Рубрика: Беллетристика

Не заглядывая вперёд, беря за основу, что предлагается ко вниманию, в руках оказывается раннее творчество Джона Апдайка. И читатель, будучи возвышенно культурным, не смеет сказать кривого слова по адресу такого произведения, коим является «Кролик, беги». Это потом Джон Апдайк создаст продолжения, отмеченные на высшем уровне. Создаст и другие произведения, вроде «Кентавра», «Гертруды и Клавдия», «Давай поженимся», рекомендуемых к ознакомлению всё теми же возвышенно культурными. Читатель просто обязан проникнуться, если желает иметь за плечами знакомство с важными для понимания социума произведениями. Но всякие рекомендации — чьё-то личное на то желание. Вполне может оказаться, это единственные произведения, им знакомые из всего литературного наследия Джона Апдайка. Да и имя отчасти на слуху, как одного из влиятельных американских писателей. Но на всё это нужно обязательно закрыть глаза. Скорее Джон Апдайк входил в литературу на фоне набиравшей обороты пошлости, в мастера воссоздания которой он так удачно сумел вписаться.

Западная литература с тридцатых годов постепенно скатывалась на уровень плинтуса, касательно используемых тем. Читатель требовал большей пошлости. Ему было мало того, к чему так стремятся возвышенно культурные. В американском понимании культура никогда не могла быть принимаемой за возвышенную — это один из элементов, за который полагается платить всякому, желающему к ней прикоснуться. Как в случае кинематографа, где классический Голливуд уступал место нуару, переходящему к оголению женских тел, с последующей сексуальной революцией. Так и в литературе, чему свидетелем читатель становился в лице тогда ещё молодого писателя Джона Апдайка, посвятившего значительную часть текста постельным сценам.

Но о чём Джон Апдайк повествовал? Про парня двадцати шести лет, живущего современным для него днём и постоянным возвращением мыслями к с ним происходившему. Читатель узнавал про главного героя со школьной скамьи, об его успехах в баскетболе, дополнительно о чём-то ещё, в сущности не имевшего определяющего значения. У парня случаются жизненные несуразицы, он в постоянном неудовлетворении от с ним происходящего. Ему кажется, словно жизнь дала крен. Надумав себе обстоятельств, главный герой начинает творить сумасбродные поступки. Джон Апдайк продолжал наполнять повествование аналогичной несуразицей, ни о чём путном не повествуя. Знакомясь с подобным, возвышенно культурные должны воротить нос, высказывая недовольство от бытовой пошлости. Этого не происходило.

Почему так? Ответ очевиден. Возвышенно культурные привыкли к западной литературе, в последующие десятилетия продолжавшей уходить ниже уровня плинтуса. Там уже не ограничивались постельными сценами, расписывая едва ли не всё в мельчайших подробностях процесса соития, перемежая скрупулёзным описанием акта дефекации и тому подобного. Поэтому, принимаясь за чтение Джона Апдайка, содержание кажется за удобоваримое. Ведь могли же писать без пошлостей. А если читатель брал кого-то из американских писателей пятидесятых — его возвышенно культурное начинало торжествовать. И чем дальше от конца пятидесятых к началу двадцатого столетия, тем больше возвышенно культурного торжества. Да вот пиши Джон Апдайк иначе, может не быть ему после воспринимаемым за влиятельного американского писателя. Каждому времени потребен свой автор. Надо лишь помнить — Александрийская библиотека всегда сгорает, погребая под собой абсолютно всё, от чего следует отказаться при заново нарождающемся культурном возвышении.

Как же тогда знакомиться с произведением от Джона Апдайка? С чувством прикосновения к культурно возвышенному, закрывая глаза на пошлости, каким образом принято поступать в приличном обществе. Надо сделать вид, будто ничего подобного в тексте нет, и никому не рассказывать. Другие поступят сходным образом. Так прочий читатель утвердится во мнении о значительном вкладе Джона Апдайка в литературное наследие.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Можно написать к месту и ко времени, но не быть понятым, как это случилось с Андреем Платоновым. Народившееся советское государство подпитывалось идеями необходимости идти по пути достижения коммунистической модели построения общества. Да вот писать об этом процессе следовало осторожно. Может допуская элементы сатиры, каким образом поступал Булгаков. Только Булгакова презрели, принизили и заставили выживать на голодном довольствии. И Платонов, не видя аналогичных примеров перед глазами, ступал на зыбкую почву неприятия. Однако, Андрей мог оглянуться назад, вспомнив о пагубной книге Радищева. Того самого, написавшего «Путешествие из Петербурга в Москву», отразившего им виденное в дороге, из-за чего был подвергнут осуждению. Так и «Чевенгур» для Платонова — пагубная книга.

