trounin.ru

В очередной раз нужно сказать, не совсем понятно, почему Мережковский последним взял для рассмотрения жизнь и взгляды Блеза Паскаля. Причиной того стоит считать безусловную религиозность, при отказе от института церкви. Сам Дмитрий повествовал на отстранении, не давая представления непосредственно о Паскале. Читатель должен быть крайне внимательным, чтобы ничего не пропустить. В любом случае, самая важная мысль, встречаемая в тексте: вера может быть только в человеке. Таким образом Паскаль останавливал поток реформаторского стремления, посчитав за лишнее церковных иерархов. Нет необходимости иметь над собою кого-то, если это не сам Бог. И пусть читатель замечал, насколько важным казалось упомянуть кого-нибудь из вовсе отказывавшихся верить. Дмитрий Мережковский за рассмотрение такого браться не хотел, закрыв цикл о реформаторах именно описанием взглядов Паскаля.

Где родился Блез Паскаль? В мрачном месте. Но так ли это важно? Раз Дмитрий счёл за нужное, будем считать — важно. И рос Паскаль, проявляя стремление познавать мир. Если тарелка переставала дребезжать от прикосновения, следовало выяснить причину, после написав о том «Трактат о звуках». Отец Блеза, сам склонный к наукам, следил за обучением сына. Во многом, благодаря этому, Паскаль находил возможности для удовлетворения любознательности. Вся жизнь Блеза — поиск ответа на интересовавшие его вопросы. В девятнадцать лет по его чертежам построили счётную машину, ставшую основой для последующих поколений арифмометров — механических вычислительных машин. В двадцать три года работал с трубкой Торричелли, в результате опытов опровергнув существование неизвестного вещества, сочтя свободное пространство всего лишь за отсутствие там чего-либо, то есть за пустоту. Позже пришло увлечение решением математических задач, некоторые он решал вместе с Пьером Ферма. И ещё немного погодя Блез записывает идеи, получившие обобщающее название «Мысли о религии и других предметах».

Разбираться с «Мыслями» нужно целенаправленно, желательно изучая в совокупности с прочими трудами Паскаля. Полагаться в данном случае на Мережковского не стоит. Дмитрий не смог последовательно рассказать об интересующих читателя моментах, всё равно акцентируя внимание сугубо на религиозной составляющей. Следовало разобраться, как на Блеза повлиял янсенизм, как протекала полемика с иезуитами, почему часть его работ сожжена по указанию папы римского. Этому всему должно внимать с особым интересом. Но у Мережковского не получилось повествовать в такой манере, каждый раз привнося в содержание собственное мировоззрение.

Стоит ли разбираться, почему Паскаль считал понятие Бога невозможным без Иисуса Христа? Но обязательно следует разобраться с тем, почему такое понятие возможно без института церкви. Это главная идея, выведенная Дмитрием Мережковским, проводящая окончательную черту между католичеством и протестантскими течениями. Не стоит бояться мыслей, неугодных церковным иерархам, что было свойственно Лютеру. И нет нужды искать замену для папы римского, возлагая эти функции на себя, что могло быть заметно по воззрениям Кальвина. Надо лишь иметь веру внутри, не полагаясь в том на других. К такому заключению придёт читатель, знакомясь с трактовкой Мережковского.

Заканчивая чтение цикла о реформаторах, необходимо вернуться к первоначальной мысли Дмитрия о необходимости объединения христианства под давлением со стороны православия. Возможно ли это? Читателю самое время задуматься, насколько религиозные представления разъединяют людей, делая их заложниками разного понимания в исполнении культов, сутью которых является чаще всего один и тот же конечный результат. Потому и происходят постоянные расколы, должные возникать при любых обстоятельствах, хотя бы в силу необходимости собственным образом воспринимать происходящее. Так почему тогда не согласиться с Паскалем о необходимости сохранять веру внутри себя?

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Написав про Лютера, Мережковский по хронологии событий передвинулся совсем немного вперёд, взявшись осмыслить жизнь и воззрения Жана Кальвина. Новый объект исследования был интересен более последовательной позицией — не просто высказался против церковных иерархов, а прямо обличил их в ереси. Никто иной, как именно церковь, является воплощением дьявольского наущения. Значит, следует иначе смотреть на понимание церковных иерархов, не должных иметь права считаться продолжателями божьей воли. Сложно представить, чтобы Кальвин мог обо всём этом рассуждать, не случись прежде Мартину Лютеру выразить противление власти церкви. Поэтому значительная часть повествования от Дмитрия касается сравнения взглядов Лютера и Кальвина.

