Tag Archives: поэзия

Николай Карамзин – Стихотворения 1793-94

Карамзин Стихотворения

В год 1793 про “Волгу” Карамзин запел, течение великой реки доставило удовольствие ему, он не к читателю, он к Волге обращаться смел, что воды несла к свету, и никогда во тьму. По берегам когда-то кровь лилась, мечи гремели, покуда россы власть не взяли над рекой, от истока до устья больше биться люди права не имели, тогда Волга и обрела покой. Так нечего сражаться, когда мирно лучше жить, на “Кладбище” всем суждено оказаться, не дано Богом человеку вечно жить. Уж не на россов ли власть решил намекнуть Николай? Лучше под единой десницей дружбой крепиться. Сколько оружие не поднимай, без труда пахаря не сможешь миром насладиться!

“Молитвой о дожде” Карамзин отразил печаль по засухе случившейся. “Песнь божеству” – в ответ на утверждение, будто Бога нет. “Послание к Дмитриеву” – про молодость скоро зрелостью сменившейся. “К соловью” обратился, дабы пел, когда в очах поэта гаснет свет. “Надгробной надписью Боннету” уважение швейцарскому учёному Николай отразил. “Странность любви, или Бессонница” – стих про забаву забав. “Любезной (в день её рождения)” дал понимание, насколько он бывает мил. И даже баснописцем себя в тот год умелым показав. “Соловей, галки и вороны” о чём? Немудрено там дело. Всего-то галки с вороньём прогнали из лесу птицу, певшую умело.

И напоследок “Ответ моему приятелю, который хотел, чтобы я написал похвальную оду Великой Екатерине”. Ведь понимать Карамзин правильно умел, как тяжело похвальные стихи слагать, если говорить о государства властелине. Её заслуги всем понятны, она ценима всяким повсеместно, и коли заслуги её ясны, то и без стараний юного поэта Екатерине много от чьих слов бывает лесно.

В 1794 году Николай “Послание к Александру Алексеевичу Плещееву” сложил. Мол, житьё на Земле не рай, никто ещё не ушёл в мир иной, будто жил не тужил. Вспомнить можно себя, но лучше смотреть на других, не один человек идёт средь прочих бредя, не видя горестей чужих. Да разве можно грусти предаваться? Какой тогда от жизни толк? Всему положено случаться, покуда голос твой не смолк. Хлебнули горя даже с Олимпа боги, каких только неудач не терпели, но они действовали, не зная тревоги, и не успокаивались, не добившись назначенной цели.

Есть такое творение: “Приписание к г-же N, которая желала, чтобы я списал для неё сии две песни”. Показал в нём Карамзин своё старание, без какой-либо в адрес госпожи Эн лести. Поведал основное – про цепи птиц и людей. Кто-то вырваться на волю мечтает, места не находя. Но разве рвётся на свободу соловей? Или знает сей птах лучше прочих себя? Ведома должна быть притча ему, Сумароковым сочинённая, про хитрость кошек, утверждающих будто ты в плену, но стоит выпорхнуть, и в их когтях твоя голова окажется отсечённая. И вот “Две песни” отдельно читателю даются. Ясна должна быть суть сих стихотворений. В жизни способы жить всегда найдутся, ты не перечь, коли не рождён для прений. Скажут влюбись – влюбляйся, жениться велят – тут же женись, огорчаться захочешь – огорчайся, но помни – всё равно пройдёт твоя жизнь. Есть ещё “К ней” стихотворение, мимолётное оно, просто творение, упомянуто должно быть всё равно.

Взять эпический размах Карамзин пытался, богатырскую сказку “Илья Муромец” думал сочинить, о том огрызочек остался, чтобы читатель понимал, чем она могла быть. Там сообщалось не о римлянах и греках, там русские всем заправляли, и пожинали они плоды своих успехов, бед особо никаких не знали. А может и была проблема среди русских, кто бы знал, ведь есть начало сказки, далее вступления Карамзин ничего не написал, оставив всё же будущим поэтам яркие подсказки: о волшебнице намёк, на дядьку Черномора. Думается, читатель уразуметь уже довольно смог, кому обеспечил тем Николай место для творческого простора.

» Read more

Николай Карамзин – Стихотворения 1789-92

Карамзин Стихотворения

Искать не надо приключений. Они не там, где мнится оных след. Они внутри, их видит скрытый гений. И видит гений в этом много бед. Что приключения? К чему? Расправить крылья и лететь? Ясно то и Карамзину, но и ему впечатлений хотелось иметь. Отправился в Европу, сойдя за своего. Но деньги кончились, в родном краю он снова. Под свежим ощущением всего, не смог он вымолвить друзьям-писателям и слова. Он нем… мычит, он мучится напрасно, желая одарить друзей поэзии строкой. И даже думал рифмой ежечасно, но славы достигал он прозою одной. Был “Граф Гваринос” – чудо среди суеты, а прочее… закрыть глаза нам лучше. Поэт из Карамзина – создание мечты, так потому глаза свои не мучьте.

Но скажем немного про лесть. Есть у Карамзина торжество родных пенат. Он – юный – излил “Военную песнь”, и кажется тому был очень рад. Величие россов грезилось ему, недаром он Хераскова хвалил. Понравилось стихов сложение и самому, недаром потратил на сочинение сил. То год 1789 – свершений важных год, иных стран очевидцем становился Николай. Но палестины не забыты, раз о них поёт, великим должен быть и породивший край. Потому допускает обращение к славянским божествам, на них уповать приходится порой, не сравнится с российской равниной Европы горам, не одолеет русский холод Атлантики и Африки зной. И дабы это чувство закрепить, в Женеве “Осень” Карамзин писал. Но лучше уже не могло быть, душой Швейцарии русский человек никогда не принадлежал.

Упущен год 1790 – от него обращение сохранилось одно. К “Филлиде” Карамзин речь направил. Филлиде важным показаться то могло, а прочих целей Карамзин тогда не ставил. Немного богаче год 1791 – разжился поэтическим стремлением Николай, с одним необходимым к огласке допущением: нет рифмы там – читатель знай! – и принимай стихотворение то стихотворением.

Кто говорит, что Карамзин – поэт сентиментализма? Не в раннем творчестве, однако. Он с юных лет певец академизма, подобно Сумарокову античность поминает всяко. К кому бы не обращался Николай, там молний блеск весь освещает небосклон, и гром гремит, хоть в Плутона бездну повергай, и издавай усталости от слов обилия протяжный стон. “К прекрасной” стих? Так зри Пелопоннес. Слушай, пока глас поэта не утих, придавая поэзии словесами отягощающий вес. Баллада древняя “Раиса” – подтвердит мысли направление, о чём бы Карамзин не сообщал. Фантазия породила стихотворение, кто бы ныне теперь ей внимал.

Гимн вину – “Весёлый час”: хочешь пить – скорее выпей. Пей скорее! Пей сейчас! Просто выпей. Выпей! Выпей! Станешь весел, грусть уйдёт. Есть заботы? Нет забот. Пусть и нет теперь работы. Поддался веселью Карамзин, допуская грех в думы людей, дал раздумьям он зачин, разудалостью своей. К тому же, “Песнь мира” Николай сочинил, заиграла струнами лира, чтобы читатель понятливей был. Призвал Карамзин о распрях забыть, лучше к друг другу хорошо относиться – нужно человеку человека любить, не опускаясь до визгливого до драчливости свинства.

1792 – год очередной. Карамзин на рифму скуп, и на поэзию в общем скупой. Главное, Николай в стихах не груб. “К милости” Екатерины-царицы обратился, что на четвёртый десяток лет правленья пойти решила. На академизма словословие он не скупился, лишь бы поэзия его царей не утомила. Следом “К богине здравия” хвалу пропел, призывая с небес на землю спуститься, коли в поэзии худо-бедно умел, и не на такое сможешь решиться. “Эпитафии” на смерть девочки по заказу составить решился, особого старания не прилагая, матери чада умершего один моностих пригодился, как и всякому умирающему, кто покидает белый свет об Апокалипсисе зная.