Опубликовав фрагменты, Платонов не сумел добиться большего. К кому он не обращался — получал развёрнутый ответ о поверхностном изложении. Никто и не хотел вникать в содержание. По банальной причине — оно поверхностно. Платонов, сам как бы не вникал в сущность идеи построения коммунистической модели общества, сделал это с изрядной долей сатиры. Андрей мог ещё раз оглянуться назад, припомнив что-нибудь из Салтыкова-Щедрина. Не следовало говорить прямо и открыто. В крайнем случае «Чевенгур» мог быть обёрнут в обложку детской книги. Так гораздо проще говорить о важных проблемах, прикрыв их будто бы надуманностью сказочности происходящего. Платонов решил идти по прямой, всё называя своими словами.

Зачем оглядываться далеко назад? Оглянуться можно на недавнее. Хотя бы на Максима Горького. У Горького есть «Город Окуров», разделённый рекой Путаницей. Может и всматривался Платонов, понимая, писали до него о современности, которой никто не желал видеть, тогда как Андрей подводил под стремление к созданию идеального — за каковое его хотелось считать. Соразмерив человеческие желания, Платонов пришёл к выводу — коммунистического общества не будет в силу очевидных причин, такое общество само низведёт себя, либо будет уничтожено извне. Оставалось написать об этом так, чтобы читатель обязательно задумался, насколько правильный путь выбран советской страной, подлинно стремившейся улучшать доступное людям пространство.

Пытаясь создать изложение, Платонов того осуществить не сумел. Никто из читавших «Чевенгур» не вникал в сатирическую составляющую. Мало ли какие книги могут быть написаны. Могли писать о чём угодно, благо в советской стране ещё не выработались механизмы по принуждению к созиданию творчества в определённом ключе. Иначе, излагай Платонов позже, писал такие же произведения-инструкции, как поступали другие писатели, отрабатывая определённую тему. Советская литература вскоре должна была стать утилитарной, лишённая индивидуальности, использующая однотипную сюжетность с определённым итоговым смыслом. Тогда бы «Чевенгур» мог стать чем-то вроде проторенной дороги к построению коммунистического общества, изложенный совсем другими словами, чьё содержание могло дать советскому человеку надежду на следование правильно им выбранному пути. Или иначе, Платонов — враг народа, ему вынесен расстрельный приговор. Значит, к лучшему, раз «Чевенгур» не опубликовали.

Но книга всё-таки нашла своего читателя. И нашла в момент полной утраты веры в возможность продолжать двигаться в сторону коммунистической модели построения общества. Тогда «Чевенгур» пришёлся как нельзя кстати. Всем словно стало понятно — Платонов высмеял коммунистические идеалы, похоронив идею стремления к ним, допустив вырождение светлых надежд. Под пониманием этого пробудился интерес к остальному творчеству писателя. Стало понятно, Андрей Платонов — человек несчастной писательской судьбы, кого не приняли из-за его расхождения с взглядами общества на полагающееся быть. И под этим впечатлением отныне пытались трактовать его тексты, в том числе и содержание «Чевенгура».

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

За «Время мёртвых» Пьер Гаскар был удостоен Гонкуровской премии. Почему такого не может быть? В один год им опубликованы две книги, заслуживающие внимание в совокупности. Если за тридцать лет до того Анри Беро, в силу досадного недоразумения, был примечен за прошлогодний труд, для соблюдения правил получил премию за ещё одну книгу, то Пьер Гаскар в данном плане чист. Только тот ли текст оказывается в руках читателя? С годами «Время мёртвых» вышло за пределы интересов читающих. Беря произведение, можешь не понять, отчего обещано одно, тогда как по факту знакомишься с совершенно иным. Должно было быть повествование о нахождении автора в немецком плену. А на деле выходило несколько иначе.

Событийность текста словно мифологизирована. Кажется, Пьер Гаскар решил поделиться записью сновидений. Читатель внимает, как умерший отправился в чистилище. Тот ли в действительности текст представлен вниманию? Немецкий плен вполне можно воспринимать за подобие ада. Особенно, когда плен оказывался содержанием в концлагере. Французские авторы изрядно написали, какие ужасы с ними творили в заключении. Причём редко речь велась о зверствах немцах, поскольку страдать приходилось от надзирателей прочих национальностей.

Задумываясь, читатель приходил к выводу, перед ним не «Время мёртвых», а «Звери». Не повествование о пленении немцами, а сборник рассказов. Или нет? Так легко запутаться в наследии писателей, чьё достояние скрывается на время сохранения авторских прав, тогда как после книги забываются. Получается следующее: некогда ценили и говорили слова в поддержку, после уже более не вспоминали. Пытаясь обратить взор на ушедшее, не можешь отличить важное от сиюминутного. Посмотришь на решения гонкуровского комитета, премии удостоилась книга «Звери», без иных упоминаний. Там же смотришь библиографию писателя, встречаешь упоминание премии за «Время мёртвых». Понимание рассыпается. К чему стоит проявить интерес?

Откладывая насущное в сторону, всматриваясь в представленное, замечаешь жестокое мировосприятие писателя. Он реалист до мозга костей. Показывает жизнь, не прибегая к литературным приёмам. Пьер Гаскар не склонялся заносить на бумагу правду существования, опираясь на запреты или дозволения. Он просто отразил фактическое. Когда некто отправляется работать в лавку мясника, там не до романтизации процесса. Коли требуется забить животное, описано это будет без лишнего приукрашивания. И всё же Пьер Гаскар уделил слишком много слов описанию процесса, отчего у читателя обязательно возникает ощущение тошноты. Ладно бы животное просто забили, так ведь нужно ознакомить читателя со всеми обстоятельствами, вроде необходимости выдержать животное сутки в темноте, отказывая ему в пище, обеспечивая лишь водой.

Или другая история — о борьбе с крысами в канализации. Либо вот уже — о событиях военного времени. В каждой строчке читатель встречал авторский реализм. Но понимания цельности сюжета не складывалось. Слишком разрозненные повествования, не создающие в представлении определённой картины описываемого. Остаётся думать, как тогда ещё начинающему писателю, опубликовавшему до «Зверей» и «Времени мёртвых» две книги, предоставили возможность сделать для французской литературы так остро ей потребное — реализм.

Оправдал ли Пьер Гаскар возложенные на него ожидания? И возлагались ли таковые вообще? Это вопросы, задаваемые ради приличия. Конечно же, премия вручена по желанию гонкуровского комитета, определившего лучшую книгу из ещё не удостоившихся награждения писателей. Творчество Гаскара пришлось в нужную пору, может быть обозначая перемену тенденций. Дабы быть в этом уверенным, нужно не останавливаться на достигнутом, продолжая изучать наследие французских писателей, сумевших хотя бы один раз заслужить внимание, пусть и в качестве лауреата Гонкуровской премии.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Когда человека преследуют постоянные нарушения в восприятии времени, речь может идти о шизофрении. И если рассуждать таким образом, тогда сходит на нет вся романтическая атмосфера содержания книги. Проблема при этом гораздо глубже, перед читателем два персонажа больных шизофренией. Один — теряется во времени, другая — не замечает его кататонических состояний. Но только при понимании этого следует знакомиться с текстом, дабы не уподобиться действующим лицам, принимающим происходящее за возможное к осуществлению. Никто не станет думать, будто повествуется о подлинном путешественнике во времени, перемещающемся без закономерности. Или читатель привык смотреть на мир через розовые очки, готовый принимать всё ему рассказываемое за чистую монету? Тогда текст книги следует счесть за образчик ромфанта.

Ромфант ли? В чём романтичность встреч с запойным алкоголиком? Тяжело установить, к чему Одри Ниффенеггер разрушила ею показываемое. Задумываясь о шизофрении действующих лиц, читатель продолжал верить в допустимость фантастического предположения о происходящем. Может и правда — он и она встречаются в разные периоды жизни, причём она по прошествии лет взрослеет, тогда как он… подвержен проявлениям авторской о нём фантазии. Он может встречаться с самим собой, будучи разных собственных лет, и даже одних и тех же, потому как сам наполняет окружающее его пространства плодами больного рассудка. Когда Одри Ниффенеггер ставит ему диагноз шизофрении, ничего в сущности не меняется, только читателю происходящее становится гораздо понятнее. Непонятным будет другое, из каких побуждений Одри Ниффенеггер сделает его запойным алкоголиком, который в одно из пробуждений из кататонии напьётся и отморозит стопы, вследствие чего оные ему ампутируют.

При всех прочих Одри Ниффенеггер не смогла создать ладно выстроенный сюжет, предпочитая наполнять повествование ситуациями, никакого влияния на происходящее не оказывающие. Просто требовалось заполнять пространство. Особенно при том понимании, когда книга была хорошо оплачена ещё до завершения работы над текстом. Или не была? Тут читатель окончательно теряется. К чему Одри Ниффенеггер долго рассказывает о беременности и вынашивании ребёнка? Столь же долго останавливается на родах. У читателя складывается впечатление, автор наполнял текст всем ему доступным, потом это рубил и прокручивал до состояния фарша. Говоря литературным языком, писатель расписывал ручку.

Это фактическая сторона восприятия книги. Другая сторона — романтическая. Одри Ниффенеггер пишет книгу о любви двух сердец, где она — обречена на вечное ожидание любимого, тогда как он — путешественник во времени, исчезающий после очередной встречи, чтобы когда-нибудь потом вновь предстать перед нею голым. Когда она и он встречаются, их мысли чаще о половой близости. Раз у них появляется такая возможность, они пользуются каждым представившимся шансом. Получается, книга состоит из множества постельных сцен, разделённых прочими выдуманными причинами. Гораздо лучше всё объяснить фантастическим заболеванием о нарушении восприятия времени, о котором доктора могут судить в силу им доступного — будут склоняться к выставлению диагноза шизофрении.

Воспринимать ли описанное Одри Ниффенеггер всерьёз? Нужно ли уделять внимание каждому эпизоду встреч действующих лиц? Того не требуется. Каждая сцена не отражает изначально заданных автором событий. Какой эпизод не возьми — внутренне он пуст, ни о чём не повествующий. Остаётся думать, книгу может исправить только экранизация, как некогда случилось с «Форрестом Гампом», блестяще изображённом на экране, чего не скажешь об изначальном варианте в исполнении Уинстона Грума. При той же экранизации значительная часть эпизодов будет убрана, использованы самые примечательные, к тому же переработанные и переосмысленные заново.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Тяжело смотреть на мир постоянно одинаковым взглядом. Как мир не стоит на месте, так и политические системы претерпевают изменения. Но человек должен приспосабливаться под реалии текущего для него момента. Вот в качестве примера Орест Мальцев, гражданин Советского Союза, взявшийся описать югославские события времён Второй Мировой войны, при условиях разрыва дипломатических отношений между Советским Союзом и Югославией. Вполне очевидно, на какой позиции будет стоять Орест Мальцев. И когда отношения государств улучшатся, в труде писателя перестанут нуждаться. Поэтому с текстом «Югославской трагедии» нужно обязательно познакомиться, чтобы ещё раз лучше для себя понять, каким образом формируются представления у людей, обязанных излагать мысли под определённым углом, соответствуя повестке дня.

Казалось бы, Югославия — не связанное с Советским Союзом государство, имеющее собственных лидеров и иные представления о должном происходить. Рассказывай эту историю кто из югославов, расставил бы акценты иначе. У Мальцева на каждой странице возвеличивание Сталина. Может и было у части жителей Югославии трепетное отношение к лидеру Советского Союза, да не до раболепия. Мальцев рассказывает так, словно в каждой югославской избе имелся красный угол с портретом Сталина, словно каждый в Югославии вставал с именем Сталина, на него одного возлагая надежды. Тогда как югославский лидер Иосип Броз Тито воспринимается с осуждением, уподобленный флюгеру на ветру, что вместо следования одним курсом с Советским Союзом, ищет для Югославии выгод на стороне, вроде преклонения перед западными державами.

Читателю можно напомнить, как те самые западные державы, где движения социалистов прежде были сильны, сдали позиции именно из-за действий Сталина, проводившего в 1937 году партийные чистки, в том числе уничтожая неугодных ему иностранных коммунистов, чем положил начало отторжению от Советского Союза. Об этом знали в том числе и те, кому Мальцев ставил в красный угол портрет Сталина. Всё кажется за очевидное, смотри на исследуемый предмет в совокупности имевшихся тогда взглядов. Именно поэтому однозначность повествования на страницах «Югославской трагедии» не может восприниматься читателем за адекватно ему сообщаемую. Однако, читатель помнит о необходимости писателя из Советского Союза повествовать в определённой манере. Это своего рода маркер, показывающий эпоху с характерной для её понимания стороны.

Следуя логике Мальцева получается — Югославия подверглась нападению Третьего рейха вследствие должных быть читателю понятных причин. Пусть не так важно, кто именно правил государством. И про Тито писать было необязательно. Югославия должна была формироваться под воздействием социалистических течений с преимущественным следованием идеям Сталина. Югославский народ сделал неправильный выбор, в чём и заключается суть трагедии. Югославы опирались на Тито, учившего английский язык и общавшегося с западными лидерами. Немудрено, как с окончанием войны отношения с Советским Союзом ухудшились и были разорваны. Вся вина за это на Тито, верного воззрениям Макиавелли, считавшего за допустимое добиваться поставленных целей любыми средствами.

Всё прочее в повествовании — детали для наполнения произведения. Среди действующих лиц оказываются советские граждане, наблюдающие за происходящим в Югославии изнутри. Они видят сложности политики в силу агрессии Третьего рейха и внутренних югославских раздоров, где населяющие её народы развязали очередную гражданскую войну, вроде уничтожения сербов хорватами. В таких условиях, по логике Мальцева, следовало забыть о распрях, доверившись в решении проблем на волю товарища Сталина.

Как не рассуждай о книге, политическая ситуация после первой публикации через несколько лет изменилась, и «Югославская трагедия» была сочтена за несоответствующую повестке дня.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Цикл «Исаев-Штирлиц» | Книга №7

Проблематика балканских государств остро встала после начала распада Османской империи, постепенно сдававшей позиции, уступая напору Австро-Венгрии и России. Внутренние конфликты привели к взаимному обострению, вылившиеся в постоянную агрессию. Это должно быть интересно для каждого, кто проявит внимание к данному региону. Однако, сложность состоит в том, что очень трудно найти художественную литературу, способную приковать внимание читателя. Не смог об этом рассказать и Юлиан Семёнов. Причина его неудачи — стремительное погружение в события, которые невозможно понять без подготовки. Если читатель в курсе происходившего на Балканах хотя бы с конца Первой Мировой войны до начала следующего большого вооружённого конфликта, тогда такой читатель оценит беллетристику Семёнова. Иной же читатель сможет понять единственное — в случае нападения Третьего рейха на Югославию, должно последовать нападение на Советский Союз.

Семёнов начал повествовать с отвлечённой темы — с журналистских будней. Кому война, а кто-то пишет репортажи с места, находясь в отдалении от любых происшествий, получая нужную информацию посредством общения с причастными лицами. Съехавшись на Балканы, журналисты не ведут непосредственной деятельности, предпочитая драться за сосиски и пиво. Лишь журналисты из Советского Союза имеют выдержку, с презрением наблюдая за безумством западной пишущей братии. А ещё советские журналисты смотрят на политическую карту Европы, представленную преимущественно в коричневых оттенках разросшейся территории под контролем Третьего рейха. И среди прочих оказывается Штирлиц, опять ведущий деятельность по информированию Москвы. Но какая его задача на этот раз? Ему точно не по силам остановить разлад внутри Югославии, грозящий должным последовать развалом.

Пишет Семёнов в прежней манере — быстро, плотно и без определённой цели. На страницах появляются политические фигуры, ведутся беседы. После их место занимают другие фигуры, говорят почти о том же. Можно предположить, Юлиан желал донести до читателя сложность взаимоотношения югославских внутренних образований. Видно участие ведущих сербских и хорватских политических деятелей. Каждый хочет чего-то для себя и для своего народа, готов рассматривать варианты продолжения политики под протекторатом Третьего рейха или Советского Союза. Семёнов всё более наполнял страницы, не давая пояснений происходящему. Читателю оставалось сетовать: коли автор в достаточной мере разобрался в показываемой ситуации, тогда отчего не дал дельных рассуждений по рассматриваемому вопросу? Из-за этого понимание у читателя происходило в моменты появления известных политиков, чьи интересы могли распространяться на Югославию.

Читателю в «Альтернативе» больше прочего интересен Штирлиц. И если довелось дойти до данной книги, значит сохраняется интерес и к творчеству самого Юлиана Семёнова. Удаётся установить следующее: Штирлицу тридцать один год, он занимается исключительно самоедством, в каждом поступке опасаясь быть раскрытым. Штирлица можно вовсе убрать со страниц, содержание произведения от этого нисколько не пострадает. Семёнов использовал его сугубо для связки предлагаемых историй, должных быть связанными одним сквозным персонажем. Но убери из текста Штирлица, интерес читателя мог вовсе не коснуться «Альтернативы». Получалось, Семёнов окончательно стал заложником придуманного им литературного героя, словно не планируя развивать писательский талант.

Самого главного Семёнов не расскажет. Юлиан описывал подготовительную почву для действий Третьего рейха. Югославские политики всё-таки войдут в сферу влияния Гитлера. А что дальше? О том читатель пусть узнаёт из сторонних источников. Тогда ему станет известно, как описываемое Юлианом Семёновым не будет иметь значения, поскольку всё рухнет буквально через два дня после подписания акта о присоединении Югославии к договору между Третьим рейхом, Италией и Японией.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Со стороны кажется, говорить о религии во Франции — крайне болезненная тема. Вспоминай хоть авиньонское пленение пап или события Варфоломеевской ночи. Даже поныне, когда религиозные предпочтения французов испытывают особый накал страстей. Но и в середине двадцатого столетия — неоднозначно понимаемая в обществе проблема религиозного предпочтения. Только о том говорить всё-таки требуется, и потому Беатрис Бек повела речь о происходившем в годы Второй Мировой войны, касательно особого положения евреев в обществе, к которым с нетерпением относились представители Третьего рейха. Становилось очевидно, будучи евреем — тебя ждёт дорога в концлагерь. Одним из способов спасения, как и в прежние времена, становился отказ от веры предков с переходом в стан католичества.

Затруднения евреев были близки Беатрис. Её первым мужем стал человек еврейского происхождения. Он же — принявший мученическую смерть в концлагере. Уже в силу этого, памятуя о тех днях, Беатрис посчитала за необходимое показать своё представление о тогда происходившем. Ведь Беатрис своими глазами видела, каким образом евреи старались уберечься от опасности. Например, им казалось за самое простое поменять имя. Если человека зовут на французский манер, в нём уже мало кто заподозрит еврея. А ещё лучше, приняв новое имя, получить свидетельство о крещении, желательно без указания даты. Возникнут ли проблемы с этим? Думается, мало в какой католической церкви евреям отказывали. А вот с проставлением даты могли не согласиться. Значит, следовало отправляться в глубинку, где священники не столь бюрократизированы.

В глубинке есть другие затруднения. Священники там глубоко верующие люди, готовые жаркими речами убедить в правоте именно своих религиозных предпочтений. Как раз с таким священником предстоит иметь дело главной героине повествования. Будучи скорее атеистически настроенной, верующей в победу коммунистической идеологии, она проникается словами священника Леона Морена. И тут читателю нужно остановиться, задумавшись, вспомнив тридцать седьмой год.

В тридцать седьмом году происходит разочарование в коммунистической идеологии, когда стало окончательно ясно — даже среди коммунистов нет единого мнения на представления о коммунизме. Каждый выдвигал собственные предположения, вследствие чего одни коммунисты начали уничтожать других. Поэтому читателю может быть непонятно, какого рода коммуниста могла представлять главная героиня. А вот разочароваться в коммунизме она могла ещё до войны. Так как главная героиня скорее склонна принимать чужие слова на веру, когда они подкреплены твёрдо занимаемой позицией у собеседника. Не Леон Морен, так кто угодно другой мог склонить её на сторону своих предпочтений. Только это более размышления, не касающиеся непосредственно самого содержания.

Леон Морен последователен в деле католичества. Во-первых, с Богом нужно разговаривать на одном языке — на латыни. Никакой другой язык не должен использоваться на службах. Это самое непонятное для прихожан, значительная часть которых не знает латынь. Но Леон Морен убедителен в вере, словно Богу угодно слышать именно латынь, никак не французскую речь. Во-вторых, католичество — это вера от Христа, а Христу следовал Пётр, считаемый за первого папу римского. Почему именно так? Леон Морен твёрдо уверен, распространяя уверенность на прихожан. Разве нужны какие-либо другие объяснения? О них можно умолчать, понимая бессмысленность при разговоре с человеком, чья вера непоколебима в считаемое им за истину.

Беатрис Бек внесла своё слово в правду католических представлений о мироустройстве. Её труд о том был удостоен Гонкуровской премии. А читатель остался всё с тем же ощущением крайне болезненной темы, вновь ставшей важной именно в годы Второй Мировой войны.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

О чём писали советские писатели, лауреаты Сталинской премии, придерживавшиеся социалистического реализма, о том же начали писать китайские писатели, придерживаясь духа точно такого же социалистического реализма. Отличие в единственном — в традиционных для китайской литературы отсылках к эпизодам их древней истории, по которым можно найти доказательство какого угодно мнения, потому как чего только в Китае за минувшие тысячелетия не происходило. Но, в сущности, взятое за пример произведение «Солнце над рекой Сангань» за авторством Дин Лин, по мнению ряда исследователей принято считать за первое, вслед за которым потянулись прочие китайские писатели. И это продолжалось до той поры, пока политика товарища Мао не претерпела поворот курса на омоложение партийных элит, вследствие чего сама Дин Лин подвергнется репрессиям. Впрочем, советские граждане всему этому были свидетелями, как курсу политики Сталина, так и развенчанию культа личности, поставившего прежние достижения под сомнение. Всё это коснётся и происходившего в Китае. Да и произведение Дин Лин окажется данью истории, описывавшем некогда светлые ожидания от будущего, должные пониматься скорее за эпизод проникновения доверием к возможному слому власти помещика над крестьянином. Пускай то само по себе может восприниматься за спорное.

Дин Лин показывает одну из бедствующих китайских деревень. Счастья над нею никогда не распускалось. Разве только солнце. Теперь же в деревне появился первый коммунист. После была организована коммунистическая ячейка. Крестьяне смотрели на происходящее, понимая единственное — императора над ними уже нет. Будет ли новый — непонятно. Кого считать за ставленника неба? В той же мере не имелось понимания. Зато коммунисты сказали — каждому бедняку отныне особый почёт. Если куда и направить развитие деревни, то согласно заветам товарища Мао. В представлениях крестьян рисовалась идиллия. Прочих точек зрения на деревне более не существовало.

Читателю рассказывается одно из старых преданий. Лет за шестьсот до того в Китае к власти уже приходил бедняк. Он стал сыном неба, императором. Зная о нуждах бедных людей, такой правитель должен был изменить жизнь к лучшему. Что произошло в действительности? Прежний бедняк, император уподобился находившимся у власти до него. Значит, Китаю не нужен человек, способный вновь стать императором. А кто тогда? Следует слушать наставления товарища Мао. Вскоре разгорится борьба с кулацкими элементами. Будут браться хозяйства зажиточных крестьян, после их разделят между бедняками. Казалось бы, последует разорение новых хозяев, не имевших представления о грамотном ведении хозяйства. Дин Лин о том не стремилась сообщать. Важнее показать необходимость борьбы с зажиточными элементами. Тут иное понимание — отнять имущество у каждого кулака, передавая его беднякам.

Оставалось подвести читателя к мысли об ещё одной опасности — о японской военщине. Как не облагораживай деревню, может явиться японец, разрушив благие начинания китайских коммунистов. Но и это можно нивелировать до незначительного эпизода китайской истории.

Так о чём Дин Лин взялась рассказывать? Нужно говорить о программном произведении. Читателю предлагалось ознакомиться с методами коммунистов, благодаря которым каждая китайская деревня получит возможность предпринимать нужные для её развития действия, тем приближая Китай к обретению того самого счастья, которое над ним никогда не распускалось, если рассуждать с позиции бедняков. А зная о происходившем в Китае после, путь тот становился ещё более тернистым, ведущим к голоду и нужде в течение ряда десятилетий.

И всё же, как не рассуждай, даже через тысячу лет будут говорить о китайских деятелях, чьи дела пришлись на период становления коммунистической партии, извлекая необходимые для того времени сентенции. Именно потому китайский соцреализм не окажется забыт.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Редкий выживший рассказывает правду, каким подлинным образом ему удалось справиться с обстоятельствами. Особенно многое скрывается, если выживать приходилось среди людей. И особенно — при неимении прочих источников питания. Например, чаще всего так происходит в затерянных уголках планеты, вроде труднодоступных гор. Но подобное ещё чаще случается в случае необходимости выживать на судне, контроль над которым отсутствует. Вот и Янн Мартел предпочёл вообразить, каким образом может выжить человек, потерпевший кораблекрушение. Взять за основу он решил историю мальчика-индийца, который будто бы решил поведать миру о с ним произошедшем. Этот мальчик сам не скрывал выдумки, предлагая ознакомиться с несколькими вариантами возможно происходившего. На деле же — нет необходимости верить в описанное Янном Мартелом, так как в его рассказ читатель поверит меньше, нежели в повествование французских писателей прошлого, любивших создавать произведения-инструкции по выживанию. Нужно честно признаться, «Жизнь Пи» никого ничему не научит. Разве только убедит в единственном неоспоримом суждении — фекалии, хоть даже тигриные, не стоит воспринимать за средство, возможное к утолению голода.

Смущает читателя постоянное упоминание Канады. Буквально с первой страницы Мартел расписывал прелесть канадской жизни. Рассказывал о самом себе? Или это мнение мальчика-индийца, чей тернистый путь привёл его в страну кленового листа? Об этом предстоит гадать. А может сам Янн настраивался, толком не ведая, откуда начнёт путь герой повествования. Он мог оказаться кем угодно. По итогу — мальчик-индиец. Но была ли у Мартела уверенность, как сложится его жизнь? Если судить по первой части повествования — Янн того не предполагал. Либо писал эту часть в отрыве от основного содержания, дополняя произведение до нужного объёма. Мальчик получился у него необычно разносторонне развитым. Причём настолько, что в стране, где верят в существование трёх сотен миллионов богов, он стал в равной степени исповедовать католические, мусульманские и индуистские верования. Для чего и зачем? Внятного ответа Янн так и не дал. Всё это стало сторонним наполнением, где важнее было показать любовь мальчика к животным. Тем более, отец мальчика владел зоопарком. И именно отец пожелал перевезти зоопарк из Индии в Канаду. Да был ли зоопарк в действительности?

Верит ли читатель вообще в описываемое? В ту гиену, считавшую за необходимое сожрать всех на спасённом при кораблекрушении судне. Или в зебру, испытывавшую нестерпимые муки от нанесённых ей увечий. Или в тигра, вальяжно лежавшего в стороне, привычно ожидая воздаяния, потому как никогда сам не добывал пищу. Придумав такую ситуацию, Мартел поместил мальчика-индийца в сложные для существования условия, в которых он словно был обречён. Вокруг него два хищника, тогда как он никогда не ел мяса. И Янн придумал, о чём стоит писать. Произведение стало пособием по тому, как есть обитателей океана, находясь на борту неуправляемого судна. Кого только мальчик не ел, о чём Мартел рассказывал с особым удовольствием. Насколько описание этого соответствует действительности? О том остаётся только гадать. А есть приходилось подлинно разное, как черепах и птиц, так и акул.

Читатель не видит связи между первой и второй частью повествования. Куда делась религиозность мальчика? Как верующий-католик, он должен был просить о смирении, покорившись воле провидения. Как мусульманин обязывался соблюдать полагающиеся ритуалы, чего он не делал. А как индуист — сесть в позу лотоса и стать особо священной особой, не сдвинувшись с место до прибытия к берегу. Вместо этого Мартел позволил мальчику думать о выживании, разнообразно питаться, после впав в безумие, когда ему и привиделось всё, прежде автором рассказанное. Как привиделось и дальнейшее, вроде голоса в голове и плотоядного острова.

Оставалось свести повествование к правдоподобности. Ян Мартел предложил читателю ещё одну историю, как будто бы всё на самом деле происходило. Сможет ли читатель ей поверить? Проще представить, как мальчик, или лучше считать его за юношу шестнадцати лет, в силу определённых обстоятельств сам убил всех спасшихся, питаясь их мясом вплоть до достижения им мексиканского берега. Но именно о таком выжившие никогда не рассказывают, оставляя это тайной за семью печатями.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее

Писатель может быть о себе высокого мнения, придумать себе всякого, отказываясь воспринимать окружающую его действительность, требуя всё представлять иначе, нежели оно есть. Жюльен Грак был именно таким. Он отказывался признавать в литературе коммерческую составляющую. И когда его решили удостоить Гонкуровской премии, Жюльен Грак отказался от её получения. Мотивация была всё той же — он против коммерциализации литературы. Только уместно ли было говорить в таком духе именно о Гонкуровской премии? Если смотреть на произведения, выбираемые для награждения в прежние годы, то говорить об их коммерческой успешности практически не приходилось. А уж если смотреть далеко вперёд, то мало кто упомнит, что это были вообще за произведения, не говоря уже о писателях, её удостаивавшихся. Но это не говорит, будто Жюльен Грак написал произведение, ставящее его выше прочих. Отнюдь, вчитываясь в «Побережье Сирта», скорее впадёшь в уныние, сравнимое с восприятием трудов французских лауреатов времени режима Виши.

Не стоит искать в «Побережье Сирта» хоть что-то, кроме отсутствующего сюжета. Ничего не происходило, и не начнёт происходить, даже попытайся писатель в том убедить читателя. Да и представленная вниманию ситуация — невидаль. Представить два государства, расположенные на противоположных берегах, ведущие независимую друг от друга дипломатию, никак и ни при каких условиях не соприкасаясь столетиями. Такого не может быть в принципе. Какие государства не возьми, существовавшие и существующие в действительности, обязательно идёт какой-либо обмен. Жители таких государств если не воинственные, то хотя бы ведут торговые или мирские дела. Возьмите для внимания хоть Японию, закрывавшую свои границы, либо Китай, не пускавший европейцев далее портов. Полной взаимной изоляции всё равно не существовало. Грак предложил за данность именно то, что следовало бы назвать железным занавесом. Однако, может на протяжении нескольких лет, в крайнем случае — десятилетий, только не как в «Побережье Сирта» — более трёх сотен лет.

Скорее нужно говорить о недосказанности. Не просто произошёл контакт триста лет назад, после чего связи были тут же оборваны, а случилось нечто, не позволившее развивать диалог на уровне государств. Это можно воспринять отстранённо. Вот есть Жюльен Грак — противник коммерциализации литературы, а вот есть коммерческая литература — не считающая Грака своим противником. Так как Грак ввёл запрет, он живёт по своим принципам, не согласный на иное положение. Собственно, вообразив такую ситуацию, Грак создал на собственной основе два государства на противоположных берегах. Живущие там граки не идут на контакт, желая делать вид, будто есть только они, а живущих напротив них — не существует. О чём же тогда следовало повествовать? Был всё-таки один несознательный житель-грак, решившийся понять, почему всё сложилось таким образом. По мнению Жюльена Грака такой интерес мог привести к обострению отношений, после чего случится выяснение обстоятельств, когда одно положит конец другому.

К чему бы писатель не стремился подвести читателя — всё это пустое. Произведение наделено сугубо пустотой, пропитанное авторской философией. Нет в нём ничего, о чём следовало бы говорить по окончании Второй Мировой войны. Даже не скажешь, будто Жюльен Грак подводил читателя к осознанию разделения мира на два враждующих лагеря, где одна сторона отстаивает ценности капитализма, а другая — социализма. Вполне можно привести в пример «Татарскую пустыню» Дино Буццати, но там речь шла про войну, должную наконец случиться. Поэтому, кто бы о чём не говорил, Жюльен Грак написал о самом себе и о его борьбе за литературу, каковой она никогда не была и не будет.

Автор: Константин Трунин

» Читать далее