мысль следовало развивать куда дальше и глубже, уже тем указав на основную причину, вследствие чего Севастополь и пришлось оставить, говоря даже больше — и проиграть Крымскую войну.

Интересовало ли читателя всё это? Вероятно. Толстой выразил самую болезненную мысль, продолжавшую его терзать. Но мысль эту следовало скрыть от внимания дополнительными напластованиями текста. Мало ли в каких условиях жили полковые командиры. Цензоры и не смогут понять. Наоборот, командующему составу полагалось служить никак не хуже. Опиши Лев худые стены и отощавшие офицерские лица, точно бы заслужил порицание в кривом слове по отношению к храброму офицерскому командованию. Кому надо — поймут: должно быть решил Толстой, переходя к описанию последних сражений, стоивших России Севастополя.

В действительности оборонять было уже нечего. Город превратился в руины. Решительный напор французов приводил ко всё возраставшим потерям среди русских солдат. Оставалось либо стоять до конца, или оставить прежде занимаемые позиции. Что имели — уничтожалось. Корабли в бухте — пущены на дно. Следовало бы сказать, как французы несколько дней не решались войти в Севастополь. Вместо этого Толстой предпочёл дать достойную смерть каждому, кто оборонял город до последнего, внушая погибающим, будто французам нанесён решительный отпор, и более они не стали подступать.

Никакого триумфа! Опустошение! Толстой решил подать в отставку. Он сделал выбор — лучше быть писателем, словом у него получится сделать гораздо больше.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №2

Договориться с цензурой не получилось. Рассказ, написанный следующим, встретил полнейшее непонимание. Был поставлен вопрос: на каком основании текст с таким содержанием вовсе был предоставлен в цензурный комитет? Толстой думал, вырежут не так много. На деле же, когда цензурному комитету напомнили о положительной реакции царя Александра на прежний рассказ, повествование допустили до печати, оставив от цельного текста некоторые выдержки. Всё это Лев понимал, ожидая именно такой реакции, только попросив, в случае подобного, не печатать вовсе. Но напечатали, пусть и без подписи.

Во время работы над рассказом, Толстой дал ему название «Весенняя ночь в Севастополе», хотя скорее желал дать другое — «10 мая». Лучше бы вовсе не упоминать никаких временных отрезков. Ситуация по обороне города всё более усугублялась. И как теперь не рассказывай, будешь либо скрывать подлинное положение дел, или станешь выдумывать благоприятные эпизоды. Цензор так и изложил в своём первом заключении, сказав, что автор насмехается над храбростью защитников Севастополя. Но в том ли были насмешки, когда Толстой всего лишь описывал действительное положение дел? На это Лев отвечал своим друзьям, насколько он рад за страну, в которой ценятся борцы за нравственность, только вот он не желает быть настолько «сладеньким», переливающим из пустого в порожнее.

Рассказ начинался с философических отступлений. Почему человечество столь жадно до крови? Какие побуждения заставляют противников не считаться с человеческими потерями? В чём необходимость сводить друг против друга по восемьдесят тысяч солдат? Лев предложил соразмерно уменьшать армии. Вполне тогда могут сойтись десять на десять тысяч, даже тысяча на тысячу, а то и вовсе сто на сто, в лучшем же случае — по одному солдату с каждой стороны. Дело совершится гораздо быстрее. Толстой мог продолжать размышлять в таком же духе далее, обсуждая положительные и отрицательные черты участников сражения, вовремя спохватившись, переведя продолжение рассказа в художественное повествование от первого лица.

Впрочем, ситуация в обороняющемся городе была описана в предыдущем рассказе. О чём ещё следовало сообщить? Например, чем чище обмундирование, тем аристократичнее человек. Это если требовалось судить о человеке по первому взгляду, тогда как при разговоре то становилось ясным столь же мгновенно. Ежели солдат из крестьян начнёт выказывать преданность офицерскому составу, чуть ли не готовый расстилаться у его ног, то всякий, самую малость близкий к дворянству, отличается особым взглядом на происходящее, всегда высказывающий твёрдые убеждения по всякому вопросу. Другой аспект солдатской службы — люди по десяти дней кряду не имели смен белья. Какую тогда они могли проявлять храбрость, находясь в столь стесняющих их условиях?

И всё же рассказ запоминался по единственному обстоятельству. В пылу очередного закидывания бастиона бомбами, одна падает между двух солдат. Бомба вскоре должна взорваться. Буквально вся жизнь пролетает перед глазами каждого. Оба желают спасения, думают о неизбежности должной наступить гибели, склонные скорее увидеть убитым другого, понимая и то — могут погибнуть вместе. А если взрыв сделает калекой? Как сложится дальнейшая жизнь? Чрезмерно многое успели обдумать, и после бомба убила одного, ранив второго.

Надо полагать, всего желаемого в повествование Толстой не привнёс. Он итак писал в щадящем тоне, обдумывая после каждого предложения, насколько оно удовлетворит требования цензуры. Вследствие этого рассказ вышел рваным, привлекающим внимание только лишь взятым для рассмотрения событием по обороне Севастополя. Из-за этого в следующий раз Лев приступит к полностью художественному повествованию.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Севастопольские рассказы» | Рассказ №1

Лев Толстой горел начинаниями. Он желал быть полезным обществу. Ему хотелось привносить изменения в происходящее. И это казалось за вполне возможное. Сложившийся при царе Николае уклад сходил на нет, учитывая обсуждаемые в обществе перемены, задуманные взошедшим на престол его сыном — царём Александром Николаевичем. Позволь нечто подобное Толстой прежде, кто бы его стал печатать? Сочли бы за смутьяна, отправив в куда более горячую точку, нежели на оборону Севастополя. Впрочем, более горячей точки не существовало. В захолустье точно бы не отправили. Поэтому, можно смело утверждать, обстоятельства складывались в пользу Толстого, как не считай он сам. Лев справедливо полагал — состояться писателем ему не суждено, разве только в качестве пушечного мяса, каковым он тогда сам себя и называл, проходя службу на Четвёртом бастионе.

Развитие идей получило одобрение со стороны Некрасова, согласившегося публиковать военные заметки на страницах «Современника». Так, в свободное от службы время, Толстой начал писать свидетельства очевидца. Пока ещё не склонялся к художественной обработке текста, «Севастополь в декабре месяце» — живописание с натуры. Следовало рассказать, как обстоит дело на одном из участков Крымской войны. Лев начал с общих слов, описав природу, после сразу перейдя к воссозданию творившейся там атмосферы. Читатель буквально шёл за рассказчиком, и ему даже казалось — слышал пушечные выстрелы, бившие по Севастополю едва ли не со всех сторон.

Вот возникает образ города, живущего обыденной жизнью, за исключением риска быть убитым. Важнее не это — нужно идти на Четвёртый бастион, побеседовать с защитниками, посетить ампутационные, и там побеседовать — уже с ампутантами, проникнувшись их рассказами и восхититься твёрдой решимостью вернуться обратно, хотя бы в качестве наставников для молодых солдат. А после необходимо посмотреть собственными глазами, как происходит ампутация, и взглянуть со стороны на оную ожидающих, понимающих неизбежность предстоящего, поскольку они сами находятся там же — всё видят и слышат. То есть читателю нужно понять, война — не благородное дело, являясь по большей части причиной боли и страданий.

Толстой решил разыграть читателя. Он предлагает пройти на Четвёртый бастион, самый опасный для защитников Севастополя. Там увидеть множественные следы от ядер, кровавые пятна, постоянно проносимых мимо раненых или убитых. Но это ещё не Четвёртый бастион — это участь любой части города, сравнительно спокойных мест. Непосредственно на Четвёртом бастионе присутствует постоянное ощущение ожидающей гибели. Толстой дал полное представление, насколько тут опасно. Каждого, там находящегося, в любой момент может убить. Такое ощущение усиливается, если рядом падает солдат с развороченной грудной клеткой.

Читатель скажет, ничего особенного Толстой не рассказал, чтобы могли последовать возражения. Всего лишь обыденное состояние войны. Однако, много ли такого плана описаний читателю известно о какой-то из войн, прежде бывавших у Российской Империи? Раньше война воспринималась именно за благородное дело, где погибнуть за Отчизну — достойная всякого солдата участь. Особенно вспоминая о вторжении Наполеона. Толстой разрушил благость такого понимания. Он ещё ничего не сказал про неблагоприятное развитие военных действий, быть может по причине нежелания вступать в противоречия с цензурой, заключая описание «Севастополя в декабре месяце» твёрдым представлением, будто город никогда не сдадут. И причина того очевидна — крепость духа им описанных защитников.

Благотворней прочего на создание новых очерков повлияет известие, что сам царь Александр Николаевич ознакомился с его военным отчётом, выразив полнейшее одобрение. Тогда Толстой понял — в следующих очерках нужно высказать ряд дельных соображений.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Когда у человека есть потребное для жизни, он начинает себя в чём-то ограничивать. Например, имея изобилие продуктов, придумывает, что из них он не будет есть в силу надуманных убеждений. А если у человека избыток свободы, он начинает находить возможности для её ограничения. Случается и так, живя при полном благополучии, страдает от различного рода отклонений. Как ещё один пример — отсутствие в Европе рабства и крепостной зависимости породило отклонение нового рода, бывшего прежде свойственным лишь чрезмерно веровавшим. Речь о добровольном отречении от права на неприкосновенность собственного тела. Можно возразить, сославшись на и без того непростое время. Всё-таки в Европе хватало страданий в виде периодически случавшихся войн. Но как вообще иначе можно объяснить, если в обществе появляются люди, получающие удовольствие от доставляемых им страданий? Видимо, если разговор перевести на Захер-Мазоха, жил он совсем другими представлениями о действительности, нежели которые окружали Австро-Венгрию, и входил в совсем другое сословие, не видевшее вокруг себя происходящего. Или читатель не в силах понять фона жизни во второй половине XIX века. Однако то, о чём писал Леопольд, оказало огромное влияние. Так Иван Тургенев через год напишет «Вешние воды», явно находясь под вдохновением от сюжетной составляющей «Венеры в мехах».

Есть мнение, Леопольд писал, беря за основу сцены из собственной жизни. Насколько это правдиво? Для читателя не имеет значения. Согласно содержания предстояло ознакомиться с жизнью человека, решившего любить проявляемую к нему жестокость. Захер-Мазох рассказал, как это повелось с детства, когда тётка безжалостно хлестала главного героя. А тот, без боязни в глазах, принимал удары с благостным трепетом. С той поры более никто не проявлял к нему таких методов воздействия. И главный герой решил найти женщину, способную причинять ему боль. При этом, Леопольд не раз оговаривается, сама женщина не стремилась проявлять жестокость. Скорее нужно говорить об её вовлечённости, поскольку ей не оставалось иного выхода, учитывая мольбу в глазах у желающего истязаний. Сколько бы не происходило пыток, унижений и страданий, эта женщина останется столь же послушной главному герою, вплоть до того, что из любви вынуждена будет его навсегда покинуть. Тут если о чём и следовало говорить, то о том, каким слабым волей оказался мужчина, не сумевший стать выше желаний, и о том, насколько женщина превозмогла себя, вынужденная причинять страдания.

Так ли много жестокости на страницах? Только на словах. При том уровне истязаний, будто бы происходивших, главный герой более думал бы о физических страданиях. За всё время повествования он испытывает лишь душевные метания. Повреждения тела никогда не становились для него мучительными. Либо главный герой вовсе не чувствовал боль, или автор забыл о данном аспекте. А если так, то какой смысл в переносимых мучениях, если они вовсе никак не ощущаются? Значит, Захер-Мазох представлял для внимания читателя плод собственных воображений. Претерпевай главный герой описанное на страницах, повествование должно было закончиться много раньше из-за его же смерти.

Вполне возможно, читатель не слишком осведомлён о тогда происходившем. Разве получится вспомнить про орудия пыток. В какой момент это трансформировалось в представленное на страницах «Венеры в мехах»? Ведь всё изложенное Леопольдом стало использоваться в качестве фетиша. Даже можно сказать, теперь является элементами классического представления о такого рода извращениях. Отличие в единственном — Захер-Мазох не подразумевал сексуализации процесса.

Как же лучше говорить о «Венере в мехах»? Через сто лет будет выработано понятие стокгольмского синдрома. Станет ясно, человек способен оправдать любое деяние, сколько бы он не являлся жертвой обстоятельств, готовый заново подвергнуться точно такому же испытанию. Поэтому нет ничего удивительного, как однажды после истязания, человек может пожелать повторения вновь. Но сам Захер-Мазох этого не понимал, когда заключал произведение мыслью, будто «кто позволяет себя хлестать, тот заслуживает, чтобы его хлестали», подразумевая податливость человека обстоятельствам, согласного принимать на него ниспосылаемое.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Пьеса Ростана «Сирано де Бержерак» — произведение в стихах о человеческих недостатках. При её упоминании сразу вспоминается большой нос главного героя, в основном и являющийся причиной многих проблем и всех юмористических сцен. Но надо задуматься о количестве вымысла. Таким ли уж гротескно большим был нос у Сирано? Действующие лица — французы, к которым посмеем причислить и гасконцев. Какая их главная черта? Со времён римлян повелось такое мнение, что если желаешь найти характерную особенность галла, посмотри на его нос. Этот нос будет обязательно вытянут. Быть может у Сирано форма носа преобладала над другими чертами лица, отчего он и воспринимался большим. В любом случае, затруднение возникало только при общении с дамами, не желавшими видеть рядом с собою человека с таким «достатком». Касательно мужчин положение исправлял решительный нрав главного героя, отправлявшего на острова Блаженных всякого, кто смел над ним насмехаться.

Сирано де Бержерак имел реального прототипа, о котором при жизни не говорили, будто он обладает большим носом. Важно другое, обстоятельства его жизни. События в пьесе происходят во времена франко-испанской войны, длившейся уже порядка пяти лет. Тогда королём Франции был ещё Людовик XIII, а кардиналом — Ришельё. Зная об этом, читатель с ещё большим интересом будет наблюдать за происходящим. Всё-таки главный герой — Сирано — гасконец, как и другой знаменитый литературный персонаж примерно той же поры. Но по первому действию пьесы сложно понять, к чему вообще автор начал повествование.

Как ныне принято в иммерсивных театрах, зритель находился внутри, когда вокруг него развивалось действие. Сцена могла оставаться пустой, тогда как актёры заходили в зрительный зал и выходили, присаживались на свободные места, вели жаркие речи, порою доходя до запальчивых высказываний в адрес друг друга. И таким образом обставлено первое действие. Читая, можно впасть в тоску. Всё поменяется, стоит появиться на страницах главному герою — отважному гвардейцу, хоть почитай его за гусара, на усах которого покачивается большой нос. Может и не на усах, но так красочнее складывается лицо главного героя. И может никому бы и не пришла идея акцентировать внимание на выдающейся части тела, если бы не сам Сирано все разговоры сводил к обогатившему его природой «достатку».

Сложно представить, о чём можно было повествовать, не будь у главного героя такого носа. Ростан потому сплёл из сюжета любовную историю, где тайный воздыхатель терпит фиаско при общении с ему приглянувшейся девицей, не способной оценить внутренние достоинства избранника, отталкиваемая в силу неприятия физиологических особенностей. Будут возникать постоянные возможности изменить о себе мнение, каждый раз разрушаемые очередным несоответствием желаемого к осуществлению. Читатель, или зритель, до последнего верит в счастливое завершение истории. Однако, продолжение обязательно останется вне представленного. Надо считать, главный герой продолжит добиваться внимания, оставаясь всё тем же тайным воздыхателем.

«Сирано де Бержерак» — формально является пьесой, не предназначенной для театра. Какой зритель высидит более шести часов? Пусть и имея перерывы между актами. Да и внимать стихотворной форме всегда проще собственным взглядом, отмечая мастерство автора, или переводчика, красиво и ладно излагать текст. Очевидно, пьеса всё равно ставилась, и всегда сокращалась до нужного по хронометражу размера. Из повествования можно без опасений убрать начало, в остальном предложив зрителю краткое изложение. История на самом деле получилась ладная, даже пусть и не совсем соответствующая действительности.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Если бы Салтыкову запретили писать вообще, отправив под строгий надзор, что могло тогда с ним произойти? Например, Тарасу Шевченко некоторое время запрещали прикасаться к бумаге и к писчим принадлежностям. А Михаилу просто разрушили жизнь, закрыв «Отечественные записки». Став заложником ситуации, он смягчил позицию противления, окончательно смирившись к «Мелочам жизни». Салтыков так и говорил редакторам, дозволяя им вносить любые правки, лишь бы публикация состоялась. Поступал так Михаил в виду острой нужды. И вот к маю 1887 года он взялся написать очерки о непосредственно самих читателях. При этом сделал предуведомление, сказав, писатель пишет ради того, чтобы его читали, а некоторые представители пишущей братии — сугубо ради мзды. Разумеется, себя к последним Салтыков не причислял.

Первый очерк — «Читатель-ненавистник». Таких читателей писатели не любят больше всего. Они вдумчивы и придирчивы, уделяют внимание каждому слову. Читают не ради чтения, имея мыслью разнести читаемое в пух и прах. При этом ненависти за данным читателем не водится. Скорее, такого читателя следует назвать ратующим за объективность. Это писателю видится проявление ненависти. Салтыков так и отмечал — чаще всего читатели-ненавистники оказываются правыми в суждениях. Но и они могут иметь отличия друг от друга. Одни из них предпочитают оставаться одиночками, другие — собираются в группы по интересам. Однако, читая между строк, рядовой читатель всё же отметил направленность очерка против цензуры. Именно цензоры разбирают порученные под их ответственность тексты. И должно быть очевидно, из каких побуждений цензоры отдавали значение каждому слову, скорее обеспокоенные возможностью пропустить любой намёк на действия власти, вынужденные видеть в самом отдалённом способное побудить к неправильным мыслям.

Второй очерк — «Солидный читатель». Чем-то этот тип способен напомнить газетчика непомнящего, хотя Салтыков называет его кумом читателя-ненавистника, в отличие от которого солидный читатель читает в не силу потребности, а по имеющейся у него склонности к чтению. Обычно солидный читатель не вникает глубоко в текст, знакомится с ним поверхностно. Чаще отдаёт приоритетное значение чтению новостей по утрам. Мыслит такой читатель сообразно текущей минуте. То есть нужно понимать, что существуют читатели, желающие читать по внутреннему к тому стремлению, но разбираться в прочитанном у них нет надобности.

Третий очерк — «Читатель-простец». Прежде читать могли только обеспеченные люди. Достаточно вспомнить малое количество экземпляров подписных изданий, должно быть прилично стоивших. Теперь газеты и книги начали печатать массово и продавать за доступные средства. Появилось множественное количество читателей-простецов, за счёт которых те же писатели смогли наладить в меру безбедное существование. Никаких ярких характеристик таким читателям Салтыков давать не стал.

В четвёртом очерке — «Читатель-друг», скорее являющегося заметкой в несколько абзацев, Михаил имел желание упомянуть тип читателя, с которым он никогда не встречался. Существует ли такой вообще? Есть твёрдая уверенность — он обязан существовать. Должны ведь быть люди, обладающие умением радовать писателя, прощая ему все его огрехи, побуждая к дальнейшим творческим свершениям. Другое дело, читатели-друзья не спешат заявлять о себе, разумно опасаясь показаться докучливыми. Впрочем, не всякий бы взялся признаваться в симпатиях к творчеству Салтыкова, и даже не в силу возможности быть заподозренным в крамольных мыслях, чаще из сложности в способности усвоить огромный массив информации, обычно сообщаемый Михаилом через иносказание. В чём не всякий современник мог разобраться, в том потомки не смогут разобраться тем более.

«Мелочи жизни» заканчивались этюдом «Счастливец», опубликованным в июне, про человека, жившего успешно, чуть не ставшего губернатором, под старость лет начавшего интересоваться псевдополезными науками.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

В марте Салтыков публикует ещё четыре очерка, взявшись за рассказ о новых и относительно новых для России деятельностях. В части «Газетчика» имел некоторые неприятности, частично подвергнутый цензурированию. Михаил говорил прямо, теперь уже не идеализируя. Даже чувствовал, вероятно писал последнее, и более не напишет вовсе. Особенно так ему казалось к апрельской публикации очерка «Имярек», столь пресного для чтения, что о нём можно вовсе не говорить.

О чём же вёлся рассказ в очерке «Газетчик»? Как должно быть понятно, в газетах положено описывать происходящие события. Например, говорить о политических процессах, сообщать гражданам о государственных делах. И хорошо, если изложение обстоятельств будет без предвзятого отношения. Но читатель, опережая Салтыкова, понимал, насколько невозможно сухо излагать, не вкладывая определённого смысла в подачу материала. При любых обстоятельствах окажешься предвзятым. Хотя бы в силу тех причин, которые принято именовать цензурой — то есть кому-то или чему-то неугодным. Даже позволь излагать информацию как она есть — невольно появятся те, кто посчитает необходимым использовать ситуацию для своей выгоды. Поэтому Салтыков не стал углубляться, всего лишь предложив классификацию газетчиков. Тем показав для читателя, каковы люди по своей природе, поступая определённым образом вне какого-либо умысла. О чём Михаил напомнил, так об особом типе газетчиков, по своей сути вечных: непомнящие. Те, кто позавчера говорил одно, вчера — другое, сегодня — прямо противоположное, и при этом делая вид, будто никогда не говорили в ином смысле. На удивление — у них есть свои приверженные читатели, отчего-то отказывающиеся замечать, мягко скажем, «брехню». Какое же значение должно быть у газеты? По мнению Салтыкова, газета даёт повод читающим для ведения светских бесед на определённые темы.

Второй очерк — «Адвокат». Самое новое из профессиональных увлечений для России тех дней. Михаил отмечал, приходилось смотреть на Запад, где издавна существовала адвокатура. Разве это оправдано? Только в необходимости осмыслить суть самого явления. Салтыков не стал упоминать, может по причине незнания, о существовании на Руси до периода раздробленности особой любви народа к судебным тяжбам. Существовали даже законы, навроде свода, известного нам как «Русская правда». Но раз в текущих реалиях пришлось перенимать западный опыт, следовало понять, что адвокаты не отстаивают невиновность и не взывают к справедливости, они обеспечивают наименьшее из возможных наказаний. Хотелось бы услышать: деятельность адвоката направлена на ведение судебного процесса через положенные для того процедуры, о которых участники дела могут не знать.

Третий очерк — «Земский деятель». Когда случилась эмансипация крестьян, потребовались представители, способные заменить дворянство на местах. Михаил повёл сказ об одном из таких деятелей. Этот деятель честно не мог понять, для чего требуется земство. В своих решениях он никогда не спорил с дворянством, проявлял к нему уважение, ставил себя ниже. Одним словом, Салтыков внёс разъяснение, указав, ничего в сущности не поменялось. Никто не стал представлять интересы бывших крепостных. А почему описываемый деятель не оставил должность, если не видел в ней смысла? Хотя бы по причине обеспечения за её счёт собственного существования.

Четвёртый очерк — «Праздношатающийся». Так Михаил назвал должностное лицо, работающее в двух ведомствах, занимающееся только тем, что везде умеет найти подход, со всяким — общий язык, ведая, где достать нужное и купить в лучшем виде. При этом толком ничего не создаёт.

Для завершения «Мелочей жизни» Салтыкову осталось написать ещё пять очерков.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее