Метка: поэзия

В войну поэт, пусть детский он поэт, писать он будет о войне. Писать о том, чего важнее нет, когда страна его в огне. И будет он, коль слог его всем прежде был понятен, в короткой форме далее творить, опишет он штрихами тех фашистов, что из пятен, советских граждан пожелали вразумить. А дабы громче прозвучал поэта глас, и дабы зримо стало его слово, Маршак писал, как будто не тогда — сейчас. Как будто ничего, увы, не ново. Писал Маршак в большой надежде, во красках сочных, был не сух. Рисуй иное, приставляй написанное прежде, и сохранился словно дух.

Вот «Зимний плакат»: метель, зима, сугробы, уют домашний и тепло очага. Человек советский полон злобы, бить готов пришедшего врага: «Ты каждый раз, ложась в постель, Смотри во тьму окна И помни, что метёт метель И что идёт война». Вот «Железный плакат»: двор, рутина, ничего, в том есть польза. Так считал Маршак. Собирайте больше, пригодится для всего, говорил о том он так: «Лом железный соберём Для мартена и вагранки, Чтобы вражеские танки Превратить в железный лом!»

Вот плакат «Суворовцы-чапаевцы». Что на нём отобразить? Можно ребят, детвору, юношей, взрослых людей. Главное — прогонят они фашиста, будут его бить, о том говорил Маршак в манере своей: «Бьёмся мы здорово, Рубим отчаянно, — Внуки Суворова, Дети Чапаева». Вот плакат «Отомсти», смерть на котором видна. Враг пришёл, оставив тела и разруху. Тяжело приняла то страна, но Маршак вторил согласно присущего ему духу: «Ещё недавно дым змеился над трубой, Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята… За этот детский труп в траве перед избой Любая казнь — дешёвая расплата».

О чём бы Маршак говорить не брался, любой пригодится плакат. Посыл с него звучал, читался, хоть и размером оставался маловат. Писал и на карикатуры поэт, кляня фашистов и Гитлера, омрачая их помыслы, черня им свет, значение имела каждая литера. Но то — порыв чувств, временная мера. Унизить врага, возвысившись в своих глазах. Иная у читателя возникнет вера, когда пред ним плакат, что с подписью в стихах.

Вот «Партизанский плакат»: неприятные лица, слюны капли, а напротив стоят, сжав кулаки; забыли, пожалуй, на те же грабли, ступали самоуверенных тех каблуки: «Днём барон сказал крестьянам: «Шапку с головы долой!» Ночью отдал партизанам Каску вместе с головой». Вот плакат «Дон и Волга»: рек течение, даль, горизонт, солдат уверенный стоит, озирая небо, видя растянувшийся впереди фронт, его словами Маршак говорит: «На свободе Дон и Волга. С братом встретилась сестра. Видно, ждать теперь недолго Первых весточек с Днепра!»

О таком писал Маршак, может о чём другом, чего уже не сыскать. Видно теперь, громко он звучал как, о чём никогда не нужно забывать. В общих формулировках, без какой-либо конкретики, награждён был Маршак за стихотворные тексты к плакатам и карикатурам. Славно звучал Самуил в стихах этих, излагая в присущей ему поэтике, теперь по другим вспоминаемый поводам, по иным литературам. Да и сказать более, нежели тогда сказал Маршак… Какая в том нужда? Говорил поэт не просто о чём-то — про мрак, принёсший горе и много вреда. Самое ценное — злободневная тема. Слова Маршака применимы были и будут. Ведь нападать на Россию из века в век — для Европы система: нападут, откатятся и снова забудут.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Война гремит, и писать надо про это. Должен быть ясным для каждого путь любого поэта. А если не о войне, так толк в те дни писать? Не смогут граждане тебя тогда понять. И не так важно, красив или ладен твой слог. Опиши всё так, как увидеть ты смог. Пусть не оценят твоих стараний потом. Скажут: из уважения всё же прочтём, посмотрим на тяготы первой поры той войны славной, на долгие годы в памяти по важности главной.

А что же Тихонов? Как рифмовал? Он поэт-песенник, оным задолго до войны стал. Темы важные — «Советский флаг», «Перекличка героев». Хранителем Николай был советских устоев. «Когда весь город празднично одет» — из прежних творений. Читатель смотрел на поэзию такую: нет, Тихонов не поэтический гений. Сил набирался, работая над собой. Зато на голову выше стал с великой войной. Труд оценен, премия вручена. Тяжёлой отражалась в стихах тех война.

Брался писать про Ленинград, за каждого ленинградца крайне был рад. Что до содержания — суть не сообщить ясней. Свидетелем Тихонов явился горестных дней. «В лесах на полянах мшистых» — словно с фронта сводка: отрывисто, ёмко и чётко. О каждом отдельно, послужил кто и чем. Хватало в Ленинграде всяких проблем. Другим стихом в размер теперь Николай попадал. Звучал отныне громко и с умением уже рифмовал: «Растёт, шумит тот вихрь народной славы, Что славные подъемлет имена, Таким он был в свинцовый час Полтавы И в раскалённый день Бородина». В духоподъёмный пафос затем уходя, о важном отныне твердя: «Громя врага и мстя, мы твёрдо знаем, — Она пройдет, смертельная пурга. Последний залп над Рейном и Дунаем Сразит насмерть последнего врага!»

Сентябрь, газета «Правда», сорок первый год. Обо всём этом Николай Тихонов пишет, поёт. Вместе с прочими, встав с ними наравне, говорил о важном — о том, что нужно стране. Довольно и этого, творил в момент нужный. Никто не скажет — слог был натужный. Пусть кто-то забыл, а кто и не знал, внимания на Тихонова не обращал, остался Николай в истории славным поэтом. Был бы разговор лишь об этом. Не раз станет Тихонов лауреатом госпремий, будто действительно — поэтический гений. Ещё важно обстоятельство такое — поэма «Киров с нами» — творение довольно простое.

Ленинград в осаде — «по городу Киров идёт». Это важное замечание смысл поэмы несёт. В структуре прежний Тихонов песенник-поэт, говорит от души, прочего словно бы нет: «В шинели армейской походной, Как будто полков впереди, Идёт он тем шагом свободным, Каким он в сраженья ходил». И тем же слогом о заводе, прозванным именем Кирова: «Здесь нет перерывов в работе, Здесь отдых забыли и сон, Здесь люди в великой заботе, Лишь в капельках пота висок». Да снова на большой порыв побуждая советского гражданина: «И в ярости злой канонады Немецкую гробить орду В железных ночах Ленинграда На бой ленинградцы идут. И красное знамя над ними, Как знамя победы встаёт. И Кирова грозное имя Полки ленинградцев ведёт!»

Такой художник слова удостаивался высшей награды для поэта — Сталинской премии. Он становился нужным для общества отражением своего времени. Война гремела, шли тяжёлые бои, дух народный не угасал. Надо полагать, даже стих Тихонова очень нужным показался, и стал. Впереди ещё свершения, как у народа советской страны, так и у Николая Тихонова новые творения станут ценны.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Михалков для детей стихи писал — это известно. И разве это читателю не может быть интересно? Но сколько в том пользы… вот вопрос. Главное, лишь бы понял, кто не дорос. Потому как в целом мало, особого не сможешь взять. Разве только несколько стихотворений сможешь узнать. Но и того довольно, о чём бы вообще не творил поэт. Ценим ведь за малое, до прочего дела, как правило, нет. А берясь за чтение, кое-что узнаём. С чего, читатель, тогда дело начнём? Пусть из раннего будет упомянуто — стихотворение «А что у вас?» И ответом, конечно же, «А у нас на кухне газ». Или — «а у нас сегодня кошка родила вчера котят». О чём-то ведь стихи такие говорят? Или строчка — «дело было вечером, делать было нечего». Или строчка вот ещё одна — «а из нашего окна Площадь Красная видна, а из нашего окошка только улица немножко».

Не вникая в творчество для детей Михалкова глубоко, ибо вникать в поэзию для юного читателя не так легко, взрослый пройдётся, ища знакомый мотив, в памяти воспоминания о былом освежив. Возьмёт стихотворение «Мой щенок», где море озорства, не признав смысла в содержании сперва, пока не дойдёт до строчки той самой, которую он некогда читал в детстве собственном с мамой: «я не бегаю к врачу — я сама его лечу». Но в том стиль Михалкова поэта, привносить в стихотворение новое развитие для сюжета. Оттого порою стихи Михалков годами писал, безустанно чем-то вновь дополнял.

Ощутимей манера поэта по сказу о «Дяде Стёпе», начатая в тридцать пятом году. Узнавал маленький читатель, что написано было сему великану на его длинном роду. Кто же знал, кто гадал, как сей гражданин, прозванный Каланчою, страдавший от коротких рукавов и штанин, мучимый от того и сего, к чему Михалков возвращался на протяжении последующих лет, описав беды разные человека большого, кому зато море по колено, но более испытывает тщет. Как в кино ходил, его сесть на пол просили. А когда кто тонул, его спасти молили. Продолжит о нём Михалков писать и спустя годы долгие, в годы войны отправит дядю Стёпу на флот, да и после войны на службе в милиции пользу он принесёт.

Подлинно мало, но кое-что есть. «Песенку друзей» можно припомнить, как ехали они в далёкие края. Кому скажи, сразу вспомнят этот стих, выудив на свет его из забытья. Пусть в целом стих выходил на поверку безыскусным, простым. Да то не ясно взрослому человеку, ребёнку стих полон словами, не будет пустым. Михалков сам напевал, со словами играя: «Мы везем с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»

А накануне войны, когда оная в Европе вяло гремела, страна советская песни о пограничниках тогда пела. Кто про девушку, выходившую на берег крутой, а кто-то затягивал сюжет вовсе иной. Мальчишки, те должны «Андрюшку» читать были, взяв его за образец, ведь по сюжету парень-ровесник им молодец. Пришёл в магазин, выбрав в игрушки ружейную забаву. Михалков намекал детям, что послужит им вскоре на славу.

Так и о прочем, о чём бы не брался Михалков писать. Он с детьми разговаривал, с ними речь он желал поддержать. Потому пусть ребятня и решает, насколько стих Михалкова им потребен. Уж верно, ни в чём, абсолютно точно скажем, стих тот не станется вреден.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Есть особого рода пьесы, не пригодные для постановки в театре. К таким следует отнести трагедию Владимира Соловьёва, первоначально названную автором «1812-й год». Но и для воплощения на экране произведение не подходит, поскольку написано в стихах. Значит, его лучшее понимание даётся только при чтении. И Владимир Соловьёв написал трагедию так, чтобы читатель ловил выражения действующих лиц, некоторые из которых вполне могли оказаться крылатыми. Общий пафос повествования сводился к роли Кутузова, сперва проклинаемого за отступление и сдачу Москвы, после презираемого за и без того терпящих поражение французов. Финальным аккордом станет твёрдая уверенность Кутузова в отсутствии необходимости воевать за расположение английских купцов, которые пусть дальше сами продолжают борьбу с Наполеоном. И тот момент, что царь Александр не мог остановиться на половине пути, Кутузов во строках Владимира Соловьёва заключал выражением: «Я, государь, прощу, Россия — никогда!»

Нужно обратить внимание на авторские тезисы, имеющие общее с мнением историков. В самой первой картине показан горький удел поляков, желающих восстановление отобранной у них независимости за счёт участия в компании Наполеона. А что Наполеону до поляков? Они для него за расходный материал. Он их хоть всех поставит под ружьё, послав впереди своего войска. Более прочего Наполеон желал помешать соединению армий Багратиона и Барклая-де-Толли, и горько сожалеет об отказе Александра разделить с ним сферы влияния, согласно которым Александр станет царём Востока, тогда как Наполеон — императором Запада. В той же первой картине русский посол Балашов остерегал Наполеона словами: «В Москву есть множество дорог: вот Карл Двенадцатый, — тот шёл через Полтаву!»

Учитывая особенность исторической прозы советского периода, важное значение в повествовании следовало отдавать людям из простонародья. Чем бы не занимались армейские умы русской и французской армий, их успех и провал зависел от действий обыкновенных крестьян. Именно крестьяне решат сжигать всё своё имущество, лишь бы ничего не оставлять завоевателю. Недоумевали об одном крестьяне — русские господа и французские пришлецы говорят на одном и том же языке. Что до французов, те не могли понять, сколь их с радостью встречали в покорённых Египте, Италии и Австрии, тогда как в России ничего, кроме злобы.

Действие у Владимира Соловьёва развивается стремительно. Отступление русской армии практически никак не показано, за исключением ряда случаев, вроде соединения и дальнейшей дороги в сторону Гжатска, некоторое упоминание обстоятельств при Бородино, как вот уже совет в Филях. Соловьёв сообщил о мыслях солдат и офицеров, видевших в Барклае-де-Толли немца — потому и бежит, и мысливших о возникающем чувстве стыда из-за необходимости носить мундир российской армии. В их представлениях всегда был Суворов, шедший только вперёд.

В восьмой картине Москва уже полыхала. Французы успели выявить двенадцать русских поджигателей. Наметились проблемы с подвозом фуража, уничтожаемого в тылу. Маршалы Наполеона увидели в этом повторение испанского сценария. Тогда Наполеон пришёл к мнению — будучи одерживающим победу, он должен просить царя Александра о мире.

Продолжая наполнять повествование, Владимир Соловьёв обращал внимание читателя на слабости французской армии, где усилилось разложение нравов. Другой момент — французы не были готовы к зиме. Например, лошади у них подкованы не тем образом.

К двенадцатой картине отступающие поляки и французы мёрзнут в лесу, убивают друг друга за обладание тёплым тулупом или наносят смертельные увечья ослабленным дорогой. Уже и маршалы сомневаются, насколько им необходимо поддерживать Наполеона, тогда как они могли спокойно править в отданных им в управление королевствах.

Оставалось дать направление на заграничный поход, окончив повествование на смерти Кутузова.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

С тысячу едва ли не минувших лет, о сюжетах тех же самых — в мотивах печальных, пел ещё одну историю Вургун — мобед, для Востока — пожалуй, сакральных. Пел Низами когда-то, Алишер Навои, легенда и сказка древних некогда земель, отражали чувства и думы тогда они свои. Верь теперь ты этому или не верь. Каждый вкладывал личное, будучи словно прав. На разный лад и с разных смотрели сторон. С учётом времени, в интересах держав. А что потомку? Дело в чём? Вот Вургун, Азербайджана поэт, увидел иное в хрестоматийном сюжете: любви между Ширин и Хосровом нет, Фархад у Ширин был на примете. И что скажешь? Остаётся молчать. Такова воля творца — видеть всё так. Да и надо ли иначе теперь былое понимать? Былое — на дне настоящем всегда за колпак.

Беда в другом — в политических реалиях дней. Не о любви следовало тогда говорить. Верен или не верен будешь девице своей, с пониманием иного предстояло ведь жить. Оттого над прошлым словно плотный туман, ведомо сугубо в аспектах политических понимание, нужен с Византией мир — женись на Марьям, а не нужен — к Ирану иди на заклание. Что до любви? Не до любви сильным мира сего. Иными живут представлениями. Живут во имя блага прежде всего, в борьбе постоянной с сомнениями. Но любовь! Любовь несёт надеждам крах. Вторгается и крушит врагов пуще. Так поступай ты потому на риск и страх, оказываясь в событиях гуще. Таков Хосров, чья воля не удел Вургуна: Ширин любить должна другого. Что до красы, хоть будь и юна, не предпочтёт она Хосрова.

Клонил Вургун, смотря иначе. В который раз в строках Шекспир. Так может потому не стало в жизни у Ширин удачи? Тянулись руки плод запретный взять — инжир. Фархада горек путь, он примет смерть. Ширин влюблённая пронзит себя кинжалом. В поэзии крепка пребудет эта твердь — великое сокрыто стало в малом. Таков конец. А что же между? В том следует простить читавшего. К поэзии о вновь одном и том же — невежду. И от таких сюжетов потому уставшего. Разбавит Вургун, рассказав о древнем мире, до арабов как жили, к чему стремился люд, сочинив поэзию, сыграв на стихотворной лире. Кому надо — те и это поймут.

Но как поступил Вургун? Любовь он разбил. Хосрова Ширин всё же любила. Был полководец ей чрезмерно любезен и мил, в думах о нём она дни свои проводила. Фархад любил Ширин, безответно казалось. Развивая мысль, Вургун сильнее любовь Ширин разбивал. А после показал, что от любви той осталось, почему пыл любви столь быстро угасал. С иной Хосров, неважен аспект нужды в том государства. Любить другого предпочла Ширин. Пав по итогу от невольного коварства. Быть может стало то одной из тут надуманных причин.

Ещё один сюжет. Пускай! Не раз напишут о событиях тех дней. Ты хочешь или нет… читай иль не читай. Делись ответно мыслью ты своей. Любой народ хранит предание о том, как юноша любил, любила как его юница, как повстречаться думали тайком и с жизнью думали проститься. Всё прочее — театр! И драма на подмостках. Каких бы не достигли полюбившие друг друга лет. О стариках истории есть и о подростках. И часто гаснет между ними свет. Иначе не могли они прожить. Перевязав стихами пьесу о былом, Вургун сказал, как думал изложить. Такое мы не раз ещё увидим и прочтём.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

«Вставай, страна огромная» — знакомые многим слова. «Сердце, тебе не хочется покоя» — кто не знает этих слов? «Нам песня строить и жить помогает» — носит поныне молва. А кто назвать автора спустя полвека-век окажется готов? Василий Лебедев-Кумач — поэт из песенного стана, человек великой и горькой судьбы. Его радость некогда, ныне как рана. Да не будем излишне грубы. Можно сказать про рифму, верлибр, размер… что угодно. Найти огрехи. Это легко! Важно другое — написано годно. Хватит, пожалуй, того.

Писал поэт изрядно, многих возвышал он: водовозов, лыжников и трактористов. Тех профессий выбрано им подлинно с легион. Мог писать даже незамысловато про туристов. Поэзия о них, удел особого интереса. Не вспомнит ценитель ни одной из написанных поэтом строчек. Они пусты, нет в них и малого веса. Они были к лучшему шагом — в мелкий шажочек. Да ценили Василия за песни в кино, в титрах было указано «Кумач». Под этим псевдонимом писать он начал давно. Может и тогда не ведали, что за рифмач. Но слова, как грому подобны, пела страна: «Легко на сердце от песни весёлой». Для человека приятно удобны, хоть за станком он слушал, хоть внимал вместе со школой. Так Кумач в поэзию ещё громче входил: «Кто с песней по жизни шагает, тот нигде и никогда не пропадёт». Отныне всякий это каждому говорил. А Кумач слова новые ещё не раз после найдёт.

«Как много девушек хороших», и там же — «Как хорошо на свете жить»: из слов настолько же приятных и пригожих, не всякий может песню сочинить. Да о стране, её живописуя, Кумач подумал и изрек, пленительно её рисуя: «Много в ней полей лесов и рек». Сказал — другой такой страны не знает, где человек так вольно дышит, где молодой уверенно ступает, и старика всегда везде любой услышит. Такого поэта дала миру земля, русский дух выше звёзд возвышая: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля» — снова говорил Кумач, в песенном ритме слагая.

За всё это, и может за что-то другое, стихи Кумача выше всего оценив, решение было простое. Наградить премией Сталина — за стихотворные тексты общеизвестных песен. Этим поэтом взято важное, на плечи им взвалено, он радостью к жизни всем интересен. Проще есть, писал на подлинную благость, как «Жил отважный капитан», реализуя свой напор и радость, что «объездил много стран», чья смелость покоряет моря, но порою он становится забывчив, потому как «улыбка — флаг корабля». Оттого каждый капитан поныне улыбчив.

Есть другая песня, чуть позже написанная — в день тяжёлый для страны, звал Кумач биться «С проклятою ордой!». Вскоре ставшей символом трудной борьбы: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Об этом нельзя не сказать, и забывать о том в той же мере не следует, как бы не хотелось и не желалось считать, но не всякий народ дух этот наследует.

Кумач показал, сколь сильна и беззаветна сила людей, пропитанных горечью, счастьем и верою, гордых той самой волей долгой своей, готовых отвесить обидчикам полною мерою. И кто бы как не судил о былом, о поступках не судил самого поэта, в мире не живёт человек настолько простом, и не бывает одного на всё ответа. Важно другое — здесь и сейчас — ковать счастье не отходя от огня. Ценят пусть разное, пока свет горит в глазах, не погас: важна радость каждого дня!

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Поэт Джамбул о чём писал? Помнит ли о том потомок? О чём поэт Джабаев думал, чем дышал? Чей глас как будто небывало громок. Да не писал Джамбул, слагал он песни. Акын казахских был степей. Кому же они были интересны? Каких прославил он людей? Пел жизнь свою, минуло время, ушло в былое как песок, не тяготило его бремя, и слог не был его высок. Шли годы, он давно старик, о чём он пел — то позабыто. Так жить акын привык. Его былое потому сокрыто. Есть строчки малые, они хранимы, без связки сущей, они есть. Для понимания поэта применимы, их полагается учесть. Но тот Джамбул, кой славен стал, родился в год тридцать шестой, когда слагать без устали он стал, расставшись с горькою слезой. Запел акын про счастье республик советских, оды слагал о Сталине разно. Пел в выражениях крайне простецких, обильно и каждый раз однообразно.

Был Казахстан окутан туманом, и вот пришла советская власть. Всяк был над ними словно ханом, всем им пришлось навеки пасть. Пел Джамбул, об этом прознав, в разговоры со всеми вступая. Пел везде, струну верную взяв, ещё раз Сталина вспоминая. Видел Ленина мавзолей, самого Ленина узрел, проникся мыслью снова своей, сколь был Ленин важен и смел. Он словно не умер, живой, лежит спокойный и мудрый на вид, покоится пусть с миром родной, не зря им каждый миг стался прожит. В Сталине ленинский огонь продолжает гореть! Всякий тянулся посетить Джамбула. Может свою ему песню даже пропеть, став гостем юрты его и аула. Тычина гостил, гостил и Калинин, дружен народ советских земель. С ними Джабаев-акын, конечно, единен: одна на всех в Союзе стала цель.

Пел Джамбул обо всём. Пел про метро, как Каганович сам лопатой копал. О смерти Горького пел, сколь великим был сей человек. Псами Троцкого, Зиновьева и Каменева Джабаев назвал, желавших укоротить им так любимого Сталина век. Солнце земли — Сталин для Джамбула-акына. Под знаменем Сталина счастлив народ. Вспомнил и про другого земли русской сына. О Пушкине Джабаев слов хороших найдёт. До всего он тянулся — радио и газеты. Испанским братьям в добрый путь их дела. Всюду помогут, всех прославят Советы. А песня акына всё дальше вела. Чапая подвиг, батыра сего, возвысила песня Джамбула. И ещё много о чём и много чего — слышали гости аула. В годы войны Джабаев петь продолжал, сзывая идти скорее на войну, он и сына вперёд всех отправлял, коль судьба страны на кону.

И за все старания, приложить которые Джабаев сумел, удостоен хвалы, почитания, о чём бы он снова не пел. Помнить будут его, пока песок в былое не уйдёт. Позабудут тогда очень скоро. Переменятся люди, словно новый народ, Джабаева поэзия им станет вроде позора. Такова жизнь, как не живи, и не жил бы лучше никак. Оставь в стороне думы свои, из мрака всё равно идёшь во мрак. Избавлена страна от ига прошлых дней, стремилась постичь счастье новых лет, да нет до того дела у столь же новых людей, у них на всё другой ответ. Пройдут годы, может вспомнят Джамбула, иным посмотрят на жизнь его взглядом. Пока же упрёки — жизнь сама упрекнула. Раз Сталина нет, то зачем им Джамбул, своё имя ставивший рядом.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Порыв един, пора тридцатых, а в жизни всё налажено весьма, прошёл тот миг стихов зубатых, и речь всегда теперь пряма. Сбылась мечта, едины люди, счастливо зажил весь народ: довольны, сытые, обуты. Их идеал вперёд ведёт. Но каждый тем отличен от другого, хранит поныне свой язык. То разве плохо? Что такого? Спасибо тем, кто большевик. Тычина рад, лилась строка, семьи единой описал он чувство, считал теперь того за земляка, с кем разделял своё искусство. В стране советской ценен стал поэт, откуда бы он не был родом. Ему пошлёт Тычина ласковый привет, а после породнится с тем народом.

В степях казахских Павел был, кумыс он пил, ловил он ветер, пред ним Джамбул — его хвалил, с утра начав — по самый вечер. И говорил Тычина, то смакуя, о славе партии в горах и над полями, Джамбула искренне обрадовал, волнуя, готовый говорить всегда стихами. Ему Джамбул, как есть Джамбул, любил он как пропеть протяжно, ответно песню растянул, насколько послужить на благо людям важно. В том суть поэта, его жизнь и право, на благо партии встречать рассвет, о деле нужном без боязни величаво — об этом пусть поёт поэт.

Но ведь поэт — до той поры творец, пока он нечто созидает. Писать он должен как храбрец, и сам он это знает. Про торжество пролетариата! Про стяжание побед! И снова — от рассвета до заката — вперёд на много новых лет. А если кто за рубежом, кого опала до земли согнула, кто бит был вражеским мечом, кого судьба во мрак тянула, тех поддержать желал Тычина. Там славен путь борца Барбюса. Неважно, какова причина. Страдалец он под игом западного гнуса. О чём бы Павел не брался излагать во строках, кто бы не находился под его прицелом, всякого должен одолевать страх, если он не славил дела партии первым делом.

Чем Тычина мог читателя удивить? Вставками на грузинском языке. Красиво он умел нужное слово применить. Очень просто. Налегке. Что читателю с того? Вовсе ничего. Подивиться самобытности речи. Хватит сказать, сколь смотрел высоко, сколь плодотворны были его встречи. С Джамбулом говорил, пел казахские песни, и в Грузии находил с кем говорить. Знания языков были ему полезны, умел талант Тычина применить.

Порою уходил он мыслями назад, к ушедшему вернувшись, в прошлое-былое. О Коцюбинском вспоминать был рад, то время помянуть седое. Чему учился, что тогда постигал, «субботы» как доводилось проводить. В строках о той поре и Горький снова оживал. Сплетал Тычина в память дней тех нить. Писал обо всём, ибо счастлив в советской стране. Есть весомый к тому повод. Человек в Союзе ценен вдвойне. Это разве ли не довод?

Да мало стихов, если сборник единственный брать. Наберётся их разве с малый десяток. Кто захочет — другие может читать. А для премии Сталинской — пусть будет краток. О братстве народов наберётся от силы пять, прочие — о прошлом и про Крым, всё равно предстоит изложенное однозначно понять. Да всякому ясно, о чём говорим.

Беда в ином, к чему разговор словно и не подводи. Разве о том, куда не посмотри, о чём не задумайся, к чему не склонись, жизнь проживи ярко и на пользу другим. О тебе потомки скажут — жил он неправильно, его сторонись, к словам его оставайся глухим.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Несмотря на вхождение в творчество в качестве поэта, на значительном отрезке литературного пути Тургенев отказывался так считать. Если и писал поэзию, то в редкие моменты, находясь в соответствующем расположении духа. В относительно позднем его творчестве читатель практически не найдёт самобытных и интересных поэтических работ. Чаще Тургенев предпочитал переводить. Так с 1868 по 1874 переводил романсы для Полины Виардо. Из Мёрике он перевёл стихотворения «На заре», «Разгадка», «Разлука», «Садовник», «Былое счастье», из Гёте — «Перед судом», из Тюркети — «Ночь и день», из Поля — «Загубленная жизнь», «Ожидание», из Гейне — «Стоит погода злая». Написал и стихотворение от себя — «Синица». Отдельно переводил из Вольтера — «Признаться надо нам», из Уитмена — «Бейте, бейте, барабаны».

По мнению современников, Тургенев написал множество эпиграмм. Но точно установлены эпиграммы только на Боткина, Дружинина, Кетчера, Кудрявцева и Никитенко. Предположительно на Фета и Шпеера. Есть стихотворения под тем же сомнением в авторстве Тургенева: «Восторг души, или Чувства души в высокоторжественный день праздника», «Кнут», «Прелестная Мария» и «Все эти похвалы».

Писал Тургенев сатирические стихотворения и пародии. В письмах сохранился стих «Когда монарх наш незабвенный» с отчасти строгой рифмовкой и использованием элементов разговора, был использован слоговой размер 9-8-9-8. Приписывается Тургеневу «Шестилетний обличитель», подписанный именем Платона Недобобова, что рассказывал о своём сыне — Иеремии. Речь велась о ребёнке, всё подвергающем сомнению. Тургенев скорее обличал действительность, обнажая проблему взяток и чиновников. В 1881 году был написан стих «Жил-был некакий мальчишка» — про мнившего себя всезнайкой. И стих «Отсутствующими очами» — глаза уже не видят без очков, руки не ведают своих дел, но даже в отсутствии ума он продолжит рассуждать.

Отдельного внимания заслуживает стихотворение «Крокет в Виндзоре», написанное в 1876 году. Тургенев сложил его спонтанно, начитавшись газет о происходившем в бывших владениях Османской империи. Ситуация вокруг Сербии и Болгарии складывалась драматическим образом. Особенно много разговоров было о Болгарии, не получившей под свой контроль все положенные земли, что было связано с недопустимостью создания крупного государства в том регионе. Основной интерес исходил от Австро-Венгрии и Англии, но Тургенев коснулся политики именно Туманного Альбиона. Потому повёл рассказ об английской королеве, играющей в крокет человеческими головами безвинно убиенных. Крови на той королеве столько, отчего ей никогда не отмыться. Для облегчения изложения использовались рифмованные глаголы. О чрезмерно негативной реакции данных не сохранилось. Стихотворение переводилось на европейские языки, чаще в прозаическом исполнении.

В большей массе разбираться с наполнением стихотворений Тургенева не требуется. Иван действительно не горел поэтическими идеями. Они стали частью его времени, вероятно не представлявшие интереса и для современников. Столь же малоинтересны переводы, требовавшиеся Тургеневу для удовлетворения личных сиюминутных целей. В редкие моменты он создавал интересное стихотворение, всё равно не придавая ему значения. Такое отношение следует считать за оправданное. Всё-таки Тургенев стремился выражать мысль прозаическим образом, вкладывая смыслы в наполнение задуманных им романов о происходивших с Россией процессах.

Нет надобности говорить, какое значение его творчество могло иметь для литературы, предпочти Тургенев продолжить оставаться поэтом, как он изначально и представлял своё будущее в качестве писателя. Так уж сложилось — никто не помнит Тургенева в качестве поэта. Ярких образов он действительно не создал. Потому нет смысла поднимать его поэтические изыскания. Достаточно упомянуть редкий интерес к сочинению рифмованных строчек. Тем более, Тургенев открыл для себя другой вид поэзии — стихотворения в прозе.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писать советскому поэту? О советских героях писать. О том как они перенимали эстафету, пытаясь выше прочих снова встать. Героев много, за каждого берись. А кого взял Кирсанов Семён? В его героя, читатель, вглядись, будешь ты удивлён. Парень был дельный, сталевар, имя его запоминай. Трудился во славу больших свершений. Звали парня Макаром. И звали — Мазай. По выплавке металла — первый гений. Стахановец от доменной печи: так станешь его называть. Успеха раньше прочих он добился. Как о таком не рассказать? И слог рифмованный полился.

Лился тот слог, подобный металлу. Плавил он строчки, вызывая смущенье. И будто даже по накалу запало в душу Кирсанова творенье. А если глубже вникать, разбираясь с формой, махнуть проще рукой. Так многие писали в те времена. Главное, поэт оставался доволен собой. Такого поэта желала видеть страна. Не форма важна, важней содержание. О герое всё-таки Семён излагал. За проявленное в деле этом старание, он обладателем премии стал. Третьей степени Сталинской премии! Теперь и Кирсанов герой. Наконец слог его пришёлся ко времени. Будет поэт он славы большой.

Да нещадно время, всё позабыто: как Кирсанов, так и описанный им сталевар. В прошлом дело жизни сокрыто, хоть и важен быть должен Макар. Что же пишет Семён? Кремль, Москва, пастухи, ожидание свершения великих дел. Шли туда от печи и сохи: всякий шёл, кто хотел. И смотрели на стены — Москва велика. Смотрели и все, далеко от Москвы бывшие. Понимали — она не близка. Думали о Москве туда не ходившие. Среди прочих был Макар, думавший об одном. До того не думал о том никто словно. В деле плавки металла в не самом простом, что именно может считаться виновно? Мало металла, надо выплавлять больше. Кроме Мазая не брался никто за дело. Разве только работать каждый день дольше, с усталостью и сном борясь смело.

Где трудился Мазай? В Сталинской области. Мариуполь-град. На заводе имени Ильича металлургическом. Как всякий советский рабочий — работать беспрестанно рад, в порыве всегда для примера других героическом. О прочем не думал Макар! О металле и выплавке. Жизнь стороною сталевара этого шла. Не думал о важной для труда своего хотя бы он выплате. Достойным был парень Макар из села. Что до дела его, Кирсанов труд металлургов во красках воспел, коснулся всего, чего только сумел. Производственная получилась у Семёна поэма. Иначе ведь быть не могло. Но какая случилась в жизни Макара проблема? В сорок первом году немецкое иго пришло.

Был расстрелян Мазай, и без разницы — передовик или нет. Под прикладом врага пришедшего оказался. Немцам дал Макар однозначный ответ, и потому ещё большим героем в глазах сограждан остался. И когда Кирсанов посещал Мариуполь, слушая о бывшем тут в годы войны, проходил по улицам, памятник в металле увидел — некий Мазай. Кто этот парень? Чем славен? С какой пришёл стороны? Ему сказали — коли не знаешь, Семён, так узнай! Посмотри же на печь героя, она в прежней мере цела. Посмотри на улицы, поднятые из руин. Расскажи, как жизнь зацвела, покажи — коль славный был земли советской он сын. А после работа пошла, и шла долгих года четыре. Писал Кирсанов, воссоздавая героя портрет. Писал он о Макаре — как о славном батыре, нёсшем советским людям счастье во стали и свет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее