Tag Archives: сборник

Николай Лесков “Старые годы в селе Плодомасове” (1869)

Лесков Старые годы в селе Плодомасове

Проблемы современности не решаются заглядыванием в будущее, нужно смотреть в прошлое. Лесков теперь понял, куда следует обратить взор. Он представил читателю село Плодомасово в трёх очерках: “Боярин Никита Юрьевич”, “Боярыня Марфа Андреевна” и “Плодомасовские карлики”. Общего между ними мало, преобладает только идея зависимости человека от окружающих его обстоятельств.

Некогда в сельской местности случилась история с “Боярином Никитой Юрьевичем”. Обязан он был служить в армии, долгое проведя время в её рядах, покуда не опостылело ему с турками воевать, и не захотелось семью завести. Сбежал он со службы, али откупился, то в сюжете обязательно проявится. Важнее другое – какие порядки взялся наводить боярин по прибытии. Повёл он себя, как все персонажи русской литературы, с турками некогда воевавшие. Пришёл Никита Юрьевич домой и девушку себе определил, взяв её в дом, никого о том не спрашивая, особенно родителей будущей жены своей. К чему это могло привести? Бунтовщику наказание по бунту его. Так бы оно и оказалось, не вмешайся в повествование украденная невеста.

Версия Лескова примечательна отражением нрава Никиты Юрьевича. Тому всюду вода. Не дадут ему девушку, так он опозорит её, отдав поруганную. Знал бы боярин заранее, какой русские женщины нрав имеют. Не он украл, его похитили, о том не спросив. Да он ведь крал. И что с того? Не ему было решать, какой судьбы он достоин, ибо никак иначе случившаяся с ним история произойти не могла.

Очерк “Боярыня Марфа Андреевна” продолжает повествование. Никита Юрьевич умёт и оставит молодую вдову с малолетним сыном на руках. Пройдёт время, чадо повзрослеет и окажется в армии, а мать его продолжит жить в ожидании возвращения. А когда сын вернётся, повторится былое – сам себе невесту выберет. Снова крика будет немерено, опечалится от выбора Марфа Андреевна.

Где повторение сыновнего бунта, там зреет недовольство народное. Русские люди не любят долго терпеть несправедливое к ним отношение, непременно идя на противление власти, беды государю тем изложить желая. И случилось так, что весть пронесут через Плодомасово, гибель каждому помещику неся, сугубо грабежа имущества ради. Расскажет о том Лесков обязательно, сделав главной темой второго очерка.

Не молодцы добрые Пугачёва поддерживали. Не жизни лучшей они желали. Грабить им хотелось, чего не стеснялись, чужое себе присваивая. Требовалось показать, какими стойкими помещики были, насколько верны государю и за им от предков доставшее постоять готовы. Развернётся для читателя противостояние, выраженное в молчаливом приятии неизбежного, должного благом разрешиться. Кто силён, тот выстоит, а кто не готов к борьбе, тому смерть на роду написана. Выстоит ли Марфа Андреевна? Нельзя ей погибать, ибо неправильным то окажется решением.

Будет ли жизнь после бунта народного? Как не быть… Дети привыкли восставать на родителя, слуги – на господина. Как бы не складывалась действительность, торжество разума – вопрос времени. Не своим умом, так чужим придётся пользоваться. Пока же о России слов таких не скажешь – хватает разума адекватно оценивать потребности и соотносить с возможностями, дабы не во вред.

Очерк “Плодомасовские карлики” завершает цикл рассказов о селе Плодомасове. Нет в нём прежней историчности. Есть любопытный факт, повествующий о некоем карлике, забавном шутливостью. Любили императоры российские юродивых и их подобия при себе держать, потому оный представитель сей братии очень был по душе всем, кому с ним видеться приходилось. Пользы то от карлика – веселье, иного от него ждать не приходилось. Не в обиду потомкам, сугубо по фактическому к ним прежнему отношению.

Был плодомасовский карлик меньше всех в стране, за исключением карлицы, ростом на палец ниже. Лесков поведал читателю про их непростые взаимоотношения, крепко связанные с волею барынь, ими владевших. И как бы не жили они, всё равно померли давно уже, поэтому и сказ о них – дело временное, событие в Лету канувшее.

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть III” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Широта души Салтыкова всегда прощала простого человека, являвшегося в его глазах жертвой действующей политической системы. Верил ли сам Михаил в им рассказываемое? Не асоциальные личности отбывали наказание в исправительных учреждениях, а в основном мученики, аки агнцы божии, согласившиеся принять испытание за греховность человеческих побуждений. Но так и должно быть для истинного христианина, своей жизнью доказывающего право на рай после смерти, дабы быть по правую руку от Христа. Салтыков настолько категорично не смотрел на должное каждому бытие, он только порицал чиновничий аппарат, в нём одном видя причину страдания людей, принесённых в жертву обстоятельствам.

Само собой, есть “Талантливые натуры”, своей жизнью доказывающие право на проявление народной смекалки и хитрости, пусть и совершаемой по доброте сердечной. Это не отменяет преступности проделываемых ими мероприятий. Ежели не желает человек спокойно созерцать действительность, тогда он должен принять положенное ему наказание. Но Салтыков таковыми восхищается. Особо он выделил четверых, написав о каждом по очерку: “Корепанов”, “Лузгин”, “Владимир Константиныч Буеракин” и “Горехвастов”.

Предпоследний раздел называется “В остроге”. Михаил описывает истории, услышанные им в оном месте отбывания наказаний. Перед этим он обозначает отношение людей к арестантам вообще. Человек, попавший в заключение, становится в обществе подобием прокажённого. Хоть вина его и будет искуплена, полноправным он себя ощущать более никогда не сможет. Чтобы оное мнение подвергнуть сомнению, Салтыков привёл рассказы сомнительного содержания.

Допустим, отбывает наказание человек, зарубивший топором девушку. Поступил он так не зла ради, поскольку не стерпел её недоступности. С другими она позволяла вольности, ему же отказывала. Вроде бы и нет теперь вины на нём, как то пытается поведать Михаил, и всё равно сидеть данному человеку, словно он совершил осознанное преступление. Прочие проступки описываются в сходной манере. Выходил Салтыков из острога с ощущением опустошённости от российских законов. Читатель же видит в том мягкосердечие Михаила, слишком доверчивого для своего рода деятельности.

Закрывает “Губернские очерки” раздел “Казусные обстоятельства”. Салтыков продолжил оправдывать людей, приведя для лучшего понимания историю “Старец”, о человеке, что всегда уходил с насиженного места, когда туда приходили люди. Не мог он терпеть возводимые ими порядки, желая жить собственными представлениями о должном быть. Самое удивительное, люди стремились именно к нему, привлечённые его бытом, пока кому-то из них не приходила идея начинать менять хорошо устроенный уклад. Потому и уходил старец, не имея желания бороться, когда проще всё начать заново.

Воззрения Салтыкова становятся более понятными по очерку “Первый шаг”. Не мог Михаил в обвиняемом видеть виновного, так как у каждого преступления есть оправдывающие поступок мотивы. Понимавшие ход мыслей Салтыкова, говорили о нём, сравнивая с Макиавелли. Впрочем, говорить о применение сего повествования непосредственно к самому Салтыкову – неправильно. В продолжении истории от первого лица читателю представляется некий неизвестный персонаж, выросший в тяжёлых условиях и трудившийся в среде чиновников, подставлявших друг друга. Требуется понять, почему главный герой стремился оставаться честным, избегая любого нарушения закона. Сможет ли он преодолеть себя и не совершить первый шаг к моральному падению? Возможно ли, чтобы имея шанс получить взятку, он от неё отказался? И не съедят ли его за свойственные ему принципы? Угодные только ему и никому другому.

Вместо эпилога представлен очерк “Дорога”. Салтыков прощается с местом ссылки, возвращаясь домой. Он наконец-то примется за плодотворный литературный труд.

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть II” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Задав основную тему для очерков, Салтыков в дальнейшем позволил себе прочие сюжеты, обычно остающиеся без пристального внимания. В самом деле, так ли часто люди проявляют интерес к каликам божиим, богомольцам и проезжим, если их присутствие ничем не мешает? Михаил решил напомнить о их существовании, о чём в столице могли позабыть.

На страницах “Губернских очерков” рисуется “Общая картина”. Салтыков обозревает положение в деталях, дополняя повествование примерами, вроде историй отставного солдата Пименова и Пахомовны. Кто-то собрался пешком до Святых мест дойти, а кому-то и без дополнительных духовных подвигов ад мерещится. Всему определяется должный фон, служащий основой для рассказов о семействе Хрептюгиных и о госпоже Музовкиной.

После описания положения религии в провинции, Михаил допустил необходимость представить виденное им в качестве драматических сцен и монологов, собрав написанные пьесы в четвёртом разделе. Вполне логично видеть, что первое произведение “Просители” касается чиновничьей темы, к тому же с острым социальным подтекстом: в суд подаётся жалоба против еврея.

Пытаясь разбирать очерки Салтыкова, понимаешь, далее заглавных работ проявлять интерес не имеет смысла. Оставленные Михаилом наблюдения подойдут желающим узнать быт периферии, восполнив пробелы в знаниях. Однако, понимая особенность мировоззрения Салтыкова, можно получить ложное представление о былом. Излишне Михаил показывал действительность, выискивая и прославляя эпизоды человеческих недоразумений. Это не отменяет их существование, но выставляется таким образом, будто живущие на страницах персонажи воплощают собой привычных для России людей. Читателю словно приятно думать, насколько плохо всё кругом, как удачно это выразилось в прозе Салтыкова. И пока он думает так, окружающие его люди стараются тому соответствовать.

Нужно понимать и возраст Михаила. Вернулся он из ссылки будучи тридцатилетним. В нём ещё не сформировался негативизм, он лишь таил недовольство от происходящего в провинции. Потому его соображения, вроде честный тот, кто является бедным, высказанные в “Выгодной женитьбе”, являются предвестником жестокого высмеивания обыденности. Сам же Салтыков пишет монолог “Скука”, ощущая то же чувство, начинающее преобладать у читателя. “Губернские очерки”, изначально высмеивая, стали переходить на оправдательные ноты. Если к чему и была претензия у Михаила, то только к знакомому ему кругу исполняющих функции власти людей.

Пятый раздел “Праздники” совершенно не получился. Не умел Салтыков говорить о радости. А вот шестой раздел “Юродивые” выделился очерком “Надорванные”. Наконец-то Михаил показал собственную человечность, выступив перед читателем в виде лица, находящегося в сомнениях: действовать согласно закона или показать присущую ему человечность. Читатель хорошо его понимает. Салтыков должен решить, как поступить с задумавшими поджог крестьянами, решившимися на такой поступок из желания быть сосланными в Сибирь, где им позволят обвенчаться. От Михаила зависело, какое определить для них наказание. Сослать в Сибирь их он не мог, но прояви сочувствие, сделай для людей ими желаемое, как дальняя дорога обеспечена. Читатель обязательно задумается, насколько оправдано потворствовать делающим злое дело, добиваясь тем личной выгоды. С какой стороны на это посмотришь, с той и рассудишь.

Опять же, в Михаиле интерес просыпался, когда повествование касалось его непосредственных обязанностей, тогда как прочее оказывалось изложенным весьма посредственно. Что же он желал поведать читателю в очерках “Неумелые” и “Озорники”? Если и важное рассказывал, оно забывалось, достаточно было ознакомиться с теми же “Надорванными”, примечательными именно авторской нерешительностью. Ведь читатель должен сам решать, кому следует довериться, без писательского на то указания.

» Read more

Михаил Салтыков-Щедрин “Губернские очерки. Часть I” (1856-57)

Салтыков Щедрин Губернские очерки

Сосланный в Вятку, Михаил Салтыков не вёл литературную деятельность. Он собирал материал, которым начал делиться с “Русским вестником” в 1856 году. Цикл наблюдений получил название “Губернских очерков”. Будучи объединённым в одно издание, был разделён на девять разделов. “Прошлые времена” и “Мои знакомцы” стали проводниками в мир провинции, приковав внимание столичного читателя к быту ставших далёкими для него проблем.

Далёкими проблемы стали из-за их удалённости. В самой столице сохранялись точно такие же порядки. Но в губерниях, далеко располагающихся от монаршего внимания, происходил подлинный беспредел. Салтыков мог оный лично наблюдать, если не приукрашивал действительность. Огорошить обывателя у него получилось двумя рассказами от лица подьячего, видевшего творимые чиновниками самоуправства.

Причина начала публикации откровенных рассказов объясняется не столько чувством безысходности Салтыкова и его желанием высказаться о наболевшем, сколько смертью Николая I за год до того. Ежели ранее за незначительное свободомыслие ссылали на поселение, как то уже однажды случилось с Михаилом, то теперь в стране позволялось открыто высказывать недовольство.

Только время идёт, а российский чиновник не меняется. Оный сложился задолго до того, как о том хотелось бы думать. Более можно сказать, чиновник в любой стране старается найти выгоду прежде всего для себя, поэтому нет смысла заниматься самобичеванием. Винить следует человека вообще, склонного допускать наплевательское отношение к работе, используя её для реализации собственных потребностей. И если кому-то достаётся место начальника, редкий народный избранник не станет пользоваться даваемыми им преимуществами.

Вот и у Салтыкова на страницах “Прошлых времён” показываются наиболее вопиющие случаи, имевшие некогда хождение и в ином виде встречающиеся сейчас. Например, чиновники могли проиграться в карты, восполняя убывшие средства за счёт населения, устраивая дополнительные поборы, якобы на нужды царя. При этом понятно, если о таковой деятельности чиновников кто прознает, тогда не сносить им головы. Поэтому о завтрашнем дне действующие лица очерков Салтыкова не думают, главное в настоящий момент удовлетворить возникшие прихоти.

Находчивым везде даётся дорога. В тексте приводится случай практически честного отъёма денег у людей, не желавших участвовать в качестве понятных при осмотре трупа. Русский человек оставался крайне впечатлительным, из-за чего готов откупиться, лишь бы не присутствовать на столь неприятной для него процедуре. Знавшие о том чиновники не чурались собирать плату за отказ от участия в оном мероприятии. Надо ли говорить, что если преступник имел возможность оплатить “невнимательность” чиновников, то он так и делал? Остаётся предполагать, каких мер потребовал Александр II для проверки информации, ставшей известной благодаря стараниям Салтыкова. Видимо, слетело много чиновничьих голов, либо множество оных ещё больше озолотилось, так как на взятки вышестоящим деньги собирались всё с того же населения.

Очерки “Обманутый подпоручик”, “Порфирий Петрович”, “Княжна Анна Львовна” и “Приятное семейство” составили второй раздел. Это скорее сплетни, коими Салтыков решил поделиться с читателем. Ими он разбавил первоначально сообщённый негатив, показав, будто бы и в провинции живут стоящие люди, достойные не порицания, а всяческого уважения.

Некоторые наблюдения Салтыкова кажутся занимательными. Например, хороший человек пьёт водку по той причине, что ему в организме её не хватает, а в плохом её итак переизбыток. Есть в губернии люди, обходящиеся без взяток и решающие проблемы за счёт умения находить подход к населению. Некоторым дамам за тридцать не помешало бы мужа завести, взамен умершего, дабы зазря не пропадали.

Одно сказать можно точно – категоричность заявлений допустима, если будут приводиться примеры обратных человеческих поступков. Дав представление о людях без совести, покажи человека с высокой моралью. Салтыков так и поступил. Но читатель видит более отрицательные примеры, уже серьёзно не воспринимая возможность существования действительно благородных человеческих качеств.

» Read more

Михаил Булгаков “Дьяволиада” и сочинения 1924 (январь-март)

Булгаков Дьяволиада

Подойдём к пониманию творчества Булгакова в 1924 году с его непритязающей ни на что повести “Дьяволиада”. Сам Михаил лестно о ней не отзывался, поэтому не следует искать в повествовании сверх сообщённого автором. Ясно другое – первое относительно крупное произведение вышло комом. Осветить бюрократизм краше, чем это было сделано в “Похождениях Чичикова” не получилось. Пусть главный герой оказался зависимым от обстоятельств человеком, стремился с ними справиться и в итоге сошёл с ума от навязчивых мыслей, с толком Булгаков об этом рассказать так и не смог.

Думается, стоит винить творческий кризис, поразивший Михаила. Несмотря на сотрудничество с “Гудком”, нащупать интересные сюжеты не получалось. Вплоть до марта Булгаков старался создавать очерки, почти не сообщая ничего оригинального. Может быть причина заключалась в необходимости писать вне зависимости от обстоятельств, поскольку требовалось предоставлять определённое количество материала для очередного выпуска издания. Остаётся просто перечислить сии статьи: “Сильнодействующее средство”, “Спектакль в Петушках”, “Как он сошел с ума”, “Часы жизни и смерти”, “Геркулесовы подвиги светлой памяти брандмейстера Назарова”, “Торговый дом на колёсах”, “Просвещение с кровопролитием”.

Исключением стал художественно обработанной очерк “Электрическая лекция”. Булгаков критически отнёсся к преподавательскому составу учебных учреждений, особенно в даваемых студентам знаниях. Разве может ученик знать больше учителя, смея обвинять того в плохом знании предмета? Это вполне допустимо. Осталось донести такую мысль до читателя, что Михаил и сделал.

В январе Булгаков сотрудничал с “Вечерней Москвой”, предложив для публикации рассказ “Серия ноль шесть №0660243″. Что будет, если человек выиграет в лотерею пятьдесят тысяч рублей? Полёт фантазии обеспечен. Допустимо тратить на своё усмотрение, куда бы не пожелала душа. Разумеется, для острастки сих мечтаний нужно продемонстрировать реалии советского государства, внеся в повествование горькую порцию правды. Кажется, в Булгакове начал пробуждаться мастер таинственных историй, должных переродиться сперва в фантастические произведения, а после в подлинно мистические.

Для издания “Железнодорожник” в начале 1924 года Булгаков написал очерк “Воспоминание”, поделившись своей или чьей-то другой историей. Её суть в том, что приехав в Москву, молодой человек желал прописаться на жилплощади друга и встретил сопротивление надзорного органа, логику которого он не был в состоянии переспорить. Помочь мог лично товарищ Ленин! Но добиться встречи с Лениным из-за такой мелочи кажется небывалой вещью. Может быть получится добиться внимания Крупской? Это такая же небывалая вещь, только кажущаяся более реальной. И ведь у героя повествования всё получится. Мистика? Иногда всё-таки случается чудо без находящихся за гранью понимания материй.

Под конец марта Михаил вернулся к работе с газетой “Накануне”, поделившись с изданием текстом очерка “Белобрысова книжка”, продолжая серию не самых удачных творений. Благодаря краткости, Булгаков мог рассчитывать на публикацию, позволяя средствам массовой информации заполнять пустующие полосы. Иначе нельзя объяснить, каким образом в печать шёл создаваемый им массив мысленных форм, должный быть забытым, не стань впоследствии Михаил обладателем столь громкого имени, что ныне считается недопустимым обходить вниманием всё им созданное.

Для “Бакинского рабочего” Булгаков вспомнил о проблемах с заселением и регистрацией, написав очерк “Бурнаковский племянник”. О наболевшем допускается говорить постоянно, порою без добавления дополнительных деталей. Чаще требуется настойчиво и однообразном о чём-то рассказывать, чтобы тебя услышали, иначе останешься подобием обезвоженного гласа в полной оазисов пустыне.

Как писатель Михаил почти сформировался, осталось начать творить нетленное – опыта он уже набрался.

» Read more

Михаил Булгаков — Сочинения 1923 (август-декабрь)

Булгаков Том I

В августе и сентябре Булгаков писал исключительно для газеты “Накануне”. Из-под его пера вышли очерки “Шансон д’Этэ”, “День нашей жизни”, “Псалом” и “Золотистый город”. Краткая форма побеждала крупную, позволяя с сарказмом относиться к происходящему и не давая читателю возможности серьёзно задумываться о имеющем место в действительности. Но темы Михаил выбирал самые примечательные, которым нельзя отказать в праве на вечное их обсуждение. Например, свойственное русским стремление всего бояться, если есть малейший слух, что за это наказывают, или повальный исход людей на дачи в свободное от работы время.

Одновременно с этим Булгаков опробовал манеру изложения ранних советских писателей, любивших наполнять действие эмоциональными криками толпы, представители которой остаются для читателя безликими. Под думы об этом Михаил собирался начать новую жизнь, к чему он так старательно стремился весь прошлый год. Хорошо, что стремление реализовывалось не за счёт творчества, иначе быть прозе Булгакова забытой, как то случилось с основной массой произведений тех лет.

Не чужд был Булгаков и понимания отцовских чувств. Повествуя аллегорически, либо рассказав известный ему случай, Михаил дал читателю представление о ребёнке, оставшемся без родителя. Как такой чудесный мальчик мог быть брошен? Вопрошает со страниц “Псалома” Булгаков. Учитывая верную подачу материала, Михаил скорее всего опирался на с кем-то происходившее, чем он сам лично был заворожён. А может данный мальчик желал прикипеть лично к нему? Так или иначе, Булгаков на мгновение отвернулся от реальности, поддавшись влиянию обыкновенных человеческих чувств.

Личное должно оставаться личным, так как читателя интересует мнение о настоящем, написанное хотя бы малость осведомлёнными в том людьми. Цикл из тринадцати заметок “Золотистый город” закрыл сотрудничество Михаила с газетой “Накануне” в 1923 году. О чём писать? Булгаков писал о свиньях, разделении Москвы на много- и одноэтажную, о цветнике в виде изображения Ленина, об узбеках и прочем, чего касался его взгляд.

С 17 октября начинается плодотворное сотрудничество с “Гудком”. В очерке “Беспокойная поездка” рассказчик поведал, как он не может доехать до Ростова из-за каждые десять минут высаживаемых с поезда зайцев. Россия – не Америка, тут могут и обслуживающий персонал во время движения скинуть, посему бороться приходится во избежании подобных инцидентов. С другой стороны, означенная проблема, доставив неприятности, обернулась удачей для Булгакова, наконец-то обретшего стабильное место для публикации заметок.

После Михаил написал “Тайны Мадридского Двора” и “Ноября 7-го дня”, предварив ими очерк-расследование “Как разбился Бузыгин”. В тексте были размещены телеграммы и сообщения разного рода, подводящие читателя к пониманию того, что Бузыгин не должен был разбиться, но, по сложившей в России традиции, пока нечто ожидаемое ожидаемо не случится, требуется дождаться, пока оное случится, дабы принять меры для предотвращения подобного в будущем. Для закрепления материала Булгаков дополнительно написал очерк “Лестница в рай”.

“Гудок”, воспринимаемый узкоспециализированным журналом, отныне становился для Михаила площадкой для сообщений обо всём, в том числе и о происшествиях различной степени важности, как то стало понятно по описанию смертельного случая с Бузыгиным. Поэтому очерк “Налёт” не вызывает нареканий, хоть Булгаков и описывает чувства пострадавшего от противоправных действий, сопроводив повествование описанием мучений раненых и обнаружения убитых.

В том же 1923 году Михаил сотрудничал с изданием “Дрезина”, опубликовав в нём два очерка: “Остерегайтесь подделок!” и “Арифметика”. Денежный вопрос волновал Булгакова не вследствие тяжёлого финансового положения, а более из-за того, что постоянно возрастающее количество нулей на банкнотах ничего хорошего на самом деле не означает.

» Read more

Михаил Булгаков — Сочинения 1923 (февраль-июль)

Булгаков Том I

Обилие публицистических работ Булгакова можно встретить в двух газетах “Накануне” и “Гудок”. Если “Накануне” уже стала для Михаила основной площадкой, то “Гудок” ещё нет: в феврале 1923 года была опубликована первая заметка и последовал перерыв до октября. В этой заметке, названной “В театре Зимина”, Булгаков написал, как он прежде всего увидел Калинина, а всё остальное в том повествовании осталось для читателя вторичным.

В первой половине сего года в газете “Накануне” размещены следующие произведения: “Сорок сороков”, “Под стеклянным небом”, “Московские сцены”, “Бенефис лорда Керзона”, “Путевые заметки. Скорый №7: Москва – Одесса”, “Комаровское дело”, “Киев-город”, “Самоцветный быт” и “Самогонное озеро”. Надо сразу заметить, Булгаков всё более переходит на крайне короткие заметки, которые допустимо приравнять к анекдотическим ситуациям, поэтому он объединял их в группы, дабы статьи выглядели весомей.

“Собачье сердце” Михаил напишет через несколько лет, но уже сейчас он нарабатывал материал, описывая примечательную московскую действительность. Москва дышала и менялась, нэпманы продолжали процветать, а простой люд задыхался на отпущенных им шестнадцати аршинах, на которые пытались постоянно кого-то подселить. Оставалось идти на хитрость, лишь бы не лишиться поистине драгоценной жилой площади.

Один раз Булгаков описал суд, разбиравший дело маньяков. Булгаков не понимал, как таких чудовищ носит земля. Может Михаил действительно так считал, или уже забыл, о чём писал в 1919 году? Он же через две недели напишет воспоминания о Киеве 1917 года, где расскажет о горящем доме, вывесках на украинском языке и о Петлюре, не сумевшем ни в одной из четырёх попыток взять город. Ещё Булгаков выскажет утверждение про пристрастие москвичей к американскому, тогда как киевляне оным не обладают.

Прочее, опубликованное в “Накануне”, носит развлекательный характер, интересный сугубо при разбирательстве в случае существенной на то надобности.

В “Петроградской правде” Булгаков рассказал “Китайскую историю”. Ныне китайцы почти никак не воспринимаются, если речь касается событий гражданской войны, тогда как в те времена они проживали на территории России в довольно большом количестве. Именовали их тогда ходя, благодаря особенностям китайской речи и торговле вразнос. Булгаков отдаёт дань уважения храбрости этого народа, честно и до последнего сражавшегося за Красную армию, не оставляя позиций. Смерть сломит главного героя, пронзённого штыками юнкеров, но поведать о том непременно стоило, дабы в будущем избегали презрения или подобия данного чувства.

В “Голосе работника просвещения” Булгаков разместил три заметки по профилю издания: “Каэнпе и Капе”, “1-я детская коммуна”, “Птицы в мансарде”. Или Михаил всё-таки пересмотрел представления о новой власти, либо стал серьёзно относиться к стремлению советского государства вырастить достойное страны поколение. На глазах читателя проводится отбор кандидатов на должности учителей и воспитателей. Это не так трудно, если не отсеивать многочисленную массу желающих работать, почти не представлявших, что значит обучать детей.

Примером Михаил ставит 1-ю детскую коммуну, организованную и управляемую детьми. Если бы подобные дети выросли и продолжили жить по установленным ими правилам, процветать стране в веках. Удивительно наблюдать, как обычно склонные к агрессии в отношении самих себя, молодые люди живут по общим принципам, избегая проявлений индивидуализма.

Однако, в дошедших до нас заметках Булгакова есть произведение без проставленной даты “В школе городка III Интернационала”. Тут уже нет чаяний о будущем поколении: дети учатся в холодных помещениях, стоит думать, что к тому же недоедают и получают знания не в требуемом объёме. Михаил лишь замечает, как таких детей скорее съест туберкулёз, поскольку забота должна быть не только на словах. Видимо, и не только в виде заметок о том, как всё хорошо, когда реальность не соответствует сообщаемой периодическими изданиями реальности.

» Read more

Михаил Булгаков – Сочинения 1919-22

Булгаков Том I

Трагедия Булгакова объясняется за счёт неверно выбранной стороны в переломный момент. Не желая принимать власть большевиков, Михаил с 1919 года обличал методы красных, о чём откровенно писал публицистические заметки. Так одним из первых его литературных трудов стала статья “Грядущие перспективы”, опубликованная в ноябрьском выпуске газеты “Грозный”. Булгаков призывал снова поднять страну на ноги, осуждал осевших в Москве политических деятелей и вмешивался в и без того сложное понимание подковёрной борьбы тогдашних лидеров.

В том же 1919 году, но ещё летом, Михаил позволил себе открыть глаза современникам на зверства большевиков, опубликовав в “Киевском эхо” статью под названием “Советская инквизиция”. Булгакову казалось странным, что убивая безвинных людей, порою для круглой цифры в отчёте, сия информация оставалась без внимания общественности. И людей не просто расстреливали, над ними в прямом смысле издевались, например стреляя в голову в упор разрывными патронами, дабы обезобразить лица убитых. Сложность времени Михаил не принимал за оправдание. Он желал видеть гуманность там, где требовалась борьба без принципов, лишь бы обеспечить победу.

Приверженность сим мыслям Булгаков сохранит и в следующие годы, а может не изменит им до конца жизни. В январе 1920 года в “Кавказской газете” он публикует статью “В кафе”, снова обличая советскую действительность. А в апреле 1921 года, опять во владикавказской газете, только теперь в “Коммунисте” Михаил опубликовал первое художественное произведение, дав ему название “Неделя просвещения”.

Что желали солдаты Красной армии? Разумеется, они хотели посещать увеселительные учреждения, вроде цирка. Начальство смотрело иначе – людей требовалось просвещать. Лучше театра для того ничего не существует. На представления допускались безграмотные, тогда как грамотным дозволяли посещать цирк. Несправедливость? Отнюдь! Наперекор желаниям шло начальство, проявляя заботу о нравах населения. Ведь допусти солдат в цирк, то цирк выльется на улицы. А отправь солдат в театр, тогда улицы наполнятся возвышенными чувствами. Посему начальство и решило – настало время просвещать населения, хотя бы на одну неделю.

Булгаков в прежней мере выразил протест советской власти, но уже не такой категорический. Наконец-то он понял, как надо воздействовать на читателя, не прибегая к прямому обличению. Нужно самому ощутить принадлежность к угнетаемым, дабы изнутри показывать тяжёлое положение нового режима. И нет ничего лучше, чем представить обыкновенного человека со свойственными ему желаниями. “Неделя просвещения” стала уроком и для Михаила. Как безграмотному проще сделаться грамотным, получая таким образом доступ в цирк, так и Булгакову проще смириться с происходящим, становясь благодаря этому достойным нового общества членом.

В 1922 году Булгаков в Москве. С какими трудностями он тогда столкнулся, он рассказал в “Записках на манжетах”. Пропев осуждение бюрократизму, действующему вне зависимости от любой власти, Михаил принялся наблюдать за происходящим в столице. Не сказать, чтобы он радовался происходящим переменам, с которыми ему всё равно приходилось мириться. Допустим, Булгаков видел проекты, остававшиеся на бумаге, зато получавшие широкий резонанс, вроде “Рабочего города-сада”, о чём он рассказал в газете “Рабочий”, поместив заметку как бы по теме периодического издания.

Тот же 1922 год – это начало сотрудничества с эмигрантской газетой “Накануне”, публиковавшейся в Берлине. Именно в ней Булгаков дебютировал с циклом заметок “Записки на манжетах”, опубликованные в России спустя год. Размещать заметки в “Накануне” было проще, поскольку не требовалось подходить под формат, а публиковать именно то, что интересовало в первую очередь его самого, то есть наблюдения за происходящим.

“Москва краснокаменная” и “Похождения Чичикова” – советские реалии без красивого обрамления. Умер патриарх Никон, слова сокращаются и приближаются к виду аббревиатур, в Москве повсюду трупы отощавших до состояния скелетов людей. Всё это тогда, когда активно жируют нэпманы, извлекающие прибыль едва ли не из воздуха. Кому-то всё это кажется знакомым, да не всякая история повторяется, порою не допуская уничтожения деятельности нэпманов, мешающих добиться равного для всех в стране благосостояния. Вроде миллиарды в наличии, но деньги растворяется в безвестности.

Булгаков не забывал о медицинской тематике, вспомнив о собственной службе на Кавказе. В журнале “Рупор” был опубликован цикл заметок от первого лица “Необыкновенные приключения доктора”, рассказанные будто на основании доставшихся автору статьи записок. Проницательный читатель понимает, тем самым Михаил не хотел указывать на собственную личность, снимая любые возможные к нему упрёки впоследствии. Впрочем, основным содержанием приключений стало постоянное напоминание, что написавший их доктор не Лермонтов, его не пленяют горные вершины и реки, а сам он если и имеет некое чувство, то имя такому чувству – скука.

Любопытным наблюдением Булгакова стал рассказ “Спиритический сеанс”. Группа людей вызвала ответить на их вопросы не кого нибудь, а императора Наполеона, приставая к некогда великому человеку с проблемами бытового характера. Станет ли отвечать им Наполеон? Михаил в этом усомнился, дав единственно допустимый адекватный ответ.

В издании “Москва” и в “Красном журнале для всех” Михаил дал представление советским гражданам о том, что они итак понимали самостоятельно, и к удивлению читателя – понимал сам Булгаков. Статья “Торговый ренессанс” окрасила Москву яркими цветами: жизнь налаживается, буквы на вывесках согласно реформе, новая экономическая политика даёт ожидаемые от неё результаты. А вот в очерке “N13. Дом Эльпит-Рабкоммуна” такого же позитивного мышления не было – всё связанное с инициативой непосредственно населения потерпело жестокий крах, приведя к смерти людей.

Остальные произведения Булгаков опубликовал в газете “Накануне”: “Красная корона”, “В ночь на 3-е число”, “Столица в блокноте” и “Чаша жизни”. Читатель видит, как стремился Михаил работать в жанре художественной литературы, и как плохо ему удавались первые рассказы, если они не касаются злободневных тем. Внимать приходится повествованию от лица психически больного человека и от лица человека, ожидающего вторжения в Киев Петлюры.

Не переставала Булгакова беспокоить проблема нэпманов, легко зарабатывавших и легко тративших, попадая от того на судебную скамью за нецелесообразный расход денежных ресурсов. Таким сюжетом Михаил поделился с читателем 31 декабря 1922 года.

Свой интерес заслуживает цикл очерков “Столица в блокноте”, получивший продолжение в следующем 1923 году. Булгаков не скрывал пренебрежения, кратко рассказав о гнилой интеллигенции, как доктор не чурается работы грузчика, более для него доходной. Поведал и о неприятии пристрастия русских к семечкам, противных всюду оставляемой шелухой. Подивился благообразному мальчику, отличному от сверстников тем, что он не кричит и ничего не продаёт. Ужаснулся штрафам за курение в двадцать миллионов рублей. И добавил о неприятии творчества футуристов, пожелав им родиться в XXI веке, когда публика созреет для понимания ими делаемого.

» Read more

Александр Куприн — Рассказы 1912-14

Куприн Рассказы

Для Куприна 1912 год это “Путешественники” и “Травка”. Все силы ушли на что-то другое, возможно на “Жидкое солнце”, изданное в начале 1913 года, или на очерки о посещении Франции. Описание природы соседствовало с буйством человеческой фантазии. И вот последовал рассказ “Чёрная молния”, как переплетение размышлений о настоящем и об ожидающем человека будущем. Название Куприн позаимствовал у Максима Горького из “Песни о буревестнике”, где птица была чёрной молнии подобна.

Находясь на природе, каких только дум не придёт в голову. Например, о необходимости сохранения лесов, о пользе деревьев, о густоте посадок, дабы враг заблудился. Да о том следует ли говорить, когда лес рубится в промышленных масштабах и вывозится за границу? Если не про лес говорить, тогда про писателей. Конечно, писатели-современники каждым поколением принимаются за вырожденцев. Обоснование? Для Куприна оно показательно тем, что за перо всё чаще берутся разночинцы, не сохраняющие в литературе должных быть ей свойственных благородных черт. Странный упрёк со стороны Александра, тогда как он сам готовился дописать “Яму”.

Неосторожные чаще других тонут в болоте, сами осознавая, насколько шаткое их положение. Для этого не требуется разбираться, существует ли чёрная молния в действительности. Хоть о “Медведях” пиши, хоть про смерть Льва Толстого вспоминай. Всё равно человек живёт так, чтобы никто ему не смог помочь. Увязнув по шею, зачем кричать о помощи?

Другим произведением 1913 года стал рассказ “Анафема”. Куприн не просто гнал главного героя повествования в болото, он старался извлечь ясность. Коли священник, любящий читать и уважающий писательскую братию, так отчего должен кого-то выделять, ежели все хороши? Водки выпить для звучности голоса и пропеть за здравие, либо за упокой. Прочитал он на ночь книгу Толстого и дюже полюбился ему автор. Да к утру весть – умер Толстой. Что делать священнику? Объявить бунт и воздать умершему, как достойному человеку, или поддержать позицию церкви, выступив с осуждением? Тяжёлый выбор требовал срочного решения. Зачем идти против устоявшейся системы, когда лучше придерживаться её, обеспечивая тем покой? Не бывать такому – всякий должен иметь право на личное мнение.

Непростой год вышел для Александра. Своим творчеством он стремился задеть чувства читателя, вызвав его на диалог. Напомнив о ситуации с Толстым, Куприн пошёл дальше, написав переполненный аллегорическим содержанием рассказ “Слоновья прогулка”. Общество оказалось представленным в истинном свете, излишне надуманно относящимся к действительности. Для него, что слон, что крыса: всё едино. Ежели человек пожелает видеть для себя опасность, он её увидит везде, и будет действовать так, дабы её устранить. Пусть слон всего лишь пытался показать, что ему неуютно находиться в одной клетке с кроликами или ему неприятно сидеть на цепи. Всё будет принято за агрессию, стоит кому-то заявить об ином мнении.

Почему наглядное в одном, не замечается в другом? Куприн показал глупость общих установок, противных проявлению индивидуальных устремлений. Нежелание слышать отличное от своего мнения сводит мирную жизнь к росту противоречий. Доказать правоту такого суждения осталось ещё одним рассказом, названным “Светлый конец”.

Человек, живя на своё усмотрение, перед смертью пытается найти виноватого, из-за кого ему предстоит испустить дух. А кого винить, как не врачей? Герой рассказа не чурался дуэлей и вот оказался серьёзно ранен. Конец его близко, но он желает продолжать жить. Дарованные ему часы жизни он не готов принять, желая никак не меньше остатка отпущенного ему до дуэли здоровьем срока. Будучи обречённым, человек всё равно не смирился с действительностью, он продолжал искать новых врагов, находя их в лице медицинского персонала. Что ему ещё оставалось? Как всегда – плюнуть на всех.

С января по апрель 1914 года Куприн написал пять рассказов: “Капитан”, “Винная бочка”, “В медвежьем углу”, “Святая ложь” и “Брикки”. Начав с бунта русских моряков на иностранном судне, Александр закончил повествованием о собаке весёлого нрава, что на всех кидалась. Памятуя о следом начавшейся Первой Мировой войне и вступлении в неё России, после объявления ей войны Германией в августе, с особым взглядом смотришь на содержание написанных в преддверии этого произведений.

Открытое море, штиль, голод, ожидание худшего: всё провоцирует людей на отчаянные меры. Все понимают, что нужно держаться, не будет толку от бунта. Но кто убережёт людей от восстания, когда им ничего другого не остаётся, кроме именно такой последней надежды на благополучный исход? Вроде бы не весёлая собака Брикки, но лучше ситуация не станет. Наглость возобладает. Да вот кругом море, светлая голова на плечах капитана, помочь сможет самообладание. Кто смирит буйный нрав, тот и сумеет выжить.

К концу года Куприн сумел написал ещё один рассказ “Сны”. Александр размышлял о полётах, как о них мечтал человек с древнейших времён, хотя за десять месяцев до того повествовал о бочке, в которую пытаются пролезть пьяные туристы, безнадёжно в ней застревая. Действительно, стремясь иметь крылья, чтобы воспарить, человек зажат, поскольку не умеет распределить планомерное движение к намеченной цели. Поэтому ему не удаётся взлететь, ибо втыкаться требовалось в небо, а не утыкаться носом в сторону земли.

» Read more

Александр Куприн — Рассказы 1910-11

Куприн Рассказы

“Яме” дан ход, получены отрицательные отклики. Куприн испытывает давление масс, резко его осуждавших за откровенность. Настроение Александра должно было упасть, а творческая активность снижена. Поэтому “Яма” отправилась в долгий ящик, уступив место прочим размышлениям. Почему бы не отвлечь внимание читателя жизнеописанием подобия Щелкунчика в рассказе “Бедный принц”? Но как же низко предаваться подобным сказаниям, осознавая необходимость говорить правду о жизни, излишне не поддаваясь фантазиям и не скрывать действительно происходящее.

Неужели всё так плохо обстоит с публичными домами в России? Да и проституток почему нельзя считать за людей? Чем они хуже? Понятно, делаемая ими работа – специфический труд, обязанный вызывать нарекание. Однако, если они не падшие создания, тогда разве допустимо относиться к ним категорично? Необязательно им постоянно находиться в публичных домах, позволительно снимать комнату в доме, как то предложил понять читателю Куприн в рассказе “По-семейному”. Никакого отторжения, все обитателя спокойны и довольны происходящим. Соседствующая с ними проститутка не вызывает нареканий. Чем не повод после такого сюжета продолжить работу над “Ямой”?

А вот рассказ “Леночка”. Старый человек путешествует, он встречает равную ему по годам женщину, почти узнавая её. Кто она? Нельзя того установить, но они точно были раньше знакомы. Куприн к тому и склонял читателя, чтобы он понял, как быстро проходит жизнь, наполняя сознание множеством моментов, не позволяя забыть самые волнительные из них. Нет, встреченная человеком женщина не придерживалась лёгкого поведения, но была молода и оказывалась не прочь совершать безумства, в том числе и любовные. Жизнь не щадит молодых, заставляя принимать не те решения, которые на самом деле необходимы. Как удивительно, спустя годы, находить приятное в беседе с тем, кого прежде ненавидел или просто не переносил на дух.

Людям присуще двоемыслие, если смотреть на представления о происходящем вчера и сегодня. Когда-то иное, ныне воспринимается иначе, так было и будет. Человеку не дано справиться со свойственной ему изменчивостью. Взрослея, каждый начинает под другим углом воспринимать прежнее. Допустим, “Попрыгунья стрекоза” из басни Крылова первоначально не вызывает того набора дум, обязанных появиться после. Сперва концентрация внимания касается происходящего, тогда как позже человеку не хватает рамок произведения, и он начинает искать, относительно чего это можно применить в обыденности.

Мысли Куприна на счёт басни оказываются уникальными. Александр осознал это, когда увидел уровень восприятия текста людьми. Оказывается, в России существует два слоя людей: один – необразованный и беззаботный, второй – его противоположность. Получается, первый смеётся над басней, принимая её за шутку, а другой – размышляет над ситуацией, почему он понимает суть происходящего вокруг стрекозы, тогда как лишённый образования на то не способен. Конечно, предполагать такое возможно, как и развивать подобное соображение дальше, только не притянуто ли будет за уши?

Ещё два рассказа написаны в 1910 году: “Искушение” и “В клетке зверя”. Об удавах предлагается не говорить.

1911 год это: “Гранатовый браслет”, “Королевский парк”, “Телеграфист”, “Белая акация” и “Начальница тяги”. Как уже известно, “Гранатовый браслет” – вариация Куприна об одной произошедшей в действительности истории. Что тогда представляют остальные произведения сего года?

Тут две фантазии: “Королевский парк” и “Телеграфист”. Куприн периодически писал фантастические произведения, никак не находя сюжета для раскрытия его в большей форме, как то случится в следующим году с “Жидким солнцем”. Пока Александр размышляет о XXVI веке, когда все расы сольются в одну, а также о более близком времени, понимая, как стремительно прогрессируют знания человека. Куприн предсказал возможность общения за пятьсот тысяч километров, видя собеседника перед собой. Действительно, так обязательно произойдёт.

Кажется, за подобными размышлениями Александр забыл описывать сущность человека, стремящегося быть неуживчивым. И вот он написал “Белую акацию”, желая тем устранить всё ему мешающее, завуалировав это цветением растения, которое всем нравится, но сводит главного героя повествования с ума. Лучше извести и не испытывать широкого спектра чувств, нежели терпеть влечение, так плохо сказывающееся на самочувствии.

Осталось упомянуть о двух в меру добрых рассказах: “Наташка” и “Начальница тяги”. Куприн умеет заурядный сюжет представить в виде уютной истории, какими бы последствиями она не заканчивалась для действующих лиц. Их могли пригласить на разговение, мило улыбаясь, а могли выставить из купе, невзирая на заранее купленный билет. Нужно внимательнее относиться к людям, какими бы они не являлись в действительности. Ежели предлагается составить приятную компанию, то нельзя отказываться, а если открыто хамят – значит тому человеку есть чего опасаться.

Совсем скоро хамящих станет излишне много, посему не нужно торопить события.

» Read more

1 2 3 20