Tag Archives: поэзия

Аркадий Кулешов «Знамя бригады» (1943)

Кулешов Знамя бригады

Знамя не уронишь, его крепко держишь в руках, от тяжести не стонешь, улыбка на устах. В знамени сила, дух непоколебим, чтобы вражья душа не забыла, высоко держим, стоим. Красные слова, их знамя достойно, пусть разносит молва, как ведут себя солдаты пристойно. О нём, о знамени, обязательно нужно петь, храбростью объятый в пламени, сможешь тяготы все одолеть. И вот — Белоруссии сын — Кулешов Аркадий, поэт, жаждой говорить томим, трагедией своего народа он крепко задет. Пали стяги, где гордо реяли они, пришли немецкие варяги, возжаждав белорусской земли. Загребали немцы фронтом широким, показав необъятный рукав, стало то испытанием жестоким, многие белорусы в бой тогда вступили, за землю родную в первые дни войны пав. Такова история, но Кулешов должен был хранить надежду на успех, пусть в плане осуществимости — ещё теория, но точно можно быть уверенным — дух советского солдата сильнее духа европейцев всех.

Разным образом понимание знамени можно трактовать, буквально никто представлять не запретит, нужно единственное верно понимать: кто горе принёс, тот за проступок не будет долго забыт. Оказалось, нет нужды знамя поднимать высоко, не то значение у войн двадцатого века, но осталось неизменным — марать знамя прав не имеет никто, если есть в тебе хоть немного от человека. Знамя спрятать можно, лишь бы не отдавать врагу — спрятать осторожно, лишь бы не быть знамени в плену. Коль пал край родной, стяг не должен пасть, забрать нужно с собой, врагу под ноги дабы не класть. И уйти в тыл, надеясь вернуться, врага назад тесня, тогда стягу дать выше прежнего взметнуться, в прежней мере знамя края родного любя.

И без знамени нужно хранить честь страны, не поддаваясь на пакости супостата, если придётся — стать жертвой войны, сжечь собственный дом, как при вторжении Наполеона поступали когда-то. Тяжело жить под врагом, оставаясь преданным стране, всё сталось отправленным на слом: так бывает на каждой войне. Но если при тебе знамя, ты готов судить врага по им совершённым делам, разожжёшь в сердцах людей пламя, покажешь пример подвига сам. Враг не щадит, убивает родных, он поступать так привык, может не из побуждений злых, а то и вовсе от злодеяний давно он уже сник. Видеть, как люди хранят помыслы в чистоте, тяжело любому врагу, не поймёт он, искать для покорённых правду где, не способный её объяснить себе самому. Истина в знамени, оно есть и у него, с тем же трепетом он относится к стягу, для него родному, и ценит знамя своё враг превыше всего, и не даст приблизиться никому к на своей стороне дому. Но пока — пока враг вне стен своих, не ему о стягах на земле белорусской судить, не следует ему видеть мир в оттенках одних, война ведь кончится — придётся с осознанием содеянного жить.

Что до поэмы Кулешова — о больном он писал. И знамени отводил значимое место. Каждый его герой смысл деяний не искал, поступая так, как казалось ему делать честно. О горе белорусов прочесть придётся, иного быть не могло, похожего из советских народов больше может не найдётся, кто отдать за родной край желал, пожалуй, всё. Спрятавший стяги, народ роптал и воли нациста противился: народ терпеливо ожидал, как бы враг на обещаниях к нему не смилостивился. Советский народ воспрянет, освободит Беларусь, поэма Кулешова тому свидетельством станет. О прочем в тексте судить не берусь.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Маргарита Алигер «Зоя» (1942)

Алигер Зоя

Что скажешь о герое, не зная, о чём можешь сообщить? Пусть забыл ты о покое, готов за подвиг героя похвалить. Прошло времени мало, но известен подвиг тебе, героя уже не стало, как и многих на той шедшей войне. Да и не было героев, будто никто не погибал: не сломило прежних устоев, советский человек подобного случая не знал. И вот журналист — фамилия Лидов его, прознал про казнь девчонки у фашистов в плену, как шла она на смерть, так шёл много кто, хоть и не такое бывало в ту Мировую войну. Оставим детали без внимания, в год сорок второй их не было подлинно известно, оценим Маргариты Алигер старания, писавшей о подвиге Зои, каким образом ей самой казалось уместно.

Кто она — Зоя? Школьница ещё. Она — девчонка, красивая молодостью лет. Ей казалось доступным многое, если не всё, но иным стал для неё жизни ответ. Грянет война, она вступит в отряд, зная заранее, что цена — долга Родине яд. На смерть пойдёт, с выбором определившись без указки, гибель свою от верёвки найдёт, выполняя приказ Верховной Ставки. Понимая это, не ведая более ничего, Маргарита Алигер составит поэму, слагая строчки излишне легко, чем не создаст для читателей проблему. В том и поэзии беда, написанной без обдумывания, по желанию. Да всё-таки сходит порою с неба звезда, становится открытой дорога к признанию.

Уловить непросто поэмы суть, проще о подвиге Зои писать, подобно Маргарите Алигер блеснуть, всё равно не дано истинной правды узнать. Сказать про Зои успехи, как училась с задором она, поведать краткие жизни её вехи, а потом… случилась война. Девушка юная, ещё не пример для подражания: прелестная и умная, не должная принимать за Родину страдания. Имела интересы свои, ею бы и без подвига восхищались, наполняла Зоя интересом проходящие дни, согласная на любой труд, если за него из боязни другие не брались. Такая девушка — Зоя, ей бы стоять у станка, ей бы в жарком цеху изнывать от зноя, и тогда бы добилась из лавра венка. Иное дело — война: грянула и повернула устремления вспять. Теперь Зоя другое отдать будет должна, на замен чего, увы, не дано человеку заново брать.

Ясно это, не нужно для того с текстом поэмы знакомиться. Может скажет о казни Маргарита Алигер подробно? Только вот пришлось нам прежде условиться, что говорить про незнакомое неимоверно сложно. В чём подвиг Зои? То поэма не сообщит. Об ином в её тексте речь! Геройский поступок Зои не будет забыт, поскольку смогла она жаркими словами на сопротивление народ советский увлечь. На это нужно обращать внимание, другого и не нужно совсем, лишь данное нужно оценить поэта старание и не искать для обсуждения порочащих память прошлого тем.

Зою убьют, то впечатлит советских людей. Образ врага установится на веки в представлении прочно. Не скоро смоют служители нацистского Рейха образ зверей, об этом можно утверждать без сомнения точно. Может и не смоют никогда, как не поворачивай к ним история лицо, будет перед взором представать видение креста, изогнутого, сломанного в четырёх местах ещё. О том помнить важно, о прочем со временем придётся забыть: и как Зоя принимала смерть отважно, и как в пыль желали служители Рейха всех врагов искрошить. Но то забыть тяжело, скорее окажется вне памяти Маргариты Алигер творение, с упадком влияния Сталина её творчество словно отцвело, и никто уже не вознесёт на Олимп поэзии её о Зое Космодемьяской стихотворение.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Михаил Лозинский — перевод «Божественной комедии» Данте Алигьери (1936-42)

Лозинский перевод Божественной комедии

Поэзия сложна для восприятья, как не пытайся осмыслять, как не раскрывай свои объятья, дабы поэзию лучше научиться понимать. Это явно в случае ином, когда в переводе поэзия даётся, каких только вариантов не найдём, каждый раз похожих строк там не найдётся. Вот был Лозинский — академизма поклонник, Данте поэму он взялся переводить. Сразу было видно: Михаил сторонник, что мосты культур желал наводить. Проблема в другом — в восприятии стиха. У читателя ведь мнение должно иметься. Действительно, строка у Лозинского легка, вполне может свободно пропеться. Перевод отличен, если при себе оставить возражение, но ужасен, коли правдиво сказать. Никак не идёт на ум переведённое стихотворение, за следующей строкой можно смысл поэмы вообще потерять. Такова правда, её не избежать никак, Михаил может и сумел поэтично произведение связать, да какой же это подлинный в сущности мрак, в переводе Лозинского поэму Данте читать.

Что поймёт читатель? Может то и поймёт. Данте для него — искатель… искатель длиннот. Взяв начало ни с чего, странствуя по окрестностям в бреду, становился он очевидцем всего, причём самому себе на беду. Вокруг да около бродил, едва не опередив Сааведру, излагая мысли, пыл истощил, в чём-то уподобившись Федру. По пути измышлений всё ниже он шёл, совсем до низменностей пав, вполне уместным отчего-то Данте тогда счёл, сказку про бытие на собственный лад рассказав. До мракобесия опустился Италии сын, Флоренции опальный радетель, не стал жалеть чужих он спин, наваждений свыше ставший свидетель. Видел картины, с глаз их долой, мифология греков пред ним оживала, впору распрощаться за такую крамолу с судьбой, но вот ясна дорога дальнейшая стала.

Чистилище! Ад! Владения Астарота! Кто же будет рад, прибыв в преддверие сатанинского грота? Новый взгляд на былое, тут вам не Европы тёмные века, взращивать естество своё положено злое, будто это было всегда. И Данте воспрял, нащупав нить торжества, то он и искал, злобы своего естества. Накипело больное, душа исходила на пар, измыслил поэт в сердце такое, отчего мог вспыхнуть пожар. При жизни снизошёл Данте до чистилища, не ведая, что к нему идёт, он сам — и только он — судья того судилища, управу на всякого теперь он найдёт. То кажется ясным, чему Лозинский мешал, стал Данте словно безучастным, помыслов его никто, увы, не понимал.

Данте в аду непонятен. Неясен Данте в раю. Наоборот, Данте злосчастен, потерявший любимую свою. Он бредёт, бредом полнится мыслей поток, думает — найдёт, но остаётся к себе в прежней мере жесток. Он погрузился в из фантазий водоём, совершенно оставшись без сил, теперь в разных переводах о том мы прочтём, выбирая, какой перевод нам покажется более мил. Но комедия Данте — есть драма жизни его, не всеми осознаваемая, если вообще понять способен окажется кто, пусть и поэма его всеми узнаваемая. Лозинский лепту от себя внёс, нисколько не помогая разобраться, потому не найдёт читатель и каплю для слёз, не зная, отчего горестям дантевым ему ужасаться. И всё же в комедии должно быть многое понятно, если взять перевод другой, где суть поэмы излагается внятно, написано с любовью — ведь есть перевод и такой.

Не будем грозно судить, не нам на то право иметь, проще огрехи чужие забыть, чем напрасной злобой кипеть. Имеет человек право, если берётся за дело с душой, не важно — лучше ли после того стало, был и будет познать то способ другой.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Александр Твардовский «Василий Тёркин» (1941-45)

Твардовский Василий Тёркин

Вот война, ещё немножко, тяжело в бою солдатам, скажешь ёмко, точно, броско, а тебе в ответ — куда там. Что сказал? Сказал ты слабо. Всё на фронте, брат, не так. Не добавил там, где надо. Получился, в общем, мрак. А возьмись за Тёркина, про него Твардовский писал, ведь не иголка ёлкина, кою в стоге сена не сыскал. Там вся правда о войне, ведь была на земле война, такого не прочтёшь нигде, оттого и поэма Твардовского нужна. Сбился прицел, стал протяжённым слог, о чём критик фальшиво пропел, с тем Твардовский умело справиться смог. Начал он рассказ, стоило бомбам немецким упасть, и повествовал по тот час, пока Рейху Третьему не пришлось пасть. Сложенными о солдате стихи стались, в них героем был — рядовой солдат, знакомые черты в нём каждому казались, подобных Тёркину много, о них всегда с гордостью говорят.

Возьмём Русь древних времён, били кочевников славно богатыри, о монгольском иге в той же мере прочтём, на подвиги Евпатия Коловрата, читатель, взгляни. Что до Тёркина, ведь и он — богатырь былинный. Ох, иголка ёлкина, богатырь всесильный. Что ему за танк стоило усесться? А реку, чуть ли не во льду, переплыть? Мог и под гармонь соловьём распеться. Мог и про свои подвиги забыть. Такой герой — славящийся удалью парень, похожим был матрос Пётр Кошка в Крымскую войну: мягкий характером, но твёрдый, что камень, покажет всегда подвигом натуру свою.

Остались ли такие Отчества сыны? Грянь сеча бранная в наши дни вдруг. Не выдержать ведь русским никакой войны, если возьмёт их враг на испуг. Остались! Уверенность в то тверда. Объяснение тому есть простое. Докажет твёрдость духа лишь война, тогда как в миру у русского настроение чаще злое. Появятся тёркины, куда же без них, и лихостью не станут хвалиться, может сочинит кто про них стих, иначе вновь в безвестности им раствориться. Не в том беда, что пишут книги, злобствуя изрядно, просто лучших забирает война… всех тех, кто написал бы о войне преславно.

Пройдёт Тёркин войну из начала в конец, невзгоды преодолевая, вроде не зрелый муж, скорее юнец, геройствуя, о жизни толком не зная. Его сила в том — познать печаль не успел. Значит, не мог побывать отцом, о потере родителей он ещё не сожалел. За его плечами — жизнь привольная, нечего ему терять. Минула лишь пора школьная, ему бы продолжать с друзьями играть. Война планы оборвала, бросила в пекло сечи жаркой, не спросив, на передовую увлекла, где бой штыковой являлся свалкой.

Обо всём пытался Твардовский писать, сперва делая акцент на герое, потом стал акцент смещать, показывая, что бывает на войне обстоятельство другое. Вот случилось нечто, кто-то себя проявил, не назвался он беспечно, но читатель знает — Тёркин это был. Так во всём, поступки находя, достойные подвига на войне, не щадил Твардовский себя, Тёркина повсеместно возвеличивая, неважно где. Выходил сборник постепенно, рассказ дополнял рассказ, и читатель знакомится с ним теперь непременно, без творения Твардовского никто не обходится в школах сейчас.

Можно закрыть книгу, она по отрывкам известна, вникать в неё чрез меры не следует уж точно. Характеристика Тёркина и без того лестна, слава о нём гремит в читательских сердцах прочно. Об остальном промолчим, понадеявшись на сохранность в человека душе стремления совершать благие деяния. Должно быть стремление к подвигу всегда таким, чтобы ни орден и ни медаль не служили предметом для ради них сугубо старания.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Максим Рыльский «Слово про рiдну матiр», «Свiтова зоря», «Свiтла зброя» (1941-42)

Рыльский Слово про рiдну матiр

Напал враг на Советский Союз, скрепит отчаянно народ. Вторжение — как непосильный груз. Нельзя пускать врага всё дальше на восток. Воспел тогда же Рыльский, во стихах взывая к Украины сынам, он ободрить их брался, поскольку шёл на помощь братьев многоликий стан, против чтобы враг не продвигался. Священной войны настала пора, и надо крепость обретать, врага одолевая, партии помощь подоспеть должна, ведь не поможет сторона другая. В чём сила страны Советов? В братстве народов Союза! Вместе идут таджик и башкир. Одолеть получится и немца, и даже француза, как некогда было, когда России покорялся мир. Теперь же, когда враг небывало силён, помощь не видится, но воззвать всё же нужно, украинец не Советским Союзом ограничен в выборе своём, и из Америки придёт на помощь украинец, пусть и ступая с натугой грузно.

Так обращался Рыльский во стихах, писал он для газет, и сборниками после оформлял, его сборник «Слово про рiдну матiр» с августа берёт разбег, когда враг на Союз уже напал. Уверен был Максим, воспрянут города, отхлынет враг от Киева и Ленинграда, и от Минска отойдёт беда, лишь бы не коснулось советского люда желание разлада. Обращался Максим к полякам даже, о некогда величии их предков напоминая, хоть сейчас и много под врагом им гаже, но освободят Украину, к Польше подступая. И тогда, стоит врагу от границ отойти, наладится жизнь в прежней силе, пока же приходилось коротать дни, ожидая, нахождение осознавая во враждебном мире.

«Свiтова зоря» — темы продолжение. Взывал Максим к надежде на лучший исход. Писал о том он каждое новое стихотворение, уверенный, победа над врагом народы Советского Союза ждёт. Призыв о том должно быть слышно повсеместно, вещает радио пусть, нисколько не станется не грешно, пустой надеждой уверенность вернуть. Заря явилась, коли снег зимой пошёл, и армия врага остановилась, словно этого враг не учёл. Но была осень, славное время года, когда природа бунтовала, и это радость для советского народа, хоть и не такого отпора врагу душа поэта желала. Так славу воспеть портрету Ленину следует, не откладывая на потом, взирает Владимир Ильич с каждой стены, его взгляд обязательно поможет в деле святом, отстоять величие советской страны.

Рыльский вне Украины, грустил по родному селу, Москва прибежищем на время стала, вынужден был уезжать он в Уфу, всюду его рука призывы во стихах писать не уставала. И рад он был, когда увидел близость дня, что Украине скоро быть свободной, он к этому взывал, себя нисколько не щадя, война советского народа — являлась истинно народной.

Есть сборник ещё — «Свiтла зброя», погибший в Воронеже под налётом. Не стало напечатанного тиража. Его публикация, во времени том сложном, была необходима, но сталась как-то не нужна. Беды в том нет, в иных сборниках новую жизнь стихи увидят, так будет и тогда, когда собрания сочинений начнут создаваться, а Рыльского нисколько его потомки не обидят, им есть для чего его именем в веках дальнейших восхищаться. Сын Украины, ратовавший за благополучие её, добившийся того, в ожидания победы годы, он укрепил в народной памяти и имя тем своё, славить должны его и прочие советские народы. Без лишних красок, обходя острые углы, Рыльский был до нужного постоянно краток, оттого и не коснулись гневом его народа украинского сыны.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Максим Рыльский «Путешествие в молодость» (1941-44, 1956-60)

Рыльский Путешествие в молодость

Годы назад повернуть, что прошли. Прошли незаметно те годы. Остались они где-то… где-то вдали. Ушли, оставив невзгоды. И больно о том говорить, и больно вспомнить о том, сможешь лишь себя укорить, отправившего былое на слом. Ведь там, за горизонтом надежд, казавшейся карой небесной, прекрасного было полно для невежд: поделимся правдою честной. Тогда кнут помещика бил Шевченко Тараса, царский указ в солдатскую степь отправлял кобзаря, не ведало будущее светлого часа, как встанет над всем справедливо заря. Осветится всё, пребудет земля в солнечном свете, покажется милым день, сменяющий ночь, сам человек пребудет в ответе, сам сможет беду превозмочь. Так станется, а пока… пока гремит война и края ей не видно. Рука помещика была легка! Но всё равно за прошлое обидно.

Былое далеко, не ближе собственное детство, мила должна быть сердцу хата, и всякое мило должно быть сердцу действо, касавшееся тебя когда-то. Так есть, с тем спорить сметь не нужно, какое детство не возьми, оно прекрасно, несмотря на буйство, днём нынешним рождённое в груди. Прекрасны дни, прелестны очи близких лиц, и небо синевой пронзавшее сознанье, пусть приходилось падать ниц, чудесным было и земли лобзанье. То греет душу, кипит от дум о прошлом кровь, и злобой наполняет вены, как будто в этом стоит искать новь, забыв про существование дилеммы. Что день вчерашний распрекрасен, иным он и не кажется совсем, что день сегодняшний ужасен, такое не заметит тот, кто слеп и нем. Отнюдь, есть дети вокруг нас, и настоящий день для них прекрасный, но и для них наступит обязательно тот час, и скажут, привирая: вчерашний день до омерзения ужасный.

Но в прошлом есть моменты, о них не судишь сам никак, ты слушаешь других, вникаешь в аргументы, и всё равно не сообразишь ты о былом. Как так? Что было в детстве Рыльского… война? С японцами война тогда случилась. О чём же думает Максим, важна ли для него она? Он говорит — в тумане словно снилась. Что было следом? Агитаторы явились. Они призывами пленяли люд сельской. Но и они в воспоминаниях в тумане растворились, в былое унеся всё, оставив в памяти лишь след простой. А были на селе ещё такие люди, их звали инженерами… они… уж точно не режима царского должны быть слуги, но в казематах сидельцами оказывались быть должны.

Запомнилось другое, самое обычное, чему в мальчишеском сердце есть приволье. Гремит нещадно, ухает широкое и зычное, стен не имеющее — для души раздолье. Рыбачить, с другом дело делать сообща, охотиться, грибы искать и прочие забавы. Если ловить, то окуня с ладонь, такого же леща, то делая без задней мысли, не для славы. А как приятно матери наперекор пойти, в холерный год арбуз запретный есть с товарищем, сокрывшись с глаз. Такие в прошлом дни и хочется найти, чего не обнаружишь в день сегодняшний, сейчас.

Прекрасно прошлое, и надо на него смотреть без фальши. Зачем нам мерить, не касающееся нас? Уж лучше думать, что ожидает дальше, что дети понимают в данный час. Всё прочее — пустые разговоры. Они лишь повод для разлада. Мы раздаём опять укоры, а собирать осколки предстоит от града. Растает лёд, обида не растает, но дети наши вспомнят о другом: где рыбой речка лучше прирастает, как мечтали вместе с другом справиться со вселенским злом.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский — Стихотворения 1834-52

Жуковский Том II

В 1834 году царям почёт и слава, как обычное для монархии явление. На иное у подданных не бывает права, потому и продолжал оды сочинять Жуковский — стихотворение на стихотворение. «Песнь на присягу Наследника» Василий написал — пусть и минуло довольно лет, сын Николая только сейчас в наследование по закону вступал, и возглавит страну двадцать спустя лет. Народные песни имелись, два раза как «Боже, Царя храни!» озаглавленные, единожды «Слава на небе солнце высокому…», почти никак не исправленные, близкие восприятию однобокому. «Многолетие» — ещё стих, на тему понятную всем. В тех же словах «Народная песня» сообщена. И ещё раз «Боже, Царя храни!» в «Песне русских солдат» станет напоминанием, как и в «Грянем песню круговую…» тема сходная дана.

1835 — стихотворная приписка Д. В. Давыдову, при посылке издания «Для немногих». 1836 — «Ночной смотр», что про умерших на поле боя, встающих из могил.

1837 — девять стихотворений из альбома, подаренного графине Ростопчиной. «К своему портрету» сообщалось обращенье, в нём говорил Жуковский — чем старше, тем всё больше молодой. И «Ермолову» одно стихотворенье.

1838 обилен, но мутен, кратко перечислим: «Предсказание», «Stabat mater», «Плач о себе…», «Посвящается нашему капитану…», «Ведая прошлое, видя грядущее…» и восемь стихотворений, озаглавленных как «Эолова арфа».

В 1839 году Жуковский продолжил, но обогащённый сведениями о местах голландских, в коих Пётр Великий побывал, ну и о другом, как о сраженьях с Наполеоном Василий сообщал: «В Сардамском домике», «Поэту Ленепсу», «Сельское кладбище» (перевод из Грея), «Бородинская годовщина», «Молитвой нашей Бог смягчился…».

1840 — лишь послание Елизавете Рейтерн. 1841 — «Друг мой…». 1842 — «1-ое июля 1842″. 1843 — «Завидую портрету твоему!..». До 1848 года молчание, дабы написать стих «К русскому великану». И опять молчание до 1851 года, когда написаны следующие стихи «Её Императорскому Высочеству, государыне великой княгине Марии Николаевне приветствие от русских, встретивших её в Бадене». «Стихотворения, посвящённые Павлу Васильевичу И Александре Васильевне Жуковским» («Птичка», «Котик и козлик», «Жаворонок», «Мальчик с пальчик») и «Царскосельский лебедь».

В 1852 — «Четыре сына Франции», довольно ладный стих для стольких лет минувших. Сперва дофин, что в год начала революционных смут рождён. И он окажется среди навек уснувших. И каждый следующий дофин был обречён. Как обречён сын Бонапарта, и наперёд сказать всё можно про французский люд, в порыве вольного азарта, что спокойствия в своей стране никак не сберегут. И напоследок стих есть «Розы»… сказать бы надо и о нём, но от Жуковского не отвести угрозы, скончается он вскоре одним апрельским днём.

Осталось перечислить наследие Василия из черновых и незавершённых рукописей: «Объяснение портного в любви», «Экспромт к глазам А. М. Соковниной», «Заступ…», «Записка к И. П. Черкасову», «Однажды в гору…», «Назад тому с десяток лет…», «Миртил и Палемон», «Был зайчик…», «Прогна и Филомела», «Мой друг…», «На верху горы…», «Описание крючка удочки, по-русски и по-французски», «Вельмира», «С холодных невских берегов…», «Остатки доброго в сей гроб положены!..», «К Ваничке», «А. А. Прокоповичу-Антонскому», «В альбом Императрице Марии Фёдоровне, 2-ое сентября 1815″, «Вот Пушкин…», «Хоть мы в такие дни живём…», «Аглая грация…», «За множество твоих картин…», два стиха про найденный перстень, «Варвара Павловна…», «Всевысочайшему существу» (подражание Гердеру), «Спеша без всякого роптанья…», «Согласен я…», «И Феб и музы известились», «Оставьте вы свою привычку…», «Гельвеция…», «Послание к И. И. Козлову», «Перу, княжна, я отдаю…», «Послание к Тутолмину», «Забавляйтесь…», «По милости своей…», «Тому блаженства будет на год…», «Тот истинный мудрец…», «Мрачен Лемнос…», «Прочь отсель…», «Какая хитрая обманщица надежда!..», «Есть в русском царстве граф Орлов…», «Прими, России верный сын…», «Всесилен Бог…», «Помнишь ли…».

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский — Стихотворения 1828-33

Жуковский Том II

1828 — «На мир с Персиею» сложена ода, третье отправлено к Гнедичу письмо, но Жуковский вздыхал у гроба, выражая печальное понимание неизбежности своё. Умерла мать Николая, о чём он «Государыне Императрице Александре Фёдоровне» сожаление писал. В ночь погребения повествование «У гроба Государыни Императрицы Марии Фёдоровны» сложил. Иное представление о сиюминутном Василий искал, и с трудом его он всё же находил. «Солнце и борей» — сражение сил разной величины, сколько друг друга они не бей, без результата останутся они. «Умирающий лебедь» — наставление! Кто жил прекрасно, тот прекрасно и умрёт. Не вдохновляющее стихотворение, но от правды никто не уйдёт. «Звезда и комета» — ещё мудрость одна. Летела комета, болтать удумала с Землёй. Но мысль у нашей планеты проста: молчанием себя успокой. Всякий удалится, ему не отвечай, совет всегда пригодится, читатель — знай!

Ещё два стихотворения за тот же год: «Видение» и «Меня ты хочешь знать!..». За 1829 год — «Памятники», включающие три стиха, «Мысли (из Гёте)» в два стиха, «Смертные и боги», «Homer», «Некогда муз угостил у себя Геродот дружелюбно!..», «Главк Диомеду». За 1830 — только цикл из двустиший «Стихи, написанные для лотереи в пользу бедных».

1831 год — некое озарение. «Помпея и Геркуланум» — о граде, что из пепла восстал. «Замок на берегу моря» — ещё о загранице стихотворение. «Исповедь батистового платка» — чего сей предмет за жизнь не испытал. Лиричен Жуковский, раз решил проследить судьбу платка с начала, как зерном посажен был, он коноплёю возрос, испытывал непогоду, вырвали с корнем его, и рука поэта не уставала. Сушили, топили, мяли, отдачи на ткацкий станок, выжав из него порядочно слёз. Княгине Урусовой уже в виде платка достался, бывал во владении поэта тоже он, и в грязь падал, но теперь всегда нужным оставался. У Жуковского всё это прочтём.

Прочее за 1831 год достойно сугубо перечисления: «Звёзды небес…», «В долину пастырям смиренным…», «Две загадки», «Приход весны», «Детский остров», «Пери», «Песнь бедуинки», «Мечта», «Остров», «А. О. Россет-Смирновой», «Старая песня на новый год», «Русская слава», «К Ив. Ив. Дмитриеву», «Поэт наш прав…», «Тронься, тронься, пробудись!..», «Я на тебя с тоскою гляжу…», «Чего ты ждёшь, мой трубадур!..».

1832 год — впервые столь длительно молчал.

1833 год — басня «Орёл и голубка». По её сюжету пал орёл, сражённый на лету. Не его в том крылась уступка, но ему сталось оказаться задету. Пал орёл, зная о смерти грядущей. И не стал орёл спасения искать, и взирать на природы красоту он не стал. Искал орёл иной доли для себя лучшей, среди которой он восхищения от мира вокруг него не искал. И когда снизошла голубка, став петь песни о важности окружающего мира, сказал ей орёл, того не стесняясь, рассуждает она, как птица, которая себя под нужды других приобщила, пагубность чего всё равно не поймёт — как не пытаясь.

В тот же год ода «Князю Дмитрий Владимировичу Голицыну» и «Русская народная песня» в шесть строк, предложенная Жуковский для восприятия английского варианта гимна «God save the King», звучащим всё тем же «Боже, Царя храни».

Пока же можно остановиться, ведь будет Василий слогом в дальнейшем блистать. Хоть и трудно будет к его поэзии приобщиться. Проще, больше к источнику сему вовсе не припадать. Оставим сомнения, продолжим знакомиться, не зря изучается Жуковский поныне, остаётся только условиться, видеть в Василии сына поэзии, или, как выспренне, — сыне.

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский — Стихотворения 1821-27

Жуковский Том II

1821 год — продолжил восточные мотивы в стихотворениях задевать. Стих «Лалла рук» — упоминание Кашмира. «Теснятся все к тебе во храм» — что с душой нужно, а не с подношениями поход к людям искать. «Явление поэзии в виде Лалла рук» — и тут душа востока запросила. Из Англии пришла в Россию книга Мура, написанная в ориентальных тонах, вот и Жуковского очнулась дума, воодушевился, проводником прекрасного став. «Воспоминание» — раз было, нужно сохранить. «В альбом А. Е. Алябьевой» написал про благодарность Богу за данных попутчиков в жизни ему. В элегии «Море» призвал к сего водоёма познание проявить. «Узрев черт сии…» — сказать желал Василий, кто прекраснее, мать или дочь: не под силу никак самому. «В альбом А. А. Воейковой» ещё писал, но о личном сказывал, как обычно. Потому читатель лучше скажет — этого я не читал, читать чужое — кажется мне, крайне неприлично.

1822 год — это записки к Гнедичу и стих «Победитель». Сошла муза с Василия плеч. Понял Жуковский, не он — увы — вершитель, не ему рифмой кого-то увлечь. Вот Гнедич-сказитель, Гомера переводивший на русский язык, он и есть среди поэтов победитель. Неважно, если к тому он пока не привык. Что непосредственно до стиха «Победитель», то сто красавиц — не выбор для мужчин, самый лучший соблазнитель, кого выбор на жизнь всю един.

1823 — ещё записка к Гнедичу, Николаем Гомеровичем его Жуковский назвал, выспренним слог им сказываемый именовать решился, ему — того не стесняясь — в высокой поэзии Василий подражал, и держался уверенно — ни разу не сбился. Мифология греков это и стихотворение «Ночь», стал Жуковский будто слабым, не может страсти чуждой превозмочь, ограничивается подражанием малым. Или вот такое сочинил Жуковский стихотворение — «Надгробное слово на скоропостижную кончину именитого паука Фадея», что в банке жил и помер в некое мгновение. Игривой получилась на этот раз Василия идея.

Из прочего за 1823 год: «9 марта 1823″, «Ты всё жива в душе моей!..», «Ангел и певец», «Я музу юную, бывало…», «Привидение». Стоит сказать и про написанное за 1824 год: «Прощальная песнь, петая воспитанницами Общества благородных девиц, при выпуске 1824 года», «Таинственный посетитель», «Мотылёк и цветы», «Поездка на манёвры».

1825 — признание в послании графине А. Е. Комаровской «Давно уж нет мне вдохновенья!..», и такое творение — «Друзья, без горести взирайте на гроб мой!..». Сказать тут нужно: далеко нам не пойти без с небес благоволенья, нет нам дороги, ежели то не предначертано судьбой. Но год закончился, в тот год случилась буря, о ней же где творение поэта? Может он себя уже изнуря, не сумел создать и строчки для куплета. Нет, не ждать от Жуковского мнения о происходящем в стране, не полагается такое мастеру пера, он промолчит, как молчал о войне, его вера в иные качества творца оставалась крепка.

Молчание о войне сошло в 1826 году на нет, написан «Был у меня товарищ…» стих. Картечь ударила по ним. Теперь же, спустя столько лет, он живёт, лишь мыслью о тогда павшем товарище пребывает томим. Традиционно написано творение «Хор девиц Екатерининского института на последнем экзамене, по случаю выпуска их, 1826 года февраля 20 дня». В духе од сие стихотворение, ценимое в день оглашения, затем прочь из памяти навсегда уйдя.

О стихах за 1827 год ограничимся перечислением: «Прощальная песнь, петая выпускницами Общества благородных девиц, при выпуске 1827 года», «Приношение», «К Гёте».

Автор: Константин Трунин

» Read more

Василий Жуковский — Стихотворения 1819-20

Жуковский Том II

«Надгробие И. П. и А. И. Тургеневым» — такое начало для 1819 года, как смерть разъединила и она же соединила двоих. Умело заметил Жуковский, что невзгода — способна породить в меру сносный стих. Это не мешало сарказмом блистать. «В комитет, учреждённый по случаю похорон павловской векши, или белки, от депутата Жуковского», смог он шутливое обращение послать, видимо о звере, так его увлекши. «Её превосходительству, Варваре Павловне Ушаковой, их сиятельствам, графине Самойловой, графине Шуваловой, княжне Козловской и княжне Волконской, от некоторого жалкого стихотворца прошение» — свидетельство иной стороны, специально писал Василий стихотворение, уверяя. из-за проблем со здоровьем не пишет им, ибо нет на нём за то вины. Графине С. А. Самойловой пришлось отдельным посланием повторить, и графине Шуваловой писал, но по поводу другому. Довелось Шуваловой мертвеца на сцене изобразить, да ведь не к её лицу красоту на нет сводить — доверила бы такую роль кому иному.

О прочем можно говорить, но будет сказ тот о пустом. Придётся привести перечень стихотворений за 1819 год: «Я с благодарностью сердечной извещаю…», ещё два послания графине С. А. Самойловой, «Невыразимое», «Цвет завета», «Ответы на вопросы в игру, называемую Секретарь» («Звезда и корабль», «Бык и роза»), два послания В. А. Перовскому, «Варвара Павловна, Элиза и Лизета…», «К Эмме», «Циркулярное послание…», «Едва на миг один судьба нас породнила…», «К мимо пролетевшему знакомому гению», «К портрету императрицы Елизаветы Алексеевны», «К портрету Батюшкова», «К портрету Гёте», «Жизнь», «К Столыпину», «Графиня, будьте спокойны!..», «Считаю вызов ваш я милостью судьбы!..», «Я только что хотел гонца к вам посылать…», «Праматерь внуке», «Эпитафия Мими», «На смерть чижика», «Государыне императрице Марии Фёдоровне», «Хотя по-русски я умею…», «О дивной розе без шипов…», «С того света», «Взошла заря…», «Путешественник и поселянка», «Призвание», «Персидская песня».

С 1820 года Жуковский неизменно писал песни для института благородных девиц. Как пример, «Прощальная песнь воспитанниц института, при выпуске» даётся. Не поражает она воображение, никто не падёт перед поэтом за её сочинение ниц, поскольку всегда и всюду способный на такой творение во всех весях русской земли найдётся. К графине Шуваловой в тот год писал, сон никак к Василию не шёл. «Подробный отчёт о луне» императрице Марии Фёдоровне сообщал. Василий стремление к иным занятиям обрёл, а от стихотворений по поводу и без он, как видно, только уставал.

Играть словами легче — стих такой «Что радость?..», о смерти вспомнилось опять поэту — «Отымает наши радости…», к А. Л. Нарышкину позволил отправить гадость, назвав случайным человеком, от его или своей от бытия усталости. Дабы привести себя в нормальное состояние, позволил в стихотворении «К востоку..» обратиться. Имелось у него будто желание, к живущей там любимой устремиться.

Из прочих стихотворений за 1820 год отметим следующие: «Близость весны», «Минуту нас она собой пленяла!..», «Письмо к А. Г. Хомутовой», «К Голицыну», два послания «К княгине А. Ю. Оболенской», «Птичкой певицею…», «Розы расцветают..» — последние два стихотворения являются песнями.

Всему приходит окончание, и Жуковский пока лиричен порядком, он начинал терять старание, грозившее таланта упадком. А был ли талант у поэта? В память его слог ни разу запасть не смог. Разве гимн российский — пожалуй лишь ода во славу царя эта. Но как же так? Или не дали Василию для раскрытия длительный срок? Успокоимся, за иное ценят Василия стихи, какими бы для нас они не казались. Нужно выбрать лучшие — остальные плохи, не для чужих глаз они изначально предназначались.

Автор: Константин Трунин

» Read more

1 2 3 21