Category Archives: Последнее десятилетие

Шамиль Идиатуллин “Город Брежнев” (2017)

Идиатуллин Город Брежнев

Кому-то суждено вспоминать о годах роковых, а кто-то вспоминает некогда являвшийся городом личного детства Брежнев, запомнившийся всем тем, что принято думать о восьмидесятых годах Советского Союза под управлением Андропова. Будучи юным, Шамиль Идиатуллин застал всё то, о чём он написал, восприняв таким, каким заставляет будущее идеализировать представления о прошлом, порою придавая налёт обязательной серости. Такая память – отражение индивидуального восприятия. Подобные мысли не излагаются красиво и под видом привлекающей внимание истории. Автору хотелось рассказать о многом, и он не останавливался, нагромождая одно на другое.

Шамиль не отказывается от собственной значимости. Он вырос в сложных условиях, потому не считает детские годы простыми. Согласно текста произведения, он участвовал в разборках, когда квартал шёл на квартал. Но лучше начинать не с этого, а с пионерлагеря – со спокойного места, далёкого от проявления жесткости. Не бывать там главному герою, не заставь его родители. Оказалось – к лучшему. Появилось о чём вспомнить много позже. Лагерь и есть лагерь. Воспоминания о нём без дополнительных красок – угнетение сознания читателя.

Чем ещё мог интересоваться советский подросток? Допустим, восточными единоборствами. А что он о них знал? Ничего. Сверстники говорили разное, печатные издания оказывались наполненными противоречивыми сведениями. Кому хочешь, тому и верь. Понимай цвета поясов на своё усмотрение, бей ребром ладони всякий попадающийся на пути предмет. В такой неопределённости протекала жизнь представленного на страницах главного героя.

Дабы не создавать впечатление об излишней концентрации на себе, чтобы читатель не подумал, будто Шамиль взялся вспомнить своё детство. В повествование добавлены взрослые с присущими уже им проблемами. Говоря точнее, Идиатуллин решил посмотреть на подростков со стороны учителей. Такое вольное отступление не способствует лучшему пониманию содержания, бесцельно рассеивая внимание читателя. Окажется, разводить детский сад могут не только дети дошкольного возраста. Этим озадачиваются и люди ответственные, находя проблемы на пустом месте, не умея найти им решение.

Вольные вставки обязательно завершаются. Действие опять касается главного героя, раскрывающего новые затруднения жизни подростка в советском государстве, да и в российском вообще. Как не вспомнить о физическом труде на даче? Для родителей то было дачной романтикой, иногда с шашлыками. Где уж там, на фоне постоянных нагрузок краткие дни огородного веселья утонули в мраке прочих обязанностей, чья польза так и осталась поставленной под сомнение.

Касательно самого главного героя повествования Идиатуллин приводит наглядную характеристику затруднений в связи с татарской фамилией, означавшей для жителя города Брежнева обязательные уроки татарского языка. Если кто не знает – малый отрезок времени Набережные Челны назывались тем самым Брежневым. Затруднение заключается в следующем: главный герой не относит себя к татарам, язык отца он не учил и не желает. Может оно и так, ежели забыть про написанные Шамилем произведения, опровергающие любые мысли, связанные с занимаемой представленным им подростком позицией.

Как же следует писать о личном? Разве следует забывать былое? Беллетристика для того и существует, призванная опираться не некие события, придавая им вид выдумки. Остаётся думать, как Идиатуллин измыслил некогда происходившие с ним события, создав на их основе литературное произведение “Город Брежнев”. Знать бы лучше о жизни Шамиля, получилось бы сказать определённее, без использования предположений, о ком и для чего автор старался рассказать.

Долю признания Идиатуллин получил. Его труд не пропал даром – премия “Большая книга” сочла возможным сделать произведение достойным третьей позиции в числе лауреатов за 2017 год.

» Read more

Лев Данилкин “Ленин. Пантократор солнечных пылинок” (2017)

Данилкин Ленин Пантократор солнечных пылинок

Лев Данилкин взялся рассказать о товарище L, человеке печальной судьбы, ибо ему ныне не купить одежду по размеру в интернет-магазине. И пусть товарищ L давно умер, он не знал о творчестве Пелевина: всё это не помешало постараться его понять так, словно жить ему пришлось не на рубеже двух предыдущих веков, а буквально вчера, только в иллюзорном мире. И показан он, будто Чернышевский действительно написал великое произведение “Что делать”, а не ткнул читателя носом в его же тупость. Осталось найти в тексте товарища L, чего сделать не получится. Если кто и есть на страницах, то сугубо пантократор солнечных пылинок, живший в определённое время, ставший его современником и более о нём ничего знать не нужно.

Ещё не L, и даже не Ленин, а мальчик Вова, постоянно бившийся головой, заставляя сомневаться в ином грамотном применении мыслящей части тела. Кто он? Еврей, калмык, русский? Для чего биографы с таким остервенением стараются показать корни исследуемого ими человека? Не зная точно, не следует и начинать. Гораздо важнее показать, какой отпечаток на характер может наложить казнь старшего брата, случившаяся на пороге наступления совершеннолетия Владимира. Для Данилкина то досадный факт, не требующий иного понимания, как возникновения трудностей с получением образования. Революция иначе влияла на будущего товарища L, ибо ею был пропитан каждый окружающий его человек. Более ничего не скажешь! Коли масло кто разлил на трамвайных рельсах, значит кому-то предстоит потерять голову.

За огромным величием фигуры Ленина нет самого Ленина. Стремясь показать происходящие в Российской Империи процессы, Данилкин опирался на повзрослевшего Вову, показывая на его примере обыденность тех дней. Позже это станет более очевидным, когда катания на велосипеде окажутся настолько важными, что можно забыть о России на добрый десяток лет. В топку русско-японскую войну, малозначительную деталь на полотне истории, сыгравшую значение в росте революционных настроений, но не имевшей роли для Данилкина, прошедшим мимо сознания Льва бесполезным эпизодом былого.

Ленина не будет в границах России, значит она перестаёт иметь значение. Перед товарищем L Германия, Англия, Франция и Швейцария – потенциальные места, где революции суждено произойти. Начнётся подпольная работа, почему-то направленная в сторону Российской Империи, тогда как мысль устремлялась в подготовившую почву для социалистического переворота Европу. О чём Ленин думал и к чему всё-таки стремился? Неужели он, на самом деле, предпочитал крутить педали и ругаться с оказавшимися на пути зеваками? Он тем и занимается на страницах, написанных Данилкиным. Иногда кажется, что к революции товарищ L не имел отношения – просто так сложилось.

И вот 1917 год! Настала пора борьбы за власть над Россией. Где Ленин? Он спешно пробивается в Петроград. Зачем ему это? Он должен там оказаться. Чем он займётся? Претворит в жизнь убеждения, против которых прежде выступал. Случилась требуемая ему революция? Нет. И как он поступил? Стал проводить собственную политику, далёкую от представлений Маркса. Как это показал Данилкин? Именно так и показал, снова забыв о Ленине. Ни чувств и эмоций, лишь человек-машина, живший ради чего-то, только не по той причине, что человеку полагается дышать, питаться и отвлекать мозг от чрезмерных дум. Потому товарищ L дышит, питается, но отчего-то не думает, полностью отдавшийся течению событий.

В конце Ленин наконец-то умрёт, запертый в возведённом для него иллюзорном мире.

» Read more

Сергей Шаргунов “Катаев. Погоня за вечной весной” (2016)

Шаргунов Катаев Погоня за вечной весной

Если имя Валентина Катаева для читателя ничего не значит, не приобретёт оно веса и после знакомства с биографией в исполнении Сергея Шаргунова. Так и останется непонятным, почему этот человек возвеличивается потомками, когда к тому нет никаких веских причин, опираясь на тот же текст биографии “Катаев. Погоня за вечной весной”. Но причины есть. Это не столько важное место среди советских литераторов, сколько влияние на мир печатного слова вообще. Исследуемый Шаргуновым человек никому не подчинялся, в том числе и Сталину. Особое значение он получил много позже, став “отцом шестидесятников”.

Про Катаева ли данный труд? Такого не скажешь. Сергей описывал определённые события, где истории отводилась главная роль. Перед читателем постоянно мелькают люди, приходя и уходя, ничего не привнося и не оставляя следа. Связующим элементом выступил Валентин Катаев, внимавший этому потоку, редко оказывая не него влияние. О литературных заслугах можно не упоминать. Если они и были, то Шаргунов предпочёл цитировать стихи, будто показывая красоту слога и на свой лад излагая их уместность. Писатель из Катаева на страницах биографии никак не желал получаться.

Валентин воевал, он отравился при химической атаке немцев и был ранен, после жил в Одессе, стрелялся на дуэли, краснел, белел и снова краснел, сидел, мог быть расстрелянным. Существовал за счёт участия в литературном объединении, за присутствие на выступлениях которого зрители расплачивались продуктами. На жизненный путь повлияли встречи с Буниным, определившие дальнейший образ мышления. Только Катаев предпочитал уходить от прямых ответов, выбирая для действительности аллегоричные сюжеты. Дальнейшие события будут связаны уже с Москвой.

Где же слова о писательском ремесле? Оказавшись в столице, Валентин писал фельетоны под псевдонимом Оливер Твист. О чём они? Для Шаргунова то не имеет значения. Гораздо лучше показать прочих писателей, имевших с Катаевым дело. Их гораздо лучше получается понять. Сергей объясняет почему. Оказывается, Валентин не жалел сюжетов для других, делясь ими, оставаясь будто бы безучастным. Вот потому и ценится Катаев потомками, оцениваемый обычно через чьё-то творчество, но только не его самого.

Особенно Шаргунов отмечает роль Валентина в создании периодических изданий “Новый мир” и “Накануне”, объединивших вокруг себя лучших литераторов тех дней. Ближе к окончанию биографии Сергей таким же образом станет упоминать про работу Катаева над журналом “Юность”, повлиявшем на становление шестидесятников. Шаргунов готов причислить Валентина и к вдохновителям выпуска “Метрополя”, насколько ему понравилось описывать образ человека, делавшего всё для развития литературной мысли. Один раз Сергей сказал, отчего для Катаева многое складывалось благоприятно, когда упомянул Сталина, считавшего полезным выпуск вредных для советского государства изданий, так как это помогает поскорее определиться с неблагонадёжными элементами общества.

Опять не писатель. Чем дальше продвигается по жизни Валентина Шаргунов, тем более описывает вольный нрав исследуемого им человека, забывшего о существовании берегов. Катаев любил выпить, забывая о правилах приличия, задевая чувства обращающихся к нему людей. Он спокойно перечил первым лицам страны, не опасаясь последствий. Его не трогали. Возможно, не считали того достойным. Даже в собственной биографии он получил роль сквозного персонажа, не находя возможности занять место ведущего исполнителя.

Годы пройдут и Валентина Катаева не станет. Он знал многих, чтобы через них теперь помнили и его. Остаётся надеяться, что кто-нибудь в необозримом будущем отложит дела в сторону и возьмётся понять, каким Катаев был писателем. Ведь прежде всего именно это интересовало читателя, взявшего в руки биографию. Но Шаргунов действительно писал много о чём, кроме самого важного.

» Read more

Андрей Иванов “Харбинские мотыльки” (2013)

Иванов Харбинские мотыльки

Золотая молодёжь XXI века – не является продолжением золотой молодёжи XX века, но кто возьмётся о том судить, когда желается видеть отражение прошлого в настоящем? Андрей Иванов не сильно расширил рамки понимания, экстраполировав известное ему положение вещей на канувшее в небытие. У него расцвели цветы позора, которые так старательно затаптывали несколько поколений. И расцвели так, словно с ними невозможно бороться. Не получится выкорчевать сорняк, собирающийся сидеть в почве неопределённо долгое время. Не получится возразить, поскольку укоренившиеся проблемы постоянно дают о себе знать снова, стоит людям забыться и отказаться принимать за факт данность, согласно которой исправить неприятную ситуацию к лучшему никак не получается. Потому быть проявлениям низменности в общечеловеческом социуме, как не закрывай на них глаза.

Стоит ли задаваться вопросами, наблюдая за низменностью нравов? Об эмиграции ли речь или о склонности любым способом вернуть попранную справедливость, Иванов станет воплощать на страницах произведения тот самый позор, буйно цветущий, сколько бы не стремилось общество к созданию благородного представления о себе. Сразу читатель сталкивается с элементами порнографии, обязательными для внимания. Чуть погодя находит в тексте сцены с употреблением наркотических веществ, такими же важными к пониманию происходящего. Последующие события носят прикладной характер, где уже не будет иметь значения, до какой глубины старался опуститься автор. Андрей сказал достаточно, чтобы показать, как полезен иной литературный труд в качестве удобрения.

Гореть быстро и не сгорать, таким видится происходящее на страницах. Предстоит ответить, стремятся ли действующие лица на огонь или они воплощают другие принципы, связанные со скоротечностью даруемых человеку десятилетий. Российская Империя пала, война национал-социалистов за мировое господство ещё не началась, всё повисло в ожидании, и ждать приходится в странах Прибалтики, наблюдая за остановившимся временем, получая посылки из китайского Харбина. И вот перед читателем поставлен новый вопрос: возможен ли фашизм с человеческим лицом? Не извращённый немецкими пролетариями, а рождённый в чистоте помыслов итальянских футуристов. Тема с острыми краями не позволяет предполагать благих вариантов, настолько всё окажется извращено. Но об этом до Второй Мировой войны думали иначе, не отягощённые ярким примером пошедшего по кривой дороге Третьего Рейха.

Может Андрею Иванову о том легко рассуждать, учитывая, что его мировоззрение формировалось в Эстонии. Прошлое является тонким инструментом, должным использоваться с особой осторожностью. Если где-то с опаской говорят о фашизме, то только не в странах Прибалтики. Подобная литература порою исходит от молодых русских дарований, не ощущающих пропасть под ногами, либо от советских писателей, забывших о берегах. При этом все понимают, как легко обернётся гневом сообщённое ими внимание, без различия, каким важным считалось затрагивать минувшее, должное иметь обязательную осуждающую окраску происходивших некогда зверств. Такого за Ивановым не отмечается, подобный гнёт не касается его размышлений, ибо мысль не встречает сопротивления.

Андрей должен был понимать, и он понимал, заставляя героя повествования отказываться от приобщения к фашиствующим элементам. Не из боязни попасть под осуждение, а по причине испуга, так как он не был готов к преследованию со стороны властей и принятию наказания, какими бы благими помыслами не могла обернуться затея. Бороться с Совдепией одно, поддерживать античеловеческие устремления – совершенно иное. Всё-таки чувствовал главный герой берега, как ощущал оные и описывавший его жизнь автор. В какой бы сумбур он впоследствии не скатился, всё-таки Андрей Иванов сумел разрешить противоречия и отказаться от шага в сторону саморазрушения.

» Read more

Алексей Моторов “Юные годы медбрата Паровозова” (2009)

Моторов Юные годы медбрата Паровозова

Медицина держится на редких людях, исключительных по дарованным им способностям. Не каждый может применить полученные знания с достоинством, совершая ошибку за ошибкой. Алексей Моторов представил обратный пример, описав самого себя. Не имея высшего образования, испытывающий недостаток важной для работы информации, он выполнял все функции, позволяющие возвращать людей к жизни. Если он был действительно настолько умел, как описывает в воспоминаниях, то почёт ему и уважение. Судьба оказалась жестокой за успехи прежних лет, лишив Алексея главного инструмента – нормально функционирующей руки. Так провидение приняло плату за право наконец-то поступить в медицинский ВУЗ. Спустя время родилась на свет книга “Юные годы медбрата Паровозова” – набор историй, вроде как имевших место быть в действительности.

Моторов – еврей. Он об этом излишне часто напоминает читателю. Либо не еврей, но создаёт именно такое впечатление. К тому же, он – уроженец Москвы, имеющий жилплощадь и живущий для себя, жены и сына. Мечтает стать врачом, против чего выступала советская образовательная система. Отчего имея отличные мыслительные способности, Алексей постоянно проваливался – непонятно. Не для красного ли слова он рассказывает свои истории? Или допустимо сказать по этому поводу типичное для медицины утверждение, что главный человек в больнице – санитарка? В нашем случае таковым является медбрат Паровозов.

Он всё умеет, ему всё доверяют, он трудится как проклятый, не различает дней и ночей, принимает одного пациента за другим, постоянно перестилая постели, находя минуту на перекур, всегда готовый к проведению реанимационных мероприятий. Одно плохо – вокруг Алексея сплошь олигофрены. Один главный врач больницы – человек стоящий, к остальным такое определение отношения не имеет. Именно на сумасбродстве медицинского персонала и пациентов Моторов решил сделать акцент. Получается в меру смешно и даже занимательно, но почему-то обидно видеть, как людей без стеснения мешают с грязью. Тут бы сказать о чёрном юморе, только нет его в произведении. Скорее автор эмоционально выгорел и ничьих авторитетов признавать не собирается, особенно спустя большое количество прошедших лет.

Не ошибается только Моторов, остальным везти не должно. Терапевт введёт бабушке новокаинамид для снижения давления и снизит его до нулей, хирурги перельют пациентке кровь не той группы и приблизят её неизбежный летальный исход, сотрудники скорой поставят больному анальгин и получат анафилактический шок, медсестра решит ввести аминазин вместо димедрола, будто бы не понимая, насколько отличен эффект от требуемого при его применении. Зато Моторов наберёт в шприц мыльную воду и введёт её в сердце пациенту, находящемуся в клинической смерти более сорока минут, как у того сразу восстановится гемодинамика, а после пациент и вовсе вернётся к нормальному существованию, хотя должен был остаться до скончания века живым трупом.

Алексей разбавил повествование вольными лирическими отступлениями. Он вспоминает приезжавших в Москву за машиной “Волгой” туркменов, свои съёмки в кинематографе, испытывает ностальгию о поездке в Абхазию. И тут ничего не скажешь – это всё юные годы медбрата Паровозова. Но зачем-то в тексте присутствуют широкие размышления о режиме красных кхмеров, диктаторах Анголы, лопнувшей гайке в отделении при связи этого с происходящими во Вселенной явлениями. Стоит упомянуть и Минотавра, постоянно идущего следом за главным героем описываемого действия.

Автор всё-таки поступил в медицинский ВУЗ, на том остановив желание вспоминать о прошлом. Он уже не мог трудиться в реанимационном отделении, в душе появилась тяга к саморазрушению, выливавшаяся в мысли о возможности прекратить существование. Похоже, вместо себя, Моторов решил опорочить память о всех тех, кто с ним вместе некогда работал. Пусть написал он с задором, с таким же успехом собственные истории может рассказывать любой медик, умеющий травить байки.

» Read more

Лев Рубинштейн “Знаки внимания” (2012)

Рубинштейн Знаки внимания

Эссе – тонкий литературный инструмент. Пользоваться им не всегда получается умело. Требуется вдохновение и редко действительно важные мысли. Просто появляется желание творить, из чего получается определённый текст. Место ему обычно определяется в ни к чему не обязывающих колонках периодических журналов, либо оседает в виде сообщений на блог-платформах, а когда совсем туго, то зависает в социальных сетях, утопая во многообразии производимого человечеством репостного шлака. Порою возникают мысли взять созданное прежде наследие, объединить и выпустить отдельным изданием. Именно так поступил Лев Рубинштейн, собрав статьи последних лет.

О чём рассуждает автор? Обо всём. Людям интересно, куда исчезли тараканы? Давайте порассуждаем над этим. Тараканов невозможно истребить из-за их живучести и приспособляемости. Неужели и в отношении них человек смеет думать, будто он может хотя бы как-то на них повлиять? Тот же озоновый слой, никак не связанный с деятельностью людей, только повсеместно заметный. Если исчезли тараканы, то давайте не будет отталкиваться от производимых человеком технических революций или чего-то другого. Примерно в таком духе рассуждает Лев Рубинштейн, исчерпывая тем лимит на требуемое количество печатных знаков. Когда текста окажется достаточно, он замолкает.

Можно подумать про национальные особенности, так называемые стереотипы. Разве финны настолько строги к себе и достойны подражания? Кто был на финских вокзалах, тот понимает, как всё обстоит на самом деле. Финны похожи на прочих, по малой нужде пристроятся в угол и совершат без сомнения опорожнение мочевого пузыря. В той же Швейцарии, будто бы спокойной, людей избивают, выливая агрессию на улицы городов. Отдельные случаи людского непотребства Лев Рубинштейн считал достаточными для убеждения в отсутствии представления о других нравах. А может дело обстояло иначе? Что хотел увидеть, тому стал очевидцем, или понял так, каким образом желал понять.

Это незначительная доля имеющегося в сборнике материала. Общей повествовательной линии Лев Рубинштейн не придерживался. Так стоит ли его читать? В качестве эпиграфа предложены слова Чхартишвили, серьёзно заявляющего о важности сих заметок, якобы каждая семья в России начинает день с обсуждения написанного Львом, настолько это трогает их души, кажется им жизненно важным и достойным выражения согласия или несогласия. Настроившись на такой лад, читатель не заметит, как пролетят заметки, не пробудив мыслей о прочитанном. Пусть исчезают из городов тараканы или финны присматриваются к очередному углу, обывателю то без надобности. Каждый сам определяет, какой объект сделать важным для внимания, без чужого к тому волеизъявления.

Но одно стоит отметить точно. Будущее будет за подобного рода литературными трудами. Слишком многие выражают личное мнение, считая его важным. Иногда появляются почитатели таланта, выражая одобрение, или хулители, имеющие право сказать мнение гораздо весомее. Беда ситуации в обретённой свободе по публикации контента, не испытывая привязки к определённым изданиям. Достаточно зарегистрироваться на блог-платформе, социальных сетях или создать личный сайт, где сообщать обо всём, о чём пожелается сказать.

Поможет этому премия “Новая словесность”, радующаяся возможности привнести постмодернистический уклон в способы самовыражения. Чьи-то сиюминутные мысли, набор постов или заметок укладываются в представление о новой словесности, будто брошен вызов беллетристике. Чем страннее получилась подача, тем сильнее вероятность признания. Только удивительно, как мало почитателей у подобного рода литературы, не рассчитанной на широкий круг читателей. Зато можно смело ссылаться на элитарность подобных произведений, достойных полок эстетствующих книгочеев: истинная ценность для них не имеет значения.

» Read more

Андрей Аствацатуров “Скунскамера” (2011)

Аствацатуров Скунскамера

Кругом дураки, я умный самый. Среди дураков, но умный самый. Они ничего не знают, я знаю всё, что не знают они. От меня зависит, какими им быть, но я вижу в них дураков, и умнее меня они быть не должны: таково наполнение “Скунскамеры” Аствацатурова, взявшегося показать читателю, как много кругом глупых людей. Есть такие, кто считает пушкинских Онегина и Белкина писателями, а некоторые действительно приезжают в Санкт-Петербург искать скунскамеру, дабы насладиться видами скунсов. Всякие познания возможны у человека, в зависимости от свойственных ему интересов, но укорять за незнание чего-то известного тебе – всё-таки не совсем правильно, особенно учитывая, если люди пришли перенимать твои знания, которые ты не желаешь бережно передать следующим поколениям.

Зачем упирать на интеллект, рассказывая о работе пивных ларьков в Советском Союзе? К чему наблюдать за рытьём охранника клуба в сумочке твоей девушки? Чтобы следом поделиться умением применять метонимию? Что существенного поменяется, если пиво назвать иначе? Мелочи несущественных знаний не дают ничего, кроме понимания собственного превосходства. Но для чего возноситься над чем-то, всего лишь порождая трудности, когда стоит выбросить большую частью “мудрости” из учебников, попавшую туда из-за желания ряда исследователей хоть в чём-то выделиться, не умея найти подлинного применения доступным им способностям.

Я умный, кругом дураки; дураки были всегда, особенно в детстве; сам таким был, но детям это простительно: разобравшись с собой настоящим, Аствацатуров погрузился в прошлое, когда он мыслил простыми материями. Ежели ему читали сказку, где Иван-царевич решил засунуть хлеб в ширинку, то значит считал необходимым поместить сей объект себе в штаны. Не знал тогда Аствацатуров про старинное прозвание полотенца. Хорошо, не решился рассказать про футляры, куда нечто полагалось влагать, отчего их называли влагалищами. Сущая глупость, однако когда-то человек не обладал важными для него знаниями, вследствие чего мыслил смешным для знающих людей образом. Может Андрей решил оправдать интеллект студентов, которые после его занятий становились грамотными и им наконец-то получилось понять, кем всё-таки были Онегин и Белкин.

Аствацатуров не скрывает циничного отношения к жизни. Он устал от работы, эмоционально выгорев и смирившись с приходящими к нему волнами пустых голов. Он признаёт и то, что не в силах повлиять на кого-то, являясь трусливым и лишённым фантазии человеком. Ему тяжело смотреть людям в глаза. Его переполняют комплексы. Если бы не литература, жить ему наедине с невозможностью находить общий язык. Благодаря книгам он сумел выговориться, максимально раскрывшись, вполне понимая, каким суровым может быть критический отклик.

Не станем мериться с автором гениталиями, подтверждая или опровергая его теорию человеческого стремления определять происходящее с помощью различных пузомерок. Как писатель Аствацатуров состоялся, номинировался на премии и где-то преуспел. Его осуждающие того же добиться не сумели, в том числе и в качестве способных к осуждению людей. Но и это не главное. Аствацатурову должно быть безразлично любое отношение, в том числе и одобряющее. Выбраться из скорлупы он всё равно не сможет. Причина того кроется в отношении к миру. Ежели не дано преодолеть себя, то не стоит пытаться. Важнее сказать правду, чем Аствацатуров и занимается, показывая отношение к действительности, не уставая сожалеть, что всё именно так. Иначе ведь быть не могло. И не станет, как не старайся найти выход.

» Read more

Игорь Вишневецкий “Ленинград” (2010)

Вишневецкий Ленинград

Оставим в стороне “Новую словесность”. Сия премия зарождалась в муках, иначе не объяснить выбираемых для её получения лауреатов. Допустим, Игорь Вишневецкий написал короткое произведение о блокаде Ленинграда, где не сообщил дополнительных подробностей, оставшись в рамках прежде бывшего известным. Читателю было предложено познакомиться с цитатами, расставленными в требуемом порядке. Со страниц вещают советские граждане и немецкая пропаганда. Каждая сторона уверена в правильности именно ею занимаемой позиции. Избежать блокады не получилось, поэтому потомкам ещё долгое время предстоит разбираться с особенностями жизни людей в осаждённых городах. Вишневецкий сообщил собственное представление о былом – читатель может с ним ознакомиться.

Город жил с осознанием грозящей опасности. Жители покидали его, считая то необходимым. Многие оставались, находя для того требуемые им объяснения. Люди любили друг друга, обжигали спины в проявляемой страсти и лгали домашним, не задумываясь, каким станет завтрашний день. О том времени сохранились письма, Вишневецкий именно их и доводит до внимания читателя. Грозного в блокаде пока не имелось. И не должно было быть. Если о чём-то Игорь не скажет, значит следует считать, будто для того не возникало необходимости.

Военных действий не видно. Происходящее рядом с городом остаётся вне внимания. Лучше ознакомиться с листовками немцев. Читая их можно узнать, насколько советские граждане заблуждались в предпочтениях, отдав голос за большевизм, к социализму отношения не имеющий. Пролетариям всего мира нужно объединяться, чему большевизм больше всего мешает. Потому и требуется с ним бороться. Таким образом Вишневецкий обрисовывает ситуацию, когда немцы желали видеть покорение города с помощью умения убеждать. Как известно, Ленинград не поверил содержавшейся в листовках информации.

Цитата сменяет цитату. Читатель начинает недоумевать, не видя требуемого для его внимания сюжета. Информация предоставляется, будто бы увязанная в единое повествовательное полотно. Хронологически понятно, чему быть далее, но как быть касательно самих людей? Представленные на страницах лица доживают до точки и растворяются в безвестности. Их присутствие вытесняется фактами, объясняющими тяжёлое положение горожан: питались по хлебным карточкам, случался каннибализм. Для отображения подобных фрагментов прошлого не требуется собирать информацию, поскольку описываемое Вишневецким былое представляется сходным образом.

Чем же уникален труд Игоря? Никаких особенностей произведение не несёт. Но есть эпизод, заставляющий читателя задуматься. Согласно ему получается, что в осаждённом городе ожидали прибытия немцев. Посодействуют ли они свержению большевизма и накормят ли голодающих? Какой не найди ответ, ясно другое: немцы – обыкновенные люди. Допусти их в город – лучше не станет. Они люди, и живут согласно законам человечества, где представляется, будто каждый человек стремится к общему счастью, поступаясь личным. А если могло быть иначе, значит о чём-то предпочли после умолчать. Ежели на страницах произведения допускался каннибализм, то о каких человеческих качествах вообще можно говорить?

Короткие мгновения минуют, книга “Ленинград” завершится. Какие были представления о блокаде Ленинграда, такие же и останутся. В столь малом объёме не сокрыто важного, опровергающего былое или призывающее к дискуссии в свете вскрытия новых обстоятельств. Сказано вполне достаточно, чтобы завершить разговор о произведении Вишневецкого.

Обида за прошлое пробудилась. Она нагнетала душевные переживания и снова испарилась. Появилось переживание за творимую человеком несправедливость, встречаемую повсеместно. Не сегодня и не вчера этому положен конец, поскольку подобное происходит в настоящем и не раз случится в будущем. Зачем тогда исследовать горестные события прошлого, не показывая, к чему они приводят? А ведь следовало оторваться и взглянуть вокруг, дабы убедиться, как мало придаётся осуждению наш день, зато вспоминаются дни ушедшие, не сумевшие стать предостережением.

» Read more

Анна Матвеева “Девять девяностых” (2014)

Матвеева Девять девяностых

Если рассказывать о настоящей жизни по-настоящему, то это никого не заинтересует: жили-были, гребли и приплыли, чтобы дальше жили. Кого-нибудь это заинтересует? Видимо, Анну Матвееву данное обстоятельство не беспокоило. Она создала девять рассказов, поведав о сугубо для неё важном, никакого особого смысла не вложив, кроме осознания, что все устремления ведут в никуда. Очередной герой начнёт существовать, дабы к окончанию понять тщетность сделанного прежде. Нужно просто жить, не думая о чём-то ином, кроме необходимости обязательного усвоения мысли о собственной бесполезности.

Дабы авторский посыл был лучше усвоен, даётся представление о наиболее понятном для современников Анны времени – о девяностых годах XX века. Тогда люди не питали светлых надежд на будущее, они жили в сложной обстановке, подвергаясь каждодневному насилию, не смея надеяться на помощь государства. Наибольший интерес возникал к криминальным разборкам, о чём только и приходилось размышлять. Единственный выход из ситуации – покинуть страну. Там, на Западе, можно было получить хорошее образование и стать успешным человеком. Здесь, в России, допускалось осознавать никчёмность и влачить жалкое существование.

Предлагая читателю первую историю, Анна описала видение девяностых глазами подрастающего поколения. Только жизнь действительно идёт своим чередом, поэтому путь героя рассказа пролегает в заграницу, где он окажется по не совсем понятным для него обстоятельствам. Остаётся недоумевать, отчего “Похороны Великой Мамы” Маркеса нашли своё отражение именно в подобной истории, без какого-либо определённого понимания происходящего. Обстоятельствам будет так угодно повернуться, демонстрируя действительность с неожиданной стороны.

Герой следующего рассказа будет жить обыденной жизнью, вытягивая жилы из-за необходимости продолжения существования. Материя окажется полностью ему подвластной, останется найти общий язык с главным элементом каждой семьи, с самим домом. Не секрет, человек всё делает ради ограниченной стенами площади, на которой он живёт. Оказывается, не всегда Пенаты тебе рады. Если потребуется, они скажут, что никому ничем не обязаны, поэтому не утруждайся понапрасну. Разве это выдумка? То, ради чего живёшь, в тебе чаще всего не нуждается.

Продолжая рассказывать в подобном духе, Матвеева поведает историю мамы, делавшей всё, лишь бы её ребёнок не испытывал неудобств. Она наймёт няню, будет улаживать школьные и университетские конфликты, костьми ляжем, только бы дитя не знало нужды. Жизнь особенно больно бьёт по таким самоотверженным людям. Жертвы не должны допускаться, даже если речь о детях. Понятно, кровь и плоть от тела твоего: по твоему мнению. А по их мнению: не плоть и не кровь, а самостоятельный организм, обязанный родителю одним существованием. Мудрено ли, что общество отказывается от проявляющих заботу о нём? От Сократа до наших дней перемен не случилось. Но жизнь не закончится, как бы ребёнок не относился к матери, придётся жить дальше, ведь иного не полагается.

Матвеева не придерживается строго девяностых. В её рассказах есть техника из первых двух десятилетий XXI века. Перед героями встают новые проблемы, связанные с доступностью информации, когда родительский контроль ужесточается, вместе с тем и лишаясь возможности доподлинно знать об интересах подрастающего поколения. Приходится смириться, если ребёнок увлекается картинками для взрослых. Важнее другое – не допустить психических отклонений в развитии, выражающихся интересом к осуждаемым вещам.

Найдётся в рассказах место даже мечте о жизни где-то ещё, помимо опостылевшего родного города. Вне зависимости от региона проживания, проблемы общества везде одинаковые. Похожая и жизнь у каждого, кто проживает на территории России. И какая бы эта жизнь не была – она пройдёт, тогда всё и закончится.

» Read more

Валерий Залотуха “Свечка. Том 2″ (2014)

Залотуха Свечка Том 2

Говоря о манере изложения Валерия Залотухи, можно посетовать на особенность русского понимания действительности. Автор погружается в мир переживаний, не претендуя на что-то определённое. Не имеет значения сюжет, тогда как важно разобраться в составляющих бытия. Ничего не происходит без обоснованных причин, кроме появления на страницах угодных писателю моментов. Под этим следует понимать не стремление видеть происходящее в истинном свете. Тут иная причина, объяснение которой кроется в неумении заинтересовать читателя действием. В потоке сознания рождаются герои и им же даруются для них поступки. Всё остальное добавляется для вкуса, тогда как оно не имело права быть заслужившим внимания.

Хорошие произведения пишутся годами, но когда количество лет переваливает за десяток-другой, трудно уловить определённую единую линию повествования. Залотуха также вымучивал “Свечку”, записывая плохо связанные друг с другом истории, подавая под видом единого художественного полотна. Когда второй том встречает уже не тюремными сказками, а даёт представление о событиях времён гражданской войны, где некий дед лечил все болезни одной мазью. От всех хворей лучше прочего помогает убеждение, либо замысел Валерия останется плохо усвоенным. За счёт лжи действующие лица избежали уничтожения, накормив сомнительными лекарствами пришедших карателей. Рассуждать далее не требуется, поскольку повествование пойдёт иным путём, словно задействованная Залотухой сцена пришлась просто для необходимости заполнить белые листы текстом.

Вполне может оказаться, что Валерий выстраивал вертикаль жизни, разрывая повседневность визитами в прошлое. Без прежних поколений не быть последующим, потому важно показать ранее происходившее. Позиция понятная и вместе с тем неприемлемая. История не знает новых поворотов, следуя изгибам случившихся событий. Дать о былом представление, пустив читателя по этим самым изгибам, не являясь тем, кто может о том говорить как о прочувствованном лично: вот как должна быть охарактеризована “Свечка”.

Устав от лекарских изысканий деда, читатель получит сказ о семье, где мальчики взрослели и становились попами, а девочки – попадьями. Залотуха получил возможность говорить на религиозную тему – самую неисчерпаемую из возможных для обсуждения тем. И неужели именно такой сюжет должен предшествовать рассказу о боксёрах? Читатель резко переходит от исторических реалий к будням спортсменов, наблюдая за стремлением автора понять, о чём думают бойцы, когда бьют друг друга по голове. И опять повествование вернётся в тюремные застенки, откуда и не требовалось уходить.

Почему бы не сравнить “Свечку” со “Смирительной рубашкой” Джека Лондона? Отчего Залотуха предпочёл использовать в произведении невразумительные уходы от реальности, тогда как у Лондона они получались гораздо осмысленнее? И это при том, что герой “Смирительной рубашки” бредил прошлым, оказываясь в незнакомых ему условиях, так как находил в том спасение от доставляемых ему страданий, а действующее лицо “Свечки”, сугубо по воле автора, ловит сообщаемую ему информацию о чём-то канувшем в Лету.

Второй том неизбежно подойдёт к завершению. Живи Залотуха дольше, быть продолжению. Нельзя остановиться в потоке сознания, ибо нет ему начала и конца. Но всё подходит к окончанию, каким бы образом то не случалось. “Свечка” завершится тем же, с чего всё началось, и чем произведение оказалось наполнено. Остаётся повторить, вместе сообщённое не может восприниматься цельным, тогда как сообщённое врозь или в форме рассказов, оно могло иметь больший вес. Но произведение должно оцениваться в полном объёме, дабы вынести о нём верное суждение.

Предлагается задуть “Свечку” – время прошлого ушло.

» Read more

1 2 3 4 24