Написал Карамзин, к тому же, песенку “К Д.” – о древности мотив, “На разлуку с П**” – о ладности забыв. Стихотворение “Прости” – отразило страдание души, мучимой ужасно: лучше жить в пещерной тиши, не терзаясь напрасно. И вот “Весеннее чувство” – печали забыты: скоро наступит сердечных переживаний буйство, и будут грустные годы радостью смыты.

» Read more

Николай Карамзин “Граф Гваринос” (1789)

Карамзин Граф Гваринос

О славе прошлого пора бы спеть, и петь, сил не жалея, душа должна от слов рифмованных взлететь: такая у Карамзина затея. Он был в пути, он вдохновлён, подвластны сердцу Франции мотивы, он сказками жонглёров окружён, не мог унять свои порывы. Про Гвариноса-графа услышан был рассказ, как за короля отважно бился, о том поведал Карамзин в тот самый час, пока героя образ не забылся. И вот теперь, когда остыло время, когда истёрлись деяния мужей, мы вспомним, что несла Испания недавно бремя – от арабских не могла избавиться цепей. В те годы граф Гваринос гарцевал, познавший горечь Ронсеваля, но не за то героем после стал – его судьба совсем другая.

В цепях Гваринос – разделил участь Испании граф, среди мусульман пленником стал. Он не бился за свободу, считая, что в убеждениях прав – от благородства, а не потому как устал. Бежит только трус или нарушающий клятву преступник, Гваринос не мог согласиться на подобный шаг – он слову верен, от слов он не отступник, уважения друзей достоин, и уважает за то его враг. В цепях Гваринос – не мнит о побеге. Цепи мешают свободно дышать. В мыслях граф на Родины бреге, во сне его обнимает любимая мать. Останется в тюрьме – решётка мила, свет скудный позволяет зреть, такова пока Гвариноса судьба, об иной доле лучше думать не сметь.

Откупись Гваринос! И скачи домой! Смирись Гваринос! Не противься! Аой! Или женись на девушке из дома арабских царей, тебе не раз предлагали жениться, скинешь тяжесть сковавших твоё тело цепей, сможешь прелестью востока насладиться. Нельзя! Не согласится Гваринос предать Франции идеалы. Он рыцарь от Бога – на милость Всевышнего он уповает. Не нужны ему красавицы-арабки, злато и лалы. Объятия ждущей его дома девушки – лишь это сердца смягчает.

Семь лет Гваринос скрежет слышал за спиной, вдыхал он запах душных казематов, он песню напевал – аой! – и тело сотрясалось от в молчании душой излитых песенных раскатов. И вот услышал звуки голосов арабских, о чём-то спорили они, забавы обсуждали деяний царских, их выполнить- бессильные – никак арабы не могли. Тогда всё понял граф, увидел руку Бога, ведь если выкупа всё нет и нет согласия иного, нужна тогда другого образа подмога, а способов к тому не так уж много. Пусть меч дадут, посадят на коня! Готов Гваринос к подвигам опять. Никому не уступая, и цепью больше не звеня, готов французский рыцарь удаль показать.

Таков примерный сказ, поведанный Карамзиным. Гваринос-граф не просто удаль показал, он разметал врагов и устремился вдаль. Героем во Франции стало больше одним. О том сообщает неведомый жонглёр, пропевший то, что сохранила старь. Может и не случалось такого, узнать теперь не дано. Карамзин вдохновился на строчек сложение, прочее не имеет важности теперь всё равно. Главное, есть о графе Гвариносе стихотворение.

О славе прошлого приятно петь – наследие такое у французов сохранилось. Испанцам суждено такое же дарование иметь – с ними много разных событий интересных случилось. Что же, отчего и русским, благо пример предстал пред ними, расширить мир, не дав остаться ему узким, наполнить в духе поэзии сказами своими? Идея появилась, осталось реализовать. Так гражданам России мысль явилась, которая дала им смысл самих себя познать. И было бы прекрасно, если жажда прошлое поэтизировать цвела. Это очень важно, и это не пустые слова.

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга IV. Часть II” (1762-69)

Сумароков Притчи

О глупости можно и дальше притчи слагать, о них ведь и глупое допускается сказать. В притче “Хвастун” похвальба за границей достигла предела. В притче “Новое лекарство” от пьянства уберечь не сумело. Где это видано – горести в вине топить? От такого лечения только дураком и быть. В притче “Лягушка” захотела статься быком, надулась для того, да вот лопнула потом. В притче “Мышь и бык” случилась глупость не хуже, там мышь быка укусила и скрылась из вида. Бык злобой пылал – его мышь оскорбила. Он стерёг её, словно пристало гиганту думать о вшах… подумал бы лучше о для него насущных делах.

Всякому свой удел, выше него не лезь. Хорош, если собьют просто спесь. Могут ведь пожрать, не оставив места живого. Но для глупого создания в том нет ничего такого. Как в притче “Кошка” ловила мышей – за то хвалили её. Советовали, дабы умение заменила она своё. Хватит ловить мышей, пора отправляться охотиться на львов. Кто бы к такому совету оказался готов? Если умна кошка – удовлетворится славой ловца мышей. Ежели нет, тогда славы ловца львов точно не добиться ей.

Глупость не перебороть. Голова тому мешает. Как избавить от тягот таковую никто не знает. Как в притче “Совесть боярская” взыграла совесть боярина, кому надо было татарина идти бить, чего он не хотел, не понимающий, зачем ему к тому причастными быть. Ему известна Москва, может Тула знакома, но Рязань… не видать сего града из окна его дома. Коли так, то нечего за неё бороться, не надо Руси за счёт спасения далёкой земли показывать удали своей высокое свойство. Глуп боярин, знал бы он лучше, что Туле не стоять долго. Мудрость эта, пожалуй, высшего толка.

Есть притча в четыре строки “Общая судьба”. Она довольно проста. Что моё некогда было, то у меня для тебя жизнь попросила, но наступит завтрашний день, попросит жизнь у тебя для других, потому и нужно понимать, насколько требуется сохранять преемственность благ таких. Впрочем, не к тому Сумароков вёл, он сказал читателю, где в человеке засел его истинный осёл.

Вот притча “Мыши и кот”. Мыши кота решили убить. Да мышам ли кота убивать? Мышам то неизвестно, не дано им такого знать. А знать нужно, ибо цена не в красе или силе природой сообщённого естества, как в притче “Олень и собака” та истина преподнесена. Любовался олень рогами, ноги кривые хуля. Когда же убегал, то рогами запутался, значит ноги он ругал зря. Ему бы ценить то, отчего он нравственно страдал, тогда он красу рогов своих не признал. Такой же сюжет в притче “Сосна и хворостина”, где сосну оценили за те качества, которые она возносила. Потому не стало сосны, срубленной топором. Теперь и ценить не за что, не узнать её нипочём.

В притче “Ёж и змея” пустил ёж змею обогреться в норе. Понятно должно быть, пришлась нора по нраву змее. Уже не ёж просил её удалиться, теперь змея вынуждала ежа с норою проститься. Отчего всё так? Очень легко объяснить. С притчей “Ослепшая фортуна” усвоишь, кому суждено удачу приманить. Некогда фортуна выбирала – разборчивой слыла. После дурак выбил фортуне глаза. С той поры слепа она, слеп и выбор её. Посему не ищи для призвания удачи в себе ничего. Призывать и Юпитера можно на помощь. В притче “Посулы” разбойник именно так поступал. Юпитер не слышал обещаний, может устав верить им. Тогда не к нему, к Плутону разбойник глас посылал.

Есть ещё притча “Посулы Эскулапу”. Муж болел, готовый сто быков за здоровье отдать. Того жена не хотела слышать, волю супруга не собиралась она признавать. Зачем сто, не отдаст и быка одного. Её здоровье крепко, потому быков не получит никто. Всякое случае, в притче “Кургузая лисица” случилось лисе потерять хвост, чему не нашлось печали. Стала лиса советовать, признаваясь, как хвоста движения мешали. Избавляйтесь от хвоста: давала всем лисица совет. Сему хитрому способу превозносить недостатки, мода следует не одну тысячу лет.

Не легко за чужое дело браться! По притче “Портной и мартышка” то стало лучше казаться. Задумала мартышка портного искусство исполнить на себе. Результат понятен. Лучше мечтать стараться во сне. Или подобно сюжету притчи “Пугливая лягушка” поступать – быкам бегущим дорогу стараться уступать. Нет, бежали мимо быки, никак не мешая другим, но лучше в стороне стоять, существованием дорожа своим. Мало кто такого придерживаться будет, тогда притчи “Лисица и ёж” напоминание он не забудет. Задумала лиса отведать ежа – вкусной показалась ей сия еда. Исколола морду, так мяса и не вкусив, могла ведь и не делать усилий бесплотных таких.

В притче “Услужливый комар” случилось карете застрять. И комар взялся в том помогать. Искусал всякого, пока не тронулась карета в путь. Значит комар помог. Сомневается ли в том кто-нибудь? Или вот притча “Тяжёлый комар”. Там комар в кроне дуба поселился, тут же ветер налетел, и дуб тот повалился. Кто свалил дерево? Комар! Тем он сам хвалился, и хвалиться он тем не переставал. В притче “Кукушка и ребята” решила кукушка гордиться, кукованием заполняется лес. Разве станут её голосу подражать? Значит есть в том людей интерес. Сумароков строг, про бездарей возглашая. Проще хвалить доступное тебе, высокое искусство за тяжесть исполнения всё чаще отвергая. Притча “Сова и зеркало” про обыденность сообщает. Сова красива, и в зеркале красоту свою наблюдает. А не понравится, так зеркало разобьёт. Не хватало ей будто больше забот.

“Отчаянная вдова” – притча о том, как умерший муж деревянной статуей пришёл в дом. После случились холода, отправилась статуя тогда на дрова. Отчаянными выглядят и “Деревенские бабы” в притче о них, они голосят всех громче о проблемах своих. Взялись бы бабы сами всё делать, за что произносят укор. Вот бы посмеялся на селе про их дела каждый двор.

Для ума полезно притчу “Скупой и кружка” прочитать, дабы просящих о чём-то натуру узнать. Случилось одному задумать людей провести, серебряную кружку он оброненную в воду просил проходящих найти. Не отказывал никто, кружку прибрать желая, с мыслями о серебре они погружались, ныряя. Когда всплывали, кружки не найдя, не находили и одежды, за доверчивость себя кляня. Для ума пригодится и притча “Слепой и зрячий”. Вот её сказ: колотил слепой зрячего в ночи, пока не настал зрячего час – стоило пробудиться солнцу, слепой преимущество потерял, уж тогда-то зрячий ему бока и намял. Ясно должно быть – держись доступных возможностей тебе, не окажешься тогда ты в беде.

Пригодится уму и притча “Жалостливая девушка” – про женскую она суть. Может начнут юнцы разбирать достающийся в их распоряжение путь. Принимала девушка подарки – к ней парень любовью пылал. Взаимностью не отвечала – любви накал её скорей забавлял. Такая девица отравит мужскую душу, не дав ничего взамен. Спрашивается, доколе следует соглашаться? Иных разве не хватает проблем?

“Мышачья просьба” – ещё притча о глупости одна. Пожалуй, жизнь очень сложна. Как её не облегчай, легче не станет. Никто никого в том никак не обманет. Желали мыши короля, чтобы всем их желаниям соответствовал он. Как не старались, выбор их был обречён. Не устраивали короли, пока не стал королём кот, тогда и поняли мыши, может и читатель поймёт. Похожий сюжет в притче “Дворовые птицы и куропатка”, где птицы гоняли зверя не под стать сараю, обижали его, собирались против в стаю, и выпорхнул обиженный, незачем ему среди столь дикого зверя жить, лучше в небо подальше от свар подобных воспарить.

Дабы четвёртую книгу притч завершить, о последней притче нужно сообщить. Имя ей “Мид”, на Мидаса она намекает, того царя, что ушами осла обладает. Случилось цирюльнику уши увидеть, как тут же разнеслась о них молва. О чём бы добром… но толпа, увы, толпа.

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга IV. Часть I” (1762-69)

Сумароков Притчи

О всех притчах трудно рассказать, с каждой книгой Сумароков не перестаёт нас удивлять. Всё равно не получится одолеть их все разом в один присест, тут не о Крылове речь – басни Крылова за пару часов и малое дитя съест. Попробуй осилить множество сюжетов, дать оценку им сумей. Пожалуй, нет для читателя к выполнению просьбы сильней. Если брать для примера четвёртую книгу притч, там оных пятьдесят восемь дано. Придётся согласиться, знакомиться с ними не так-то легко. Пусть краток Сумароков, главное к сути подводит он, потому приходится сетовать, что потомку притч его сюжет плохо знаком, либо знаком, но о Сумарокове никто не вспоминает. Надо бы помнить, но нельзя забыть, чего никто не знает.

Взывал прохожий к Зевсу, дабы бурю тот отвёл, но знал бы, что тогда бы он обрёл: в кустах сидел разбойник, стрелу в него пустил, ветер стрелу ту с цели сбил. Так вот о том и речь, что мирись с неугодным тебе, поживёшь ты тогда на радость всем и самому себе. Притчи “Прохожий и буря” о том сюжет: не ищите помощи, как бы не случилось от помощи бед.

Змея, что цирюльником была, убить решила не кого-нибудь… слона. Притча “Змея и слон” как раз о тех жизни эпизодах, когда надо в желаниях придерживаться разумных подходов. Убьёт она слона, а дальше как быть? Слону, убитому, останется упасть и змею раздавить.

Вот кошка и лиса. Одна полезна дома, другая – нет. Только собакам безразлично, возьмут они за лисой да за кошкой след. Куда не старайся бежать, спасения трудно сыскать, был бы повод морду от мыслей к телу близких задирать. Притча “Лисица и кошка” напомнит, как прока мало от хотений, просто будь готов к возможной перемене мнений, лучше с недругом найти общий язык. Впрочем, зверь с зверем в природе дружить не очень привык.

Низкий умом пред высшими низок, а пред подобными себе дюже высок. Как в притче “Заяц и лягушки” бежал косой, покуда убегать он мог. Его лягушки хвалили, завистью хоть полнись, если бы не понимание, что от трусости в том беге у зайца поджилки тряслись.

Любят люди говорить: на его бы месте я. Слов не стыдясь, говорят. Для таких людей у Сумарокова притча “Александр и Парменион”, где о том же галдят. Это как вообразить собою Александра, Македонским кого мы зовём. Но, хотелось бы знать, он тут вообще-то причём? А дело такое: за других судить не берись. С такими мыслями лучше простись! Добейся того же, тогда и сможешь сказать. До той поры лучше будет молчать.

Притча “Генрих IV и вдова”… в общем, не делите того, чего не дано справедливым судом поделить никогда. В притче “Пучок лучины” есть совет держаться друг друга, тогда не будет в одиночества туго. “Змея согретая” о змее на груди, как не согревай – она вонзит в тебя клыки. Притча “Шалунья” про такую особу, что по-французски говорит, не зная, какой смысл за каждым словом иностранным стоит. “Медведь-танцовщик”, как медведь приехал к своим, где-то погостив, стал порядки тамошние наводить… да ему сказали: не надо нам наставлений твоих.

В притче “Господин-лжец” барин попросил слугу поправлять, ежели где врёт. Что же, у слуги от поправок не замолкал рот. В притче “Невеста за столом” невеста ела, а наевшись, более невестой быть на свадьбе другой навек перехотела. В притче “Слепой и безногий” сошлись, соответственно, слепой и безногий, порешив, что безногому ноги нужны – они есть у слепого, а слепой не может сам идти: без глаз проблем в мире много. Так лучше соединить усилия, в недостатках достоинства обретя, весьма поучительной оказывается мудрость сия.

“Друг-невежа” – о медведе сказ, он с мужиком дружил. Как-то мух отгонял, ну и по роже мужицкой хлопнул изо всех сил. Что тут пенять, коли старался друг. Хорошо, ежели от такой заботы мужика хватил только испуг. Притча “Паук и служанка” всё про того же паука муку, не может он усвоить простую науку. Как не плети красоту, не хвастайся ею: сметут в один миг, по достоинству не оценив твою затею. “Красильщик и угольщик” – притча об оценке мира: про то, как оценивают, довольствуясь лишь внешним видом. Ежели чёрен снаружи, значит и душа черна. Ежели красив – и душа красна. Хотя чаще бывает наоборот, попробуй в том переубедить народ.

Вот притча “Ось и бык” гласит: кого везут, тот строит господина, а кто тащит… ну, скотина – он, и есть скотина. Так ось скрипела всю дорогу, тяжко ей трудиться, трудно колёса крутить. Бык молча тащил повозку, не думая жалоб предъявить. В самом деле, лучше молчать, выполняя порученное дело, нежели ничего не делать, зато кричать о тяжести труда своего громко и смело.

Про собак устанешь притчи сочинять. Однако, “Собака на сенокосе” – притча про собаку опять. На носу пир, но не до того, надо сено охранять, в пустую лаять приятней всего. Коли про еду, то притча “Жар и стужа” гласит: муж дома голодный, зато у любовницы сыт. Немного о другом, в притче “Возница пьяный” хлестал лошадей, без дела – так ему веселей. И ещё одна про “Французский язык” – о наболевшем для русского прежних веков она гласит. Во Франции достаточно язык знать, как все дороги открыты. Ни науки не надо, ни прочих сует. А в России учиться полезному люди привыкли, да от знаний русскому толку не было и нет. Кто французским владеет – почёта достоин. Очень заметно, Сумароков этим весьма недоволен.

Притча “Арапское лето” о солнце представление даёт. Солнце везде одинаковый жар раздаёт. Так думали девицы, понимая явно, одинаково повсюду должно быть холодно и жарко. “Посол осёл” – притча про возмущение граждан страны одной, куда прислали посла с ослиной душой. Рассудили все – ослов итак порядком у них, и без таких послов понятен должен быть сей стих. Ежели так, то притча “Дурак и часы”. С солнечными часами свои сверял дурак, и понял он, отстают солнечные часы. Бывает и так. Либо ещё об одной глупости притча “Цыганка”. Женщина обратилась с просьбой помочь, желает ребёнка, никак его сделать с мужем невмочь. Рассудила цыганка о бессилии своём, женщине цыган – лучший помощник в деле таком.

В притче “Брат и сестра” брат мотом был, никто его им перестать быть не убедил. Сестра сказала – мотом не будь, он ей ответил – любить позабудь. Потому мотом в притче брату суждено навечно остаться, каждому своим страстям дано предаваться. В притче “Ребята и рак” случилось раку укусить кого-то из ребят, за то его наказать решили. И знаете как? Утопили беднягу, далеко не отходя. Понимала ли, какой поступок совершила, ребятня?

“Муж – пьяница” – ещё о глупости притча. Жена решила придумать, как мужу с водкой проститься. Только заснул, она его в гроб положила, и, само собой, почти похоронила. Опечалился муж, в гробе очнувшись? Отнюдь, водку затребовал, так ни разу умом в нужную сторону не повернувшись.

» Read more

Василий Тредиаковский “Тилемахида” (1766)

Тредиаковский Тилемахида

Один из крупнейших трудов Тредиаковского – перевод “Приключений Телемака” за авторством Франсуа Фенелона. Делал то Василий с желанием пробудить в русскоязычном читателе стремление к познанию прекрасного. Перевод был подан в виде героического сказания о деяниях сына Одиссея, отправившегося на поиски отца, о странствиях которого написал Гомер. В качестве формы подачи было выбрано подобие античного стихосложения, будто должное приблизить к примерному осознанию величия искусства древних греков. Единственный момент мешает насладиться творческими изысканиями Тредиаковского – нежелание вникать в кропотливый труд Василия, что услужливо предварял каждую главу её кратким пересказом. Ознакомившись с должными стать известными событиями, попытавшись вчитаться в стихотворство без каких-либо намёков на само стихотворство, читатель ещё при жизни Василия разводил руками, считая “Тилемахиду” способом для наказания нерадивых учеников.

Нет нужды разбираться непосредственно в приключениях Телемака. Это плод человеческой фантазии, угодный к трактованию любым способом. Можно отправить сына по следам отца, а можно проложить для него другой путь. Проще, разумеется, пустить как раз по следам, иной раз действуя на опережение. До наших дней дошло достаточно художественных произведений, где хорошо удаётся проследить за множеством нюансов, и где важнее всё-таки судьба участвовавших в Троянской войне лиц, нежели опосредованно к ней причастных персонажей. На беду Телемака, он из числа причастных, поэтому любой его шаг – оторванный от основной канвы сюжет, обречённый на вечное следование рядом с событиями, не способный на них оказать существенного влияния.

Тредиаковский переводил Фенелона, но насколько точно – судить сложно. Для этого надо уделить время и ознакомиться с прочими переводами произведения. Ежели кто решится исполнить такую задачу, то он заранее готов к отсутствию интереса со стороны читателя. Объяснение тому очевидно – мифотворчество последующих веков пошло по другому пути, предпочтя забыть мифологию древности, сделав выбор в пользу верований тёмных и средних веков, всё согласно тому же неувядающему романтизму, так и не ставшему для Тредиаковского близким. И тут причина такая же понятная! Василий просто не успел стать свидетелем смерти академических пристрастий, довольно быстро уступивших место новому поколению литературных предпочтений.

Несмотря на важность, поэтика античных авторов чаще всего претерпевает отторжение. Русскоязычный читатель не может её принять, не имеющий возможности для адекватного восприятия, связанного с языковым барьером, мешающим даже адекватной возможности создать хотя бы подобие. Остаётся слагать в возвышенных тонах, уповая на заложенную в повествование гордость действующих лиц, вещающих о доставшемся им для свершения важном деле. Только в таком духе получается говорить про античные поэмы, тогда как никак иначе того сделать нельзя. И никакой гекзаметр не станет помощником, излишне противоестественный уху человека, привыкшего к русской речи.

Тредиаковский это отлично понимал. Но он понимал и то, что сложная для усвоения поэзия – это признак, должный ставить высокое искусство над лёгкостью народного стихосложения. У него получалось, будто героическая поэма должна звучать громко, надменно и становиться испытанием для стремящегося понять её содержание. Тогда как сами древние греки ни о чём подобном не мыслили, создавая поэтические произведения, дабы петь их под музыкальное сопровождение. Возможно ли такое проделать с “Тилемахидой”? Лучше и не пытаться.

“Приключения Телемака” стали непреодолимой стеной, в очередной раз отгородившей Тредиаковского от читателя. Василий не стремился создать искусство для всех, специально находя способы его усложнения. Потому становится непонятным, зачем Тредиаковскому вообще требовалось задумываться над структуризацией русского языка.

» Read more

Лидия Чуковская “Записки об Анне Ахматовой. Том II” (1993)

Чуковская Записки об Анне Ахматовой Том 2

Второй том записок охватывает период с 1952 по 1962 год. После его публикации Лидия Чуковская была выдвинута на соискание Госпремии, которую получила за 1994 год. Последующий – третий том – оказался вне внимания, и вышел он уже после смерти Чуковской.

Минула война, Ахматова и Чуковская снова встретились. Теперь Ахматова – нежелательное лицо в государстве. Анна нужна Советскому Союзу в качестве доказательства отсутствия диктатуры, её стихотворения не публикуют, она живёт переводами. Чуковская в той же мере сопротивлялась государственной идеологии, резко выступая против любых проявлений неправдоподобия. Например, Лидия высказывалась против растиражированной писательницы Осеевой, прямо указывая на преднамеренное пропагандирование советских ценностей. Но, вместе с тем, личность Чуковской становится сложной для понимания. С одной стороны – она выступает в роли верного оруженосца Ахматовой, с другой – противится некоторым её суждениям.

Записки об Анне Ахматовой растворились в повседневности. Ахматова в них играет опосредованное значение. Прежде всего Лидия рассказывает о своих мыслях и минувшей эпохе. Она делится впечатлениями о творчестве писателя Рязанского (Солженицына), уделяет особое внимание конфликту Пастернака с государством. Читатель задумается, кто для повествования важнее. С одинаковым чувством важности Чуковская подошла ко всем троим, выражая сугубо своё мнение, утверждающее её в оппозиционных воззрениях.

В очередной раз забыт Лев Гумилёв, вернувшийся из лагеря, дабы отправиться обратно. Казалось бы, сын Ахматовой заслуживал больше места на страницах записок, вместо тех же Рязанского и Пастернака. Безусловно, особенность советского государства тех времён имеет значение, однако требуется проводить разграничение. Ежели поставлена цель писать об определённом, не надо забывать и переключаться на происходившие параллельно события, либо уделять им не так много внимания. Понятно, Чуковская почувствовала возможность выражаться открыто, чем она и пользовалась. Но причём тут тогда Ахматова?

Ахматова теряется для читателя. Он видит её существование в качестве переводчика иностранной поэзии. Анне ничего другого и не оставалось, как удовлетворять требования издательств, продолжавших с нею поддерживать сотрудничество. Но разве Ахматова не могла согласиться с требованиями? Требовалось не так много, и угождать не было нужды. Творец всегда найдёт способность для самовыражения. Существовали и иные нейтральные способы творить. Допустимо переквалифицироваться в детские поэты или писать об ином. Ничего не мешало самую малость уподобиться в творчестве той же Осеевой.

Нет сомнений, требования советского государства казались абсурдными. Ежели пишешь произведение, тогда покажи борьбу народа. Если критикуешь произведение, оценивай это со стороны борьбы народа. С надетыми шорами далеко не уедешь – ценность подобного творчества обязательно будет приравнена к нулю. Опять же, не все граждане Советского Союза от этого страдали. Некоторые с чистой совестью соглашались с линией партии, творя во имя её славы, считая то вполне необходимым обществу. Ахматовой и Чуковской мешал естественный фактор – они родились до установления советской власти, их мировоззрение формировалось при иных условиях, поэтому образ мысли никак не может соответствовать им вменяемым требованиям. Разумеется, они противились, считая ниже достоинства потворствовать.

Кто же ищет лучшей доли в современности? Обязательно находятся моменты, которые не устраивают. В абсолют возводится в том числе и мелочь. Но судить о режиме Сталина в оправдывающих тонах не получится, ровно как и о правлении Николая I, о ком Чуковская написала в окончании второго тома записок. Ею приведён пример порки бунтовщиков-поляков, забитых шпицрутенами до смерти. Остаётся понимать, когда нет причин для объективного недовольства – лучше не проявлять возмущения. Как знать, тихое время без репрессий когда-нибудь закончится, только отчего-то именно тогда замолкает голос всякого, кому прежде хватало духа говорить.

» Read more

Михаил Гаспаров “Русские стихи 1890-х – 1925-го годов в комментариях” (1984, 1993)

Гаспаров Русские стихи

Любая поэзия прекрасна – просто следует найти возможность её по достоинству оценить. Именно так должен был считать Михаил Гаспаров. Он предложил читателю поэтические изыскания почти ста поэтов. Каждый из них стремился дать новое слово в понимании присущей ему склонности к творчеству. Если смотреть на всё проще, то муки российских и советских поэтов проще назвать страстями по футуризму. Собственно, тем каждый из них и занимался, извращаясь на угодный ему лад. Осталось всему этому дать обобщающую характеристику, систематизировать и представить в виде научного труда, что Михаил Гаспаров и осуществил.

Поэзия может писаться прозой. Это делается за счёт рифмы, ритмики, подачи текста и множества иных способов, позволяющих относить прозу к поэзии. Белый, свободный стих, либо метрическая, мнимая проза, а то и использование элементов графики при расположении слов – всё это элементы, дающие писателю право на самовыражение. Вполне допустимы и такие явления, вроде моностиха (стихотворение одной строчкой), акростиха, месостиха и телестиха (по первым буквам или иным можно дополнительно прочитать некоторое скрытое послание). Есть ещё и палиндромон, когда строчки можно читать к тому же и задом наперёд.

Поэзия древности не использовала рифму, основываясь на других принципах. Гаспаров рассказывает и об этом, но оговаривается, не всё можно отразить в переводе, поскольку, чем не пример, русский язык не имеет длинных и коротких гласных звуков, вследствие чего никак не получится передать красоту стиха античных авторов. Но всё-таки разрабатываются правила, пусть и не дающие схожего представления, зато худо-бедно позволяющие хотя бы на самую малость понять должное быть прекрасным.

Русская поэзия не сразу признала рифму. Находились деятели, долго от неё отказывавшиеся. Но в наше время рифма – это и есть поэзия, иначе современный читатель её за оную не принимает, либо относится с большим скепсисом. Впрочем, рифма – особое явление, не всегда правильно понимаемое. В классическом представлении – это незыблемое понятие, придерживающееся правила красоты, благозвучия и схожести. Футуристы разрушили былое мнение, позволив рифме повторяться частично и полностью. И самое основное, тут уже разговор о графоманстве, рифма уподобилась растяжимому понятию. Рвущимся творить футуристам хватало слабого созвучия, дабы уже за то считать несхожесть допустимой. И поныне поэты не брезгуют данным приёмом, чаще всего не имеющие сил, желания и терпения работать над ими “выстраданным”.

И всё-таки, все вопросы снимаются, если поэтическое произведение придерживается определённых правил, ни в чём от них не отступая. Должно быть видно – поэт старался выразиться определённым образом, а не сложил слова под видом стихотворения. Тут особенно хорошо помогает видение поэзии через осознание принятых в иных культурах традиций. Хорошо известна японская система построения стихотворений, основанная на определённом количестве слогов в строках. Менее известны традиции испанских хугларов, французских жонглёров и прочих исполнителей средневековой поэзии, придерживавшихся чётких рамок в исполняемых ими произведениях. Гаспаров приводит в пример следующие стихотворные формы: триолет, рондель, рондо, вилланель, ритурнель, глосса, газель, рубаи, концона. И при этом Михаил забыл про традиционные для англосаксов и германцев напевы, построенные на собственной игре созвучием, проистекающем от взаимной связи сообщаемого в строках.

Остаётся сделать заключение. Как не относись к поэзии, стремится её осознавать вовсе не нужно. Должно быть понятно, о чём хотел сказать автор. Прочее оставим литературоведам, желающим уяснить и без того ясное – всему должен быть присущ здравый смысл. Ежели футуристы стремились придерживаться необходимости изыскивать для поэзии новые способы подачи – они с этим умело справлялись.

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга III. Часть II” (1762-69)

Сумароков Притчи

Притча – она для показа жизни даётся, когда для того иного способа никак не найдётся. Всякое бывает, ибо как бывать такому, коли собаки решат уйти из дому? Невозможно! То против их естества, тогда по такому случаю притча “Криводогадливые собаки” сложена. Коли хозяева кушают зверей, не могут прожить без мяса и нескольких дней, значит и до собак они доберутся, оттого и решили те – лучше поскорее прочь они уберутся. Собакам понимание устройства мира не дано, но принимать смерть они напрасно не желают всё равно. Ушли от хозяев, никак не понимая, что их не станут есть – на цепи их держать была цель иная. О том же притча “Телёнок”, где ели телят, и собаки подумали – будут есть и собак.

“Кораблекрушение” и “Осада Византии” – притч связкой данная суть, ими покажет Сумароков, какой выбирать лучше путь. Разыгралась буря на море, снизошёл Бог до людей, сказав им, чтобы прыгали за борт они как можно скорей, он поможет им до берега доплыть. Такое единицы решили испробовать, наказ Бога осуществить. Прочие утонули, не вверившись творца речам, поглотил их вместе с судном океан. Примерно было в Византии, когда Магомет к стенам подошёл, ждавший, дабы каждый житель Царьграда разум обрёл, вышел прочь, отказавшись от града родного, да не уходили люди, упрашивания от бед избавления Бога. Так и умрут, ибо нужно силы соизмерять, кое в чём надо меру желаниям знать. А если люди сбежали бы, далеко им уйти тогда суждено? Отнюдь, потянет прошлое на такое же дно. В пример притча “Две козы” приведена, где козы от псов убежали, заспорив после, чьих козьих предков больше уважали. Пока спорили, псы настигли этих коз… и загрызли, доказывать псам ничего не пришлось.

Голова нужна, если думать желается. Кому не нужна, тот с нею прощается. Примерно, вроде притчи “Чурбаны” сюжет, о прожившем мужике порядочно лет. Не нажил он детей, решил из чурбанов смастерить, сможет такими деревяшками плоть от плоти своей заменить. Только из чурбана созданный, чурбаном и останется, с дурным поведением он никому никогда не понравится. Не получится дереву человечнее стать, ведь не может, допустим, черепаха летать. В который раз обратится Сумароков к с древности известному мотиву, притчей “Летящая черепаха” снова покажет черепахи кончину. Упросит та орла обучить мастерству полёта, неважно, что нет крыльев – не орла то будет забота. Воспарит черепаха, над землёю взлетев, но летать не суждено – упадёт, осуществить мечту не сумев.

Притча “Чинолюбивая свинья” – о свинье, чинов пожелавшей. Зачем? Думала быть приглашённой в высший свет. Там, говорят, подают свинину на обед. Впору запутаться, для чего такого могла свинья пожелать. Впрочем, кто к чинам стремится, готов с потрохами себе подобных сжирать. Ничего тут не поделаешь никак, всякое существо – самому себе враг. Взять притчу “Орёл”, где птица обронила перо, что на изготовление стрелы тут же пошло. Той стрелой суждено быть пронзённым орлу, потому-то каждый из нас – рождённый готовым для подмоги злу.

Добром жить попробовать стоит определённо. Запомнить об этом притчу “Ворона и воронёнок” не сложно. Некогда ворона натворила бед, друзей теперь у неё вовсе нет. Случилось заболеть сыну её, стала искать – вдруг поможет кто. Все от вороны нос воротили, помня о былом, теперь пусть и ворона столкнётся с творимым раньше ею же злом. Немного не об этом, но всё же, притча “Олимпу посвящённые деревья” Сумароковым сообщена, там к каждому богу своя растительность приобщена. Сиротами деревья бесплодные остались, их боги сторонились, их плодами не наслаждались.

О милости не только люди богов просят, боги сами готовы упрашивать Юпитера, если чего-то не сносят. Имелась “Просьба Минервы и Венеры”, желали своеобразного они. Венере, например, не нравились те, кто не способен был существовать ради любви. Упросила Юпитера она всех таковых умертвить. Пришлось тому младенцев и юношей незрелых погубить. Когда же Минерва пожелала изничтожить невежд и дураков, Юпитер за себя испугался, сломать себе шею он не был готов.

Среди богов Олимпа был бог Эрот, выше прочих, кто мифологию твёрдо знает – тот поймёт. А кто не знает, тот поверит Сумарокову, ибо Александр решил, нужно, чтобы ответственный за любовь дурашливым был. Собственно, “Любовь и дурачество” должны вместе идти рядом, иначе от серьёзности в любви изойдут люди ядом. Мысль по себе так уж, но всякое может быть. Вроде притчи “Льдина и камень”, про ребёнка и голод там Сумароков стал говорить.

Вот притча “Отпускная” – сарказма полна. Знает читатель, как ему порою свобода нужна. Только он обязательствами пред всеми связан. Себе и прочим он многим обязан. Так и на судне человек просил отпуск ему предоставить, в чём капитана увериться не мог он никак заставить. Однажды, отчасти повезло, дать отпускную было решено. Правда, человек уже не нуждался, ибо корабль тонул, опускаясь на дно. Получается, отпуск обязательно даётся, желал бы при схожих обстоятельствах его получить кто.

То и дело о природе заходит речь. Природа – всему определила значение. Про неё едва ли не каждое притчи вид принявшее у Сумарокова стихотворение. Что природа дала, тем и пользуйся, не ищи другого. Выжать воду из камня не пытайся, её в других местах много. Тут, конечно. Сумароков не прав. Не знает, что камень почти влагу источает, поутру мокрым став. И всё же притчу “Непреодолимая природа” он сложил, и тем нисколько читателя не утомил.

В притче “Лисица и ёж” мудрость дана. Как-то лиса была обречена. Застряла в болоте, выбраться не может, гнус её облепил, кровь пьёт и мясо её гложет. Случилось мимо ежу бежать, решил лисе он помощь оказать. Тому воспротивилась лисица, знавшая басню, где о синице в руке говорится. Ёж мог лишь гнус прогнать, тем облегчение лисице дать. Да гнус насытился, прилип и недвижим, спугни его, и будешь новым гнусом – голодным – снова томим. Тут бы притчу “Ружьё” применить, узнав, что оружие без стрелка не может опасным быть.

Один птичник город для птиц создавал, но с условием, чтобы залетая, никто обратно не вылетал. Притча “Птичник и скворец” раскрывает секрет, отчего в таком городе жителей нет. Каких не обещай райских кущ, сколько не зазывай, а ежели выйти нельзя будет, тогда жильцов не ожидай. Всегда полагается человеку давать свободу, ему решать нужно, как питаться, где находить воду. Подобно вороне из притчи “Кувшин”, что был влагой полним. Пожелала ворона испить воды, достать до дна не умея. Уронила его, но вода не вытекла из горлышка: плохая затея. Решение просто далось, ведь камни в кувшин кинуть можно, тогда уровень воды станет выше. Вот и пей ворона, более не опрокидывая, осторожно.

Читатель должен знать, сюжет сказки о козлятах без мамы-козы ему известен, тогда он будет к Сумарокову и с собою честен. Притча “Козлёнок” ровно о том, и волк во строках стихотворных пытался в доверие к козлёнку войти, да знал козлёнок голос мамы-козы. Есть голова на плечах у зверя сего, может и он знал о притче “Безмозглая голова” хотя бы кое-что? Ясно ему – без ума голова не нужна. Ровно как и согласно притче “Кружка” – оная приспособлена скорее для вина, ибо будучи до краёв наполненной прежде, продолжает источать аромат винный, хотя пуста, но внушает сохраняться надежде.

“Калигулина лошадь” – притча о сенаторе императора Калигулы времён. И пусть тот сенатор был дворцовым конём. Ему честь и почёт, чего конь не понимал, свои обязанности водовоза он в прежней мере исполнял. Хватает несуразностей, куда не посмотри. На притчу “Стряпчий” взоры читательские обрати. Пришёл мужик в суд, думая заявление писать. Знал ли он, что самому суду придётся ещё больше отдать?

О притче “Сократов дом” стоит сказать немного слов. Сей дом мал, не хватит гостям стульев и столов. Всё потому, ибо Сократ знал, его друзьям не требуется нужного им свыше, уместятся все в чулане, а если надо будет, то и на крыше. Не мог не знать он и про басню о море и пастухе, у Сумарокова название “Пастух-мореплаватель” имеющую. Сквозь века только глубокой мудростью веющую. Как известно, задумал пастух продать овец и стать купцом, ибо выгоду сулит быть торговым дельцом. Да разыгралась буря на море и потонуло всё добро, так остался пастух вовсе без всего. Сидел бы и дальше на берегу с отарой овец, не испытывать ему воли роковой случайности от силы небес.

Помнил Сократ и басню о гладиаторе и льве его обласкавшем, ибо тот кормил льва, другом ему потому ставшим. На свой лад Сумароков сложил притчу “Осужденник и лев”, показав сходные события. Да уж, басни одного баснописца зная, басни другого заранее понимаешь, даже к чтению не приступая. Потому не ищи истину в притче “Истина”, ибо уплыло всё, что у тебя было, и притча “Надежда” то никак не изменила. Вредно думать, будто можешь иметь то, чего нет у других. И притчи “Бред” и “Глупость” как раз из таких.

Есть притча “Супружество”, возведённое позже одним ирландским писателем в абсолют, там роза шипами пронзала тело её нектар пьющего, пронзала она его же и тут. Вторит тому притча “Любовь”, где сообщается важное суждение – достойное знания для всякого человека мнение. Не стоит ждать, будто измельчает река, нужно действовать, ибо к тому побуждает судьба. Кто любит, думая чувств ответных дождаться, тот верное не знает, что то бесконечно может продолжаться.

» Read more

Александр Сумароков “Притчи. Книга III. Часть I” (1762-69)

Сумароков Притчи

Таков Сумароков, таковы притчи, его умом рождённые, к его сожалению растаять в безвестности обречённые. Померкнет слава творца мудрости в стихах, потерпит многолетний труд Сумарокова крах. Он пытался, особо с формой не играя, создавал и тому был рад, себя тем на подвиги новые подготовляя. Впереди ещё порядочно притч, хватило бы сил их все объять, для того надо усилия читателю прилагать.

Сразу к делу. Пьяных сторонится ли кто-нибудь? Видя выпивших, не проще ли с их пути свернуть? Всякое возможно, тому притча “Сатир и гнусные люди” в пример. Она не о том, как важно придерживаться хороших манер. Высказал пьяному в лицо думы свои сатир, испортил собравшимся радость и пир. За то его без лишних раздумий помяли. Вины за то пьяные за собой никакой не знали. Что советует Сумароков? Говорит: молча мимо проходить. Совет верный! Здоровья трезвому иначе на долго не сможет хватить.

Притча “Птаха и дочь её” – мудрость ещё одна. Про мышление птиц повествует она. Случилось хозяину поля задаться желанием срезать зерно. Зачем ждать? Когда оно созрело давно. Планы есть, он думает то сделать сам, но ленится, обращаясь за помощью к друзьям. Птахи улетать не спешили, ибо известно им – никто зерно не пожнёт, пока хозяина рука сама не пройдётся по ним.

Мудрость третья – про бахвальство она, повествует про, как пению волк обучал козла. “Волк и козлёнок” – название притчи той, по её сюжету по лесу раздался волчий вой. Козёл дрожал, не смея отвечать. А волк не знал – ему пора бежать. Ведь слышен вой – собаки взяли след, не козлёнок пойдёт волку на обед! Прослышали охотники вой волка и за собаками пошли, посему, коли дело задумал – делай, не жди.

Мудрость важнее прочих – притча “Соловей и кошка”. Послушай её читатель – будет тебе за то золотая ложка. Как-то пела кошка песни соловью, из клетки улететь побуждая. Поверил тому соловей, правды всей не зная. Ему говорили: нельзя в клетке томиться. Его убеждали: нельзя чужой воле покориться. И послушал соловей кошку, клетку покинув, свободу обретя. Да только оказался он в желудке кошки, ничего за клеткой не найдя. Посему, читатель, знай, глаза и уши никогда не закрывай! Поверь, иная клетка не хуже свободы, потому как иная свобода – те же самые невзгоды.

Но кошки не все злы: скажет читатель. Тогда притча “Кот и мыши” покажет, каков истинный из кота доброжелатель. Не суть в том – кот или кошка. Подумай основательнее, читатель, немножко. Под сим зверем всякий хитрец скрывается, и даже тот, что вполне законно за счёт других побирается. Будет драть три шкуры, покоя не умея найти. Такому верить? Уже лучше сразу в иной мир отойти. Не верь! И расскажи о том другим. Глядишь, не мышью, а человеком разумным больше станет одним.

Бывает всякое, “Пармский сыр” увидала лиса на колодца дне. Задумала спрыгнуть, забрать сыр сей себе. А он ли там был, или то всего лишь отражение луны? В любом случае, сидеть лисе на дне, кончая там же свои дни. Благо волк пробегал, и он обманут был. Эх, читатель себе, наверное, всякое развитие вообразил. Отнюдь, устроил Сумароков отдых от мудрых стихов. Приём этот в поэзии никак не нов.

Ясно дело, “Волчонок собакою” будет пока мал, но когда вырастет, в той же мере ясно будет – кто овец убивал. О том же притча “Волк пастухов друг”, если кто с волками дружбу решит завести вдруг. “Пёс, не терпящий нападения” продолжит тему, ведь пёс – это зверь, который смирен – этому верь. До той поры в собаке спит натура волка, покуда не собьёт её обидою кто с толка, тогда смиренное создание покажет прыть, будет стараться обидчика укусить. Всё это – природа. С этим не сладишь. Притчей “Война за бабки” ничего не поправишь. Кратко сказано – за детей отцы ответят, а за отцов ответят соседи. Почему же на мысль приходят шатуны-медведи? Не накопили жиру, ежели доказать пытаются правду, на силу ссылаясь. Со стороны видно, делают так, себя только пугаясь.

На новый лад притча о слабости других сложена, называется “Пени Адаму и Еве” она. Будто за грехи Евы человек вынужден страдать, изгнанный из рая – муки претерпевать. Так ли? Давайте представим иначе. Отправим мужика, где накормят его побогаче. Наестся так, что не сможет из-за стола встать, но будет ещё он кое о чём обязательно знать. Есть блюдо одно, скрытое от взора, его не открывать, другого нет уговора. Как поступит мужик? Любопытство победит. Так разве грех Евы он справедливо винит?

Вообще, человек – создание странное, выше нужного требует он. Вечно стенает так, будто живёт и на страдания обречён. Жара не нравится ему, и холод не по нраву. Желает питаться вкусно, и не есть отраву. Работать ленится, комфорт ему подай. Он и Богу скажет: “Новый календарь” создай, хочу без хлопот до скончания дней жить, никогда не горевать, обязательно сытым быть. Сам к тому ничего не в силах предложить человек, о чём неизменно выражает недовольство который уж век.

Человек – не божество, скорее – осёл. Он – идол бога, подобием его быть предпочёл. Он вершит дела, мня за собою право на то, думая, будто он наделённое таким правом существо. А по сути, обратиться к притче “Надутый гордостью осёл” необходимо, дабы увидеть, насколько окружающее оказывается мнимо. Тащил осёл идола, отбивали люди идолу почёт, что видел осёл, и никак того не поймёт, почему он тащит телегу, а люди кланяются ему, значит, такой почёт отдают ослу одному. Так и человек, которому некому по спине дать плетей, потому он считает, что самый достойный почитания из людей.

Такое свойственно, есть на то разумный ответ. Притчей “По трудам на покой” увидим, почему иного выбора нет. С малых лет человеку прощаются его дела, и мать от злых поступков его не уберегла. Из-за попустительства, когда дозволено всё было, выросло из ребёнка такое, что бы лучше в младенчестве бы и убило. Не порицаемый за проступки, выгораживаемый каждый раз, он по кривому пути пойдёт, и будет вором или кем похуже. Это – раз! Во-вторых, обвинит во всём он не общество, желающее его наказать, винить он будет как раз отца и мать. Значит, ребёнок должен знать о плохом, ибо иначе как плохое понять сможет он? Если его от плохого с малых лет не отвращать, будет он злым умыслом себя постоянно противным питать.

Вот пример – притча “Секира”. У мужика топор в реку упал. И мужик склонился у берега: о топоре зарыдал. Слёзы ронял, покуда не сжалились над ним боги, взамен дали топор из золота, ведь они к страдающим не строги. Но мужик отказался. Не принял и топор из серебра. Ему нужен тот, что река забрала. И получил топор, который обронил, за что мужик богов возблагодарил. То видел другой мужик, о наживе смекнувший. Топор вроде обронил, может спьяну уснувший. Стал просить богов о золотом топоре, ибо такой желает, да отчего-то именно золотой никто и не предлагает. От такого мужика боги отвернулись, противен он им, пусть остаётся вовсе без топора, коли жадностью полним.

Всякому даётся по заслугам его. Больше не возьмёшь, иначе всё потеряешь. С притчей “Раздел” о том скорее то понимать станешь. Случилась война, кою устроили лев, осёл и лисица, после решившие за счёт поверженных обогатиться. Осёл пожелал поделить на три части добытое в бою, из-за чего он быстро сложил голову свою. Льву не понравились суждения осла, о чём лисица сразу поняла. Горсточки добычи ей вполне хватило. Почему? Смерть осла её от богатств отвратила.

Есть и такое, чему надо особенно учиться. Как знать, в жизни разное может пригодиться. В притче “Два оленя” случилось оленям лужу широкую встретить, порешили преодолеть её, чистыми противоположный берег встретить. Первый олень опасался измараться, шёл он бочком, но всё же слегка вымазался грязью в старании таком. Второй олень наскоком лужу брал, по уши он погрузился, в луже он утопал, и разом выпрыгнул, мокрый весьма, а самое удивительное – шкура его идеально чиста.

Притча “Две крысы” – она про кабак, там одна крыса всё не напьётся никак. А вот притча “Змеи голова и хвост” покажет интересное наблюдение, очень полезное всякому человеку мнение. Разве не замечал никто, как мнит он о чём-то, будто мастер на все руки? Он и в политике мастак, да отчего-то плохо гладит брюки. Он готов армии водить, побед добиваясь, самому себе в том деле без сомнений вверяясь. Но вот яркое сравнение. Не о солдате, генералом мнящем себя. Она о змее, вернее о том, как голова оказалась в районе хвоста. Повёл хвост змею, не различая дороги, не зная ничего, не думая просить подмоги. Ясно должно быть, чем закончится путь для сей светлой головы. К сожалению, омрачившийся гибелью самой змеи.

Не мечтами нужно жить, не снам доверять, надо силы стараться соизмерять. Мало ли мыслей приходит человеку на ум, когда нет в нём веселья, когда он угрюм. Притча “Счастье и сон” пояснит ход мыслей сих, из довольно самых возможно простых. Пример на тему даётся, притчей “Подушка и кафтан” он зовётся. Кафтан перед подушкой храбрился, хозяин с ним недавно напился, деньгами сыпал, не скупился на траты, бедам не бывать, коли насколько они с хозяином богаты. Тому подушка причину знает лучше, ибо она еженощно внимает того богача слезам. Жизнь на широкую ногу понятна, только близок к краху хозяин, что он понимает и сам. Стоит ли радоваться, ежели настолько печально всё? Но каждый видит, что желает видеть, больше не видя ничего.

Вернёмся к ослам, они довольно глупы в Сумарокова притчах. Ещё один “Высокомерный осёл” попался. Отчего-то лев боялся крика петуха. Неизвестно почему, но лев его страшно боялся. Случилось охотиться, лев настиг осла, как раз раздался тогда крик петуха. Задрожал лев, отступил и покорно жертву отпустил. Разумеется, осёл невообразимое о себе возомнил. Стал кричать на льва, преследовал и стращал, покуда петух кричать не перестал. Глупец не ведал, бахвалился чрез меры, ушёл бы сразу, остались бы его кости целы.

Столь же и “Высокомерная муха” в притче есть. Она задумала на воз тяжёлый сесть. Лошак с трудом тот воз тащил, не хватало ему для того сил. Не груз тому причина, муха точно знала, она себя тяжёлой представляла. Узок мир мухи – не будем за то муху судить, ей того не докажешь, её в том всё равно не убедить.

Иного высокомерства заяц о черепахе был, о чём Сумароков притчу “Заяц и черепаха” сложил. Пошла черепаха в Москву, о чём заяц проведал, решив перегнать, а пока он по делам своим бегал. Прошло три месяца, и только тогда тронулся заяц в путь, думая, сможет догнать он черепаху как-нибудь. Да опоздал, черепаха уже в Москве, пускай медленно, но сделала она на благо себе. Посему, ясно итак, не надо спешить, кто спешит – не успеет никак.

На мир всегда нужна глазами смотреть, оценивать возможности и в виду скрытые от внимания обстоятельства иметь. Допустим, как в притче “Обезьяна и медведь” забралась обезьяна на дерево высокое, обозрела всё вокруг, приметив даже самое далёкое. Но стоило вниз посмотреть, смех её пробрал, медведь стался малым, он ей её же хвост напоминал. Смеялась в голос, потешалась, а когда спустилась с дерева, тогда обезьяне и досталось. Мал медведь, пока далеко, а ближе окажется, будет крайне тяжело.

Не смеяться, хвалить нужно. Да не хвалиться, именно хвалить. Надо это запомнить, дабы не забыть. Есть притча “Соловей и кукушка”, в ней важная суть, стоит её запомнить, может поможет умом где блеснуть. Случилось похвалиться кукушке, что повторяют все в лесу её кукушки. Кукукают, словно нравится им эта трель. Хочешь в то верь, хочешь не верь. Соловью никто его песню не вторит, значит пение соловья ничего не стоит. Глупа кукушка или нет, соловей не сможет дать ей вразумительный ответ. Пусть не поют, ибо песнь его сложна, а трель кукушки чрезмерно легка.

Не дашь всему ясного разумения. Разного рода бывают впечатления. Вековечных дилемм с избытком хватает. Не решаемых, их всяких знает. Что-то мнится не так, как оно должно восприниматься, ведь вонью от клопа не станут люди восхищаться, им ближе запах розы. Так сложилось. В притче “Ослище и кобыла” похожее случилось. Понравился кобыле старенький осёл, чему тот объяснения так и не нашёл. Он слаб, морщинист, от него воняет… Так чем он тогда кобылу пленяет?

Притча “Ненадобное сено” про излюбленную привычку собак, что лают без причины, ибо нравится им так. Вроде охраняют, не желая охранять, зато шум поднимают, словно кто старался у них охраняемое отнять. Природа собаки такова. В притче “Арап” схожий смысл и похожие слова. Сколько не отмывай в бане чёрного кожей человека: не отмоешь. Скорее кожу сдерёшь, но чёрный цвет не скроешь. И не исправляй, коли тебе не по нраву, всё равно не найдёшь на своё недовольство управу. Не нравится авторам критика, не любит красавица отражение в зеркале, овцам волк противным кажется. Разных примеров привести можно, если кто продолжать список этот отважится.

Притча “Лекарский слуга”, а сути будто и нет. Зато в притче “Порча языка” скрыт долгожданный ответ. Послушайте, жил-был пёс, он лаял подобно псам, и вот он ушёл, стал бродить по лесам. Прибился к медведям, стал среди них жить, собачий язык на медвежий сумел он сменить. Бродил после, прибился к волкам. По-волчьи научился он выть там. Вернувшись домой, решил порядки новые ввести, ревя и воя круглые дни. Его собаки отказывались понимать, не знали они, зачем им чужие порядки соблюдать. Сей пёс презираем оказался, вскоре и с жизнью расстался. Понятно о чём Сумароков намекал, он так галломанов притчей пугал.

» Read more

1 2 3 4 16