Внимать этому в исполнении Мережковского тяжело. Будучи предвзятым, он исходил из собственных представлений. Устами Дмитрия могли проповедывать любые деятели прошлого, выражая мысли, для их века не должные быть свойственными. Возможно и другое, к чему Дмитрий себя постепенно подготавливал, если брался за понимание религии посредством изучения взглядов протестантских реформаторов. Долгие годы ставя задачей борьбу со вторым пришествием Христа, повсеместно рассуждая о Третьем Завете, Мережковский брался за изучение католичества. И видел не самое приятное — переосмысление. Если, рассуждая о Лютере, Дмитрий допускал сомнение в деятельности церковных иерархов, то подходя к пониманию идей Кальвина, понимал возможность смотреть на мир под совсем другим углом. То есть воспринимаемое за изъявление божественной воли оказывалось схожим с исполнением пожеланий дьявола. И это было совсем очевидным, когда папой становилось лицо, впоследствии причисляемое к так называемым антипапам. Или поступки церковных служителей, никак не совместимые с угодным Богу ремеслом.

Читателю не хватает рационального рассказа о Кальвине. Дмитрий погружался в рассуждениях далеко от выбранной темы, не способствуя пониманию воззрений Жана Кальвина. Проще обратиться к сторонним источникам, нежели остановиться в понимании на труде Мережковского. И тогда откроется много дополнительных деталей. Впрочем, Дмитрий мог о них не знать. Но о чём читатель должен обязательно узнать, так о быстром становлении Кальвина в качестве влиятельного лица. Будучи хулителем католичества, его собственные деяния мало отличались. Как читателю момент, когда Кальвин вынес решение о сожжении на костре Мишеля Вильнёва? Нужно пояснить — решение было принято за расхождение во взглядах на понимание триединства Бога. Мишель Вильнёв оное отрицал. Не стоит в данном случае погружаться в далёкое прошлое религиозных споров. Понимание Троицы не было устойчивым в первые три столетия существования христианства, некоторыми течениями опровергаемое. Однако, ежели Кальвин был последовательным, отказывая католическим иерархам в праве быть выше его, он по итогу в том же должен был отказать Богу. Всему этому быть потом, по мере раскола уже внутри протестантизма.

Насколько Кальвин таков, каким его представил Мережковский? И почему именно Кальвин? Начатое Лютером дело быстро обросло последователями. Имелось множество прочих реформаторов, вносивших разлад в деятельность католической церкви, по причине чего становилось невозможным оказать воздействие на столь быстро развивавшийся процесс. Только кто упомнит их имена, кроме имеющих интерес именно к этим событиям. А вот имена Лютера и Кальвина на слуху более прочих.

Оставалось поставить точку в реформаторском движении. Кто это сделает? Дмитрий посчитал за необходимое напомнить читателю про Паскаля. Тяжело представить, почему именно так. Каким образом Паскаль замыкает линию Лютера и Кальвина, высказав самое оптимальное для верующего решение? Пока же читатель должен заключить — всякое суждение не обязательно должно поддерживаться кем-то другим, как бы того не хотелось.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Продолжая разговор с читателем, начатый посредством серии трудов под общим названием «Лица святых от Иисуса к нам», Дмитрий Мережковский переходил к очередному осмыслению религии, решив разобраться с возникновением протестантизма в среде католичества. Для этого им был задумал цикл «Реформаторы». И первым, о ком Дмитрий повёл речь, стал Мартин Лютер. Но мало начать сказ о жизни, необходимо подготовить непосредственно читателя, на свой лад трактуя понимание вопросов веры. На полном серьёзе, или всё же в рамках допускаемого, Мережковский выразил мнение, будто расколовшийся на части католицизм ещё можно собрать воедино. Каким же образом? Может показаться невероятным — Дмитрий возложил надежды на православие. Именно оно не только соберёт обратно католические и протестантские ветви, но вообще заново объединит христианство. Это вполне осуществимо — считал Мережковский. Мешают тому церковные иерархи. Как читатель должен догадаться, Лютер и решил выступить против иерархов, указав на недопустимость считать себя выше Творца.

В чём основная проблема католичества? По сложившимся представлениям, сам Христос отдал власть папам, поскольку первым папой стал апостол Пётр. Это породило ощущение вседозволенности, что со временем приобретало извращённые формы, вроде тех же индульгенций, когда грехи отпускались за определённую плату. На местах могло происходить вовсе невообразимое, о чём не знал даже папа римский. Когда Лютер одним из тезисов выразил неудовольствие в этом, последовала реакция, по итогу породившая возникновение протестантизма. Мережковский посчитал за нужное уточнить — Мартин Лютер не желал идти против католичества, испугавшись высказанных замечаний. Современники не могли понять, от Бога ли происходила воля данного отступника, или всё-таки он стал жертвой происков дьявола.

Жизнеописание Лютера Дмитрий сложил просто, и частично в духе полагающихся подобному творению сюжетных поворотов. Рассказал о нём как о сыне обеспеченного отца, с малых лет испытывавшего на себе его суровый нрав. Не посчитав за нужное благодарить Бога ниспосланным на него страданиям, Лютер предпочёл уйти в монахи. Там он обрёл нужду, живя с протянутой рукой, всюду путешествуя и побираясь. После вернулся к отцу, был отослан к деду с бабкой, и при них жил, продолжая просить подаяние. Однажды был примечен богатой дамой, полюбившей его как сына, позволившей жить в её доме. И далее в аналогичном духе.

Особое внимание уделено конфликту между папой Львом X и Лютером. Мережковский пишет — Лютер не имел цели выступить против католичества, написав свои тезисы против иерархов на местах. Трудно понять, где в излагаемом есть сам Мартин Лютер, а где воззрения непосредственно Дмитрия. По тексту получается, Мартин Лютер считал над собою власть только Иисуса Христа, и над каждым человеком стоит он же, никак не любой из церковных иерархов, берущий на себя исполнение воли Всевышнего. Посчитав так, наказанный папой отлучением, Мартин Лютер вне собственного желания побудил к началу крестьянской смуты. Спустя годы Лютер так и не возьмёт на себя право на раскол, но многие от него отвернутся, всё же посчитав за дьявольского наушника.

Получалось, Лютер показал пример возможности противления католической церкви. После него протестантизм продолжил набирать силу, о чём Мережковский будет повествовать далее, приведя в пример большего противления в лице Кальвина. А после и вовсе разовьёт мысль до идей Паскаля, полностью отказавшего не только церковным иерархам, но даже папе, подведя к тому, что вера должна быть прежде всего внутри человека.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Есть ли смысл говорить о набросках Льва Толстого? Если он о чём-то не пожелал проявлять заботу, некогда написав и больше к тому не возвращался, значит и потомку до того дела быть не может. Но какой исследователь творчества с таким подходом согласится? Всегда мнение писателя идёт вразрез с чуждыми ему суждениями. И раз толстоведы бережно сохранили те наброски, придётся и читателю уделить им внимание. Полнее образ вхождения Толстого в литературу не сложится. Однако, почему бы и нет.

1852 годом датируется набросок «Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-Юрт», выполненный на нескольких страницах. Толстой начинал с разрушения представлений о Кавказе, где на самом деле нет того духа высокого благородства, который сложился на примере впечатлений от творчества Лермонтова и Марлинского (Александра Бестужева). Сам Лев отправлялся служить, имея представления о прекрасном крае черкесов, черкешенок, бурок, кинжалов и бурных речных потоков. Только известно ли читателю — говорил в наброске Толстой — черкесов на Кавказе нет, а есть чечены, кумыки, абазехи, и не только они. После Толстой намеревался пересказать одну из местных легенд, того не сделав. Дальше он повествовать не стал.

В 1853 году был написан полноценный рассказ «Святочная ночь», никогда при жизни писателя не публиковавшийся. Толстоведы собрали его из рукописей, придав законченный вид. Они же проследили развитие авторской идеи. Изначально Лев замыслил повествование, именованное им как «Бал и бордель». Следующее название — «Святочная ночь». Но и этот вариант Толстой зачеркнул, написав поверх «Как гибнет любовь». Читатель может использовать любое из них, если желает как-то именовать данный рассказ. А раз толстоведы настаивают именно на варианте «Святочная ночь», то нужно к ним прислушаться. Пусть это создаёт ложное представление, будто повествование сложено в духе святочных рассказов. Совсем нет. Согласно сюжету можно говорить скорее про более близкое к смыслу первоначальное название — «Бал и бордель». Читателю предстояло сперва ознакомиться с беседой отца и сына, где отец интересовался, «волочится» ли за кем-нибудь его отпрыск, получив на то отрицательный ответ. Читатель сразу проявлял интерес к неблагозвучному слову, узнавая его как характеристику отношений, где один влюблён, стремясь к объекту любви, тогда как вторая сторона об этом ничего не знает. Что же — отмечает читатель, то дела молодости. Представленный Толстым отец выразит однозначное суждение — с возрастом никаких балов не надо, лишь бы посидеть одному в тишине. Оставшаяся часть повествования — забавы на балу.

Набросок «Дяденька Жданов и кавалер Чернов» сложен Толстым в 1854 году. Толстоведы находили в нём привязку к «Рубке леса». Читатель же скорее увидит в этом работу, чем-то отдалённо напоминающую другое произведение — «Два гусара». Возможно, начиная работать над описанием Жданова и Чернова, Лев понял бесполезность продолжения повествования, не видя смысл в развитии событий. Он сделал попытку сравнения, показывая сперва качества одного, потом другого. Что, к чему и как? Привычно спросит читатель, не раз задаваясь таким вопросом при знакомстве с ранними трудами Толстого. В этом случае ничего и не подразумевалось. Начав изложение, Лев быстро его закончил, более к нему не возвращаясь. Можно точно предположить, идею повествования он всё-таки применит при написании «Двух гусаров».

Как понимает читатель, знакомиться с содержанием приведённых тут набросков нет необходимости. Разве только из желания сложить определённый образ начинающего писателя. Ежели такое желание действительно есть — толстоведы всегда готовы поддержать, потому как любое знание о писателе будет полезно.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Плодотворный 1856 год — это ещё рассказы «Разжалованный», при жизни именованный как «Из кавказских воспоминаний», и «Метель». Что о них можно сказать? Сам Толстой, сразу после написания, едва ли не махнул на них рукой. Его не интересовало, какие правки внесёт цензура, что с их текстом будут делать издатели. Ему эти произведения совершенно не нравились. Успокаивал ли себя Лев таким отношением к написанным им литературным изысканиям? Воспринимать то можно двояким образом. С одной стороны, невозможность повлиять на редактуру. С другой, пусть будет хотя бы так, чем случится запрет к публикации. Особенно то касалось кавказских воспоминаний, где претензия от цензуры прозвучала сразу же — настойчиво потребовали убрать слово «разжалованный» — его вовсе не должно быть тексте. Поэтому проще махнуть рукой и согласиться, не вступая в бесплодное сопротивление.

Суть «Разжалованного» понятна по названию. В те времена за провинности могли отправлять служить на Кавказ; за особые провинности — переводить в солдаты; за совсем уж неугодные — отправлять на Кавказ солдатом с лишением дворянства. Толстой имел знакомство с такими людьми. Необходимость наказания он понимал, проявляя сочувствие к разжалованным. О чём же тогда следовало рассказать? Может быть о том, что надо быть строже к таким людям. По сюжету рассказчик на Кавказе, как раз после рубки леса, имеет встречу с разжалованным. Тот излагает ему свою историю, занимает деньги. Как к такому человеку не проявить сочувствия? Позже окажется — тот человек был совсем пропащим, и на добро те деньги потрачены не будут. Что, к чему и как? Хорошо, не случилось печального исхода. Читателю оставалось недоумевать, почему один порочный человек — в рассказе «Записки маркёра» — не выдержал груза стыда, тогда как этот — военный человек, лишённый уважения — не чувствует угрызений совести за им содеянное.

Касательно «Метели» — описание события, вероятно имевшего место в жизни самого Толстого. Оставалось вспомнить, чем запомнился случай, когда в пути застала метель, отчего пришлось долго плутать, практически заблудившись. Едва ли не знаковый сюжет для русской литературы, использованный многими писателями, показался важным к написанию и для Льва. Особых художественных изысков читатель так и не увидел. По сюжету рассказчик постоянно мёрз, ямщик над ним подшучивал, сани ехали то в одну сторону, то в противоположную, порою просто по кругу, то наобум, то словно следом за кем-то. Кончится тем, что рассказчик заснёт, после проснётся, пересядет на другие сани, снова заснёт, проснётся, увидит ясное небо, ему поднесут водки. Что, к чему и как? Читатель в очередной раз останется в недоумении. Может он будет в восторге, поддержав в таком мнении Тургенева, Герцена и Сергея Аксакова. Сам Толстой рассказом остался недоволен.

Разве читатель не волен спросить, отчего творчество Льва Толстого — его первых лет сознательного творчества — так часто сопровождается словами о плохом исполнении? Нет нужды тут кривить душой. Достаточно каждый раз ссылаться на мнение самого автора. Неспроста Лев Толстой выражал скептическое отношение к им написанному. И пока, по состоянию на 1856 год, можно найти нечто, способное привлечь внимание, тогда как прочее — не совсем дарит удовольствие от чтения. Важно тут всё же иное, желание самого Льва Толстого писать, совершенствуя свой слог. Чем не мотивация для всякого, кто желает научиться писать? Берите пример с Толстого. Может не получится написать стоящее… значит следовало прилагать больше стараний. И Толстой продолжал писать.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Будучи на отдыхе от армейской службы, Толстой очень быстро набросал в сентябре 1853 года текст за всего лишь несколько дней, впоследствии его дополняя. Писал по нахлынувшему на него вдохновению, с превеликим азартом. Как говорил он сам — до замирания сердца. При этом справедливо отмечал несовершенство слога. В подтверждение он встречал критику, которой не перечил. Толстому говорили в мягких тонах об однотипности действующих лиц. То есть неважно о ком бы писал Толстой, все они на одно лицо, похожи по выражаемой мысли и по форме их речи. Во многом поэтому рассказ не публиковался до 1855 года, вследствие необходимости дождаться ответного мнения от Льва, должного внести правки, либо позволить печатать в неизменном виде. После своё суждение выскажет цензура, учитывая неблагожелательное описание обыденности, о чём Толстой рассказал без задней мысли, показав действительные нравы общества тех дней.

А что именно не понравилось цензуре? Лев не открывал новых истин. О подобном писали уже на протяжении нескольких десятилетий, только не со столь печальным итогом. Взять того же Николая Полевого, показавшего жажду молодых людей к лёгкой жизни, когда целью становится удачный брак. Непосредственно Александр Островский на протяжении долгих лет писал об аналогичной жажде поиска богатого приданого от невесты, либо ожидания вступления в наследственные права. В «Записках маркёра» использовалось похожее суждение, за исключением самого стремления. Лев показал человека, прожигавшего жизнь, предпочитая жить в долг, поскольку знал, что век его короток, закончится печально, чему причиной станет невозможность вернуть занятое.

Но повествование идёт не от первого лица. Читатель внимает истории от маркёра — человека, должного помогать господам при игре на биллиарде. Данный человек примечает склонность господ к яркому времяпровождению, тогда как по ним всегда видно их необеспеченное состояние. И читатель должен был сам заметить, как складывалась жизнь в стране вообще, если таковых господ становилось всё больше. Можно предположить, виной тому являлась непосредственно система наследования, выраженная неумением наследников распоряжаться им доставшимся — состояние быстро растрачивалось, становилось невозможно обеспечивать дальнейшее существование. Могли быть другие причины, ни с чем конкретно не связанные. Люди с таким характером будут всегда, какие условия им не предоставь.

Если читатель пожелает задуматься, то увидит такие же условия, в которых вынужден жить, стоит ему посмотреть вокруг себя. Так ли мало людей, проживающих жизнь, стремясь обеспечить своё существование благами, не имея для того собственных возможностей? Как в «Записках маркёра», так и ныне в быту, человек стремится жить завтрашним днём, обещая заплатить за им пользуемое когда-нибудь после. А если у него изначально нет возможности отдать за им взятое? Толстой к тому и подводил читателя, с чем вынуждена была согласиться цензура, повествование создавалось с назидательной целью, дабы показать необходимость избегания беспутного образа жизни.

Надо обязательно согласиться с полезностью изложенного в «Записках маркёра», в том числе принять исход повествования за самое разумное из возможных. Конечно, далёкий потомок Льва Толстого, живущий будто бы в благостном веке сбережения детской психики от потрясений, скорее выскажется с осуждением: оступившемуся следовало влачить жалкое существование, претерпевая горести доставшейся ему судьбы. Однако, каким бы бессовестным тот персонаж не являлся, всё-таки он оставался совестливым. А в те времена имелось ещё и понятие чести. Представленный вниманию читателя персонаж вовсе не желал жить обесчещенным. Поэтому остановимся на мнении, для лица военного, коим являлся Лев Толстой, иного выбора для того персонажа быть не могло.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Читатель волен спросить, что подразумевается под рубкой леса? Для каких целей понадобилось производить данное действие силой кавказских военнослужащих? Углубление в тему даёт следующее представление. Противостояние кавказских народов Российской империи становилось преобладающим за счёт густо растущих деревьев на больших площадях. Чтобы с этим справиться, Ермолов дал указание вырубать лес, формируя таким образом широкие просеки. Первая просека была прорублена в 1826 году, доказав эффективность задуманного мероприятия по ослаблению чеченцев. На годы службы Толстого прореживание леса продолжалось, он стал свидетелем, каким образом это происходит. Но насколько важной для очередного повествования стала именно рубка леса? Лев сомневался, долго определяясь с названием. Изначально задуманный «Рубкой леса», рассказ сменял названия на «Дневник кавказского офицера», «Записки фейерверкера», по итогу изданный под первоначальным вариантом, сопровождённый пояснением — «Рассказ юнкера».

Причины расхождения становятся понятными, когда читатель знакомится с содержанием. Работая над «Отрочеством» Толстой счёл за допустимое писать эпизодическую прозу. Давалась она ему с прежним трудом. Лев не мог понять, о чём именно следует рассказывать. Вместо ладного повествования предлагал читателю изыскания на тему личных наблюдений. Зачем потребовалось разделять военнослужащих на разные типы, отделяя одних от других? Вроде покорных, начальствующих и отчаянных, а далее на покорных хладнокровных, покорных пьющих и покорных хлопотливых, начальствующих суровых и начальствующих политичных, отчаянных забавников и отчаянных развратных. Или Лев считал за необходимое найти идею для продолжения повествования? Всё-таки он планировал писать дневник, либо записки, кавказского офицера или фейерверкера. А может эта особая черта некоторых писателей, ставших впоследствии классиками, когда требовалось описывать типы различных людей, изредка придумывая для них аллегоричные образы.

Но основное в повествовании — рубка леса. Это становится хорошей возможностью посмотреть на окружающее пространство в относительно спокойной обстановке, а для Толстого — удобным случаем рассказать о природе и нравах Кавказа. В «Рубку леса» частично вошли наброски из другого неоконченного рассказа «Поездка в Мамакай-Юрт». Скорее всего Толстой просто сплетал повествование из разрозненно составленных воспоминаний. Знакомясь с которыми, не сильно удивляешься, встречая неуместные куски текста, как в случае с классификацией по типам. Читатель опять отмечал для себя уже усвоенное по «Набегу», если Толстой считал рассказ за оконченной произведение, он его дописывал. Представленная вниманию рубка леса сама по себе являлась действием, имеющим начало и окончание. Оставалось только придумать, о чём написать между.

Несмотря на прошедшее время с написания «Детства» и на несколько последующих лет, слог у Толстого оставался без изменений. Читатель волен отметить некие улучшения. Может даже возвысить творческие усилия Льва. Только всего этого не случилось. Пусть Толстого робко хвалили, допускали до печати, и сам Толстой привлекал к себе внимание, посвящая «Рубку леса» Тургеневу, на молодого литератора не могли смотреть с ожиданием от него чего-то примечательного. Причины того казались очевидными — Лев писал о собственных воспоминаниях, не добавляя в содержание художественности. Сколько он сможет ещё упомнить, учитывая прожитые им от силы двадцать шесть лет? Ещё не появилась мысль зрелого человека. И вот теперь читатель знакомился с «Рубкой леса», к тому же подписанной как Л.Н.Т.

Читатель так и понимал — ему представлено живописание с натуры. Ознакомиться с происходящим на Кавказе всегда было интересно. А тут ещё и рассказано с задором, к тому же с классификацией по типам. Появится повод поговорить об армейских буднях, и причина найти несоответствие с собственными представлениями.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Дописав «Детство», Толстой задумал повествование о Кавказе. На первых порах он набрасывал текст, после оставался совершенно недовольным, рвал письмо, вскоре приступая к написанию вновь. Он так и говорил, насколько небрежно у него получалось. В течение 1852 года Толстой делал попытки написать, осмысливая собственный военный опыт. Вспоминал, как однажды его чуть не убило, столь близко от него упал снаряд. Как это ему могло помочь в написании? Он представил, будто рассказчиком выступает волонтёр, отправившийся в набег на горцев. Так станет гораздо проще излагать события тех дней. Учитывая трудность работы со словом, получившимся результатом Толстой не был доволен. Более того — ему стало дурно, когда увидел «Набег» в печати, опубликованный со множественными искажениями после внесения цензурных правок.

Что по итогу увидел читатель? Сложное для восприятия повествование. Приходится делать большое усилие в попытке вникнуть в содержание. Учитывая опыт знакомства с «Детством», трудно было ожидать от «Набега» более ладного повествования. Когда-нибудь потом у Льва будет выработана манера изложения, должная считаться за его умение к сочинительству. Пока же читатель не видел ничего и близко подобного. Но Толстой пытался писать, хотя бы таким образом создавая художественный текст. Уже это заслуживает того, чтобы его ранние работы не встречали осуждения. Да и кто бы стал негативно отзываться, учитывая значение писателя для литературы. Только это не говорит о том, что «Набег» не нужно оценивать объективно. И раз сам Толстой был о нём невысокого мнения, то и читателю не стоит считать иначе. Изложение действительно небрежное. Читатель так и не поймёт, когда содержание начнёт приобретать чёткий вид.

Лев строил повествование, создавая представление о его собственном участии в им описываемом. Рассказчик знакомился с обычаями Кавказа, особенно примечая необычные для него выражения. Сами собой появляются беседы на французском языке. Читатель, привыкший видеть подобного рода включения в русской классической литературе, не ожидал такого на страницах, если речь шла действительно о воспоминаниях Толстого. А может минуло достаточно лет после вторжения европейской армии под предводительством Наполеона, чтобы общение на французском перестало восприниматься зазорным. Раз Лев сделал подобное включение в текст, значит общение на французском языке имело место быть. Пусть описываемые действия происходили в одной из крепостей на Кавказе, находившиеся там люди придерживались заведённых в России порядков.

Ключевой момент повествования — сражение с горцами. Как бы оно не проходило, в жаре битвы не всегда можно понять суть развития событий, главным для читателя становится восприятие последствий. Толстой описал раненых, не желавших принимать медицинскую помощь. Они предпочитали умирать, поскольку считали это неизбежным. Перевяжи им раны, раненых всё равно ждала смерть, при условии необходимости продолжать терпеть мучения. Лев не стал развивать мысль, какая ждала судьба в случае излечения. Толстой скорее показал твёрдых духом людей, решивших умереть на поле боя, может быть считая то за достойную воинов смерть.

Ознакомившись с произведением, читатель обязан остановиться в размышлениях. Ему следует понять, каким образом писатель работает над художественными произведениями. Для написания «Набега» Толстому понадобилось семь месяцев. Он наполнял страницы, оставаясь в полном неудовольствии от проделанной работы. Ему бы полагалось бросить, не пытаясь дописывать. И Толстой понимал, невзирая на неудачно получившийся результат, в целом повествование создавало образ законченного произведения. Если так, есть повод послушать, какого мнения о нём окажутся другие. А уж вымарывать из памяти «Набег» точно не следовало.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Иногда стоит задуматься, как хорошо, что Россия за свою историю не была сильно связана с происходящими процессами вне её территорий, иначе изучать историю страны было бы мучительно больно. За пример можно взять Британскую империю, настолько распустившую нити влияния, отчего кажется — не каждый потомок из современных британцев способен хотя бы на пять процентов воспроизвести характерные особенности того или иного места владения. И это за совсем недолгое время, не стремясь заглянуть далее XVI века. И ещё меньше найдётся британцев, способных рассказать о событиях в Центральной Азии. А ведь именно там столкнулись интересы двух империй — Британской и Российской. Однако, среди населяющих Россию народов найдётся многократно меньше, кто сможет сообщить, было ли подобное вообще. Между тем, существует термин «Большая игра», который должен быть как минимум интересен. И вот Юлиан Семёнов решил приобщить читателя к событиям тех дней, написав художественный вариант биографии Яна Виткевича, дипломатического агента с миссией в Кабул.

Но как рассказать об этом человеке? Семёнов точно мог предполагать, каким он был в первые десятилетия своей жизни, тогда как последний десяток его лет — более окутан туманом. Юлиан предположил — если он благородного происхождения, значит привык к обходительному к себе отношению. По глупости юных лет имел мысли против государства, за это был приговорён к смерти. Семёнов решил смягчить его участь волей царя Александра, в 1823 году велевшего не казнить ребёнка, отдав навечно в солдаты. А куда его тогда девать? Как и прочих бунтарей — куда-нибудь под Оренбург. Будет там служить — в и без того последнем рубеже перед бескрайними пустынями и степями. В тех краях Юлиан придумает, теперь уже для главного героя, этапы его становления, подняв из солдат обратно в офицеры, после отправив бродить по Центральной Азии, где путь приведёт до высших государственных лиц.

Семёнов показывает знакомство главного героя с Гумбольдтом, Пушкиным и Далем. Причём Пушкин станет особым другом, которому впоследствии главный герой будет высылать стихи афганских поэтов. Однажды одно из писем будто бы попадёт к Бенкендорфу. Читатель, знакомый с поэтами персидского востока имеет хорошее представление, каким образом они описывали страдания людей под властью деспотичных шахов. Вполне очевидно, стихи с таким содержанием не могли оставить Бенкендорфа спокойным. Ближе к концу повествования читатель вспомнит об этом ещё раз, посчитав смерть главного героя за некое явление, произошедшее по воле Третьего отделения. Пусть это домысел, как и всё прочее, связанное с загадочной гибелью настоящего Виткевича. Такая причина в действительности никем не рассматривается. Но для чего Юлиан тогда брался столь часто и обильно радовать читателя переводами афганской поэзии, ещё и попавшей в руки Бенкендорфа?

Да и было ли всё настолько примечательным? Или жизнь главного героя должна была хоть как-нибудь складываться, чтобы читатель поверил в такую версию происходившего? Отбросивший спесь юношеских лет, семёновский Виткевич взялся за ум, решив делать полезное дело, поскольку пришёл к мнению о том, что люди не должны друг с другом воевать, им полагается дружески сотрудничать. Потому и превозношение позиции России, всех ставящих на один уровень с собой, в отличии от Британской империи, когда никто не может даже претендовать на положение равного. Юлиан последовательно придерживался данной позиции.

Читатель увидел ладно построенный слог от практически начинающего писателя, ещё не зная, сколь востребованным Юлиан Семёнов вскоре окажется.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Проработав семь лет врачом, Вересаев решил написать книгу о впечатлениях. Ничего в том необычного нет. У склонного к литературной деятельности человека всегда возникает такое желание именно тогда — стоит ему отработать по профильной специальности около шести или восьми лет. Остаётся понять, о чём именно рассказывать. Некоторые писатели-медики предпочитают создавать художественную литературу, не совсем правдиво отображая действительность. Другие начинают излагать мир медицины, который они видели изнутри. И не каждый писатель скажет, будто он способен понимать настоящим образом, не дополняя повествование ощущением радости от им осуществляемой деятельности. На самом деле, медицина — далеко не та профессия, в которой трудятся люди, склонные к состраданию или к необходимости помогать страждущим. Это совсем не так. Тем более всё обстояло иначе в годы начала врачевания непосредственно самого Вересаева. Теперь скорее придёшь в ужас от прежних методов.

Основное — в те времена учебные учреждения выпускали медиков, толком не подготовленных к работе. Они кое-что освоили, совсем не понимая принципов от них требуемого. Будучи студентом, толком скальпель в руках Вересаев не держал, живых людей не оперировал. Начав сразу практикующим специалистом, не умел диагностировать, плохо понимал принципы лечения. И на тот свет он отправлял людей, осознавая совершённые им ошибки. Кому-то такая откровенность покажется кощунственной. Что же с того станется? Может в том кроется суть воздаяния за односторонне возлагаемые на медиков надежды. О чём Вересаев со столь же уверенным тоном рассказывает, когда описывал требование от медицинских работников приходить на помощь. То есть медик должен помогать всегда и безвозмездно. Викентий так и спросит в ставшей привычной манере: почему сантехник не устранит засор, электрик не восстановит электричество, продавец не постоит у прилавка, делая то по доброте душевной, в том числе в ночные часы и выходные.

Вересаев говорит прямо — нужно следить за своим здоровьем. Это самое дорогое у человека. Данная хрупкая материя ломается при любой неловкости. Заранее никогда не скажешь, какие страдания тебя коснутся уже завтра. А если ты врач, тебе даже станет казаться, насколько все люди чем-то обязательно больны. Болеют и сами врачи, обычно привыкшие на свои заболевания не обращать внимания. Быть может понимают, чаще всего лечить бесполезно. Главное озаботиться, чтобы не появилось новое заболевание.

Важный аспект, поднимаемый на страницах произведения — отношение к медицинской тайне. Вроде бы ныне законодательно установлено, что про обращение человека в медицинские учреждения никто знать не должен, если сам человек о том не пожелает рассказать. Получается, что если становишься свидетелем работы сотрудников Скорой помощи, приехавших, например, к соседу, должен хранить о том молчание, не смея никому рассказывать об увиденном. На деле люди создают впечатление, будто этого не знают и не понимают. Во времена Вересаева принцип неразглашения вовсе не устоялся. О заболеваниях пациента врач мог рассказывать едва ли не с чистой совестью.

Ещё один аспект, должный остаться с человеком на века — поиск «волшебной таблетки». Викентий пациентам с запором прописывал физическую активность, на него смотрели с недоумением, требуя лекарственный препарат. Как иначе объяснить людям, что забота о здоровье порою проявляется в совершенно обыденных вещах? А таблетка всё равно не поможет, лишь временно облегчив симптомы.

И самое главное! Нет единства на понимание лечения не только среди пациентов, разных точек зрения придерживаются сами врачи. О чём бы не говорил Вересаев, найдутся коллеги, имеющие прямо противоположное мнение.